Обложка

Случайная вакансия

The Casual Vacancy

2013

Посвящается Нилу

Часть первая

6.11 Случайная вакансия считается открытой:

(а) если член местного совета не заявляет о принятии своих полномочий в течение установленного срока, или

(б) если от него поступает уведомление о сложении своих полномочий, или

(в) по факту его смерти…

Чарльз Арнольд-Бейкер
Организация работы местного совета
7-е изд.

Воскресенье

Барри Фейрбразер не хотел ехать в ресторан. С вечера пятницы его мучила головная боль; он даже не был уверен, что сумеет в срок завершить статью для местной газеты.

Однако за обедом жена держалась слегка натянуто и отчуждённо, из чего Барри сделал вывод, что поздравительной открытки к их годовщине свадьбы не хватило, чтобы загладить его преступное уединение в кабинете. Вину его усугубляло то, что писал он о Кристал, которую Мэри терпеть не могла, хотя изображала обратное.

— Мэри, хочу пригласить тебя на ужин, — солгал он, чтобы растопить лёд. — Девятнадцать лет, дети мои! Девятнадцать лет, а ваша мама только хорошеет.

Смягчившись, Мэри заулыбалась, и Барри, чтобы не ехать слишком далеко, позвонил в ресторан гольф-клуба, где всегда были свободные столики. В малом он старался потакать жене, потому как понял, прожив с нею без малого два десятка лет, что в главном часто её огорчает. Разумеется, без злого умысла. Просто у них были совершенно разные представления о жизненных приоритетах.

Все четверо детей Барри и Мэри уже вышли из того возраста, когда им требовалась няня. Он несколько раз сказал «до свидания», но они не отрывались от телевизора, и только самый младший, Деклан, обернулся и помахал.

Головная боль всё так же стучала за ухом, когда Барри задним ходом вывел машину на проезжую часть и взял курс через живописный городок Пэгфорд, где они поселились сразу после свадьбы. Миновав идущую под откос улицу Чёрч-роу, на которой стояли викторианские особняки во всей своей красе и солидности, он свернул за угол возле псевдоготической церкви, где его дочки-близняшки когда-то выступали в спектакле «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов»[1], а дальше — через Центральную площадь, откуда открывался вид на тёмный скелет главной достопримечательности — стоящего на высоком холме разрушенного аббатства, устремлённого к лиловому небу.

Пока Барри крутил руль, вписываясь в знакомые повороты, все его мысли были о тех недочётах, без которых, конечно же, не обошлась законченная второпях статья, только что отправленная по электронной почте в газету «Ярвил энд дистрикт». Общительный и жизнерадостный, он с трудом выражал свою личность на письме.

От Центральной площади оставалось каких-то четыре минуты езды до гольф-клуба, а дальше городок шёл на убыль, заканчиваясь россыпью обветшалых построек. Барри припарковал свой мини-вэн у клубного ресторана «Берди»[2], а потом немного постоял рядом, пока Мэри подкрашивала губы. Лицо приятно холодил вечерний воздух. Обводя глазами поле для гольфа, уходившее в сумерки, Барри спросил себя, стоило ли годами платить членские взносы. Гольфист из него был никудышный: замах орлиный — удар ослиный. А времени так или иначе ни на что не хватало. Между тем голова просто раскалывалась.

Выключив подсветку зеркала, Мэри захлопнула дверцу со стороны пассажирского сиденья. Барри, державший наготове брелок, нажал на кнопку автозамка. Жена зацокала шпильками по асфальту, центральный замок пискнул, и Барри понадеялся, что от еды у него пройдёт тошнота.

Боль пушечным ядром взорвала мозг. Колени ударились о холодный асфальт, но Барри этого не почувствовал; череп захлестнуло волной огня и крови; агония была столь мучительной, что терпеть её не было сил, но он терпел, потому что от вечности его отделяла ровно минута.

Мэри вскрикнула — и уже не умолкала. Из бара выскочили какие-то люди. Один тут же ринулся назад, вспомнив, что среди членов клуба есть двое врачей на пенсии. Знакомая супружеская пара, услышав из ресторана крики, даже не прикоснулась к еде и побежала на стоянку, чтобы оказать посильную помощь. Муж набрал по мобильному 999.

«Скорая» двадцать пять минут ехала из Ярвила — это был ближайший крупный город. Когда мигалка осветила пульсирующей синевой место действия, Барри лежал в луже рвоты, без движения и без признаков жизни; Мэри в разорванных колготках стояла рядом на коленях и сжимала его руку, сотрясаясь от рыданий и повторяя его имя.

Понедельник

I

— Соберись с духом, — сказал Майлз Моллисон, стоя в кухне большого особняка на Чёрч-роу.

Чтобы сделать этот звонок, он выждал до половины седьмого. Ночь прошла беспокойно, он подолгу не смыкал глаз и лишь урывками проваливался в тревожный сон. В четыре часа утра он понял, что жена тоже не спит, и они негромко поговорили в темноте.

Обсуждая то, что произошло у них на глазах, оба пытались отойти от потрясения и безотчётного ужаса, но при этом Майлза щекотало лёгкое пульсирующее возбуждение от мысли о том, как он сообщит эту весть своему отцу. Майлз намеревался дождаться семи часов, но опасение потерять пальму первенства погнало его к телефону ещё раньше.

— Что стряслось? — загрохотал Говард с лёгким жестяным призвуком: это Майлз включил для Саманты громкую связь.

Бледно-розовый халат ещё больше подчёркивал коричнево-махагоновый оттенок её кожи: воспользовавшись ранним подъёмом, она освежила свой тускнеющий загар средством из тюбика. В кухне смешались запахи растворимого кофе и синтетического кокоса.

— Фейрбразер умер. Вчера вечером рухнул как подкошенный в гольф-клубе. Мы с Сэм как раз ужинали у «Берди».

— Фейрбразер умер? — проревел Говард.

Его интонация предполагала, что Говард не удивился бы какому-нибудь драматическому развитию событий, связанных с Барри Фейрбразером, но такой новости даже он никак не мог ожидать.

— Рухнул как подкошенный прямо на стоянке, — повторил Майлз.

— Бог ты мой, — ахнул Говард. — Сколько ж ему было — всего-то сорок с небольшим? Бог ты мой.

Майлз и Саманта слушали, как Говард пыхтит, словно загнанный конь. По утрам его вечно мучила одышка.

— И что это было? Сердце?

— Говорят, что-то в мозгу. Мы поехали вместе с Мэри в больницу, и там…

Но Говард пропустил ответ мимо ушей. Майлз и Саманта слушали, как он говорит в сторону:

— Барри Фейрбразер! Умер! Майлз на связи!

Прихлёбывая кофе, Майлз с Самантой ожидали, пока Говард не вернётся к разговору. Когда Саманта присела за кухонный стол, полы халата слегка разошлись, обнажив богатство пышного бюста, который сейчас покоился на её сложенных руках. Подпираемые снизу, груди выглядели более упругими и гладкими, нежели в привычном висячем состоянии. Клеёнчатая кожа между ними подёрнулась мелкими трещинками, которые уже не исчезали, когда Саманта распрямлялась. По молодости она злоупотребляла посещением солярия.

— Что ты начал говорить? — Говард вернулся на линию. — Что-то про больницу.

— Мы с Сэм поехали на «скорой», — чётко артикулировал Майлз. — Чтобы сопроводить Мэри и тело.

Саманта отметила, что Майлз со второго захода усилил, так сказать, рекламный аспект своего рассказа. Она не осуждала. Если уж им выпало пережить этот кошмар, должна же быть какая-то компенсация — хоть людям рассказать как и что. Ей казалось, она никогда в жизни этого не забудет: как в голос рыдала Мэри; как Барри лежал в кислородной маске, словно в наморднике, и глаза у него всё время были полуоткрыты; как они с Майлзом пытались угадать, что скрывается за непроницаемостью медиков; и спазматические толчки, и тёмные окна, и весь этот ужас.

— Бог ты мой, — в третий раз протянул Говард, не отвечая на приглушённые расспросы Ширли: его вниманием полностью завладел Майлз. — Рухнул замертво прямо на стоянке?

— Да-да, — подтвердил Майлз. — Я как увидел, сразу понял: ему конец.

Это была его первая ложь, и он отвёл взгляд от жены. Она прекрасно помнила, как он своей ручищей покровительственно обхватил вздрагивающие плечи Мэри: «Его поставят на ноги… поставят на ноги…»

«Но в конце-то концов, — думала Саманта, оправдывая мужа, — кто мог знать, как оно обернётся, если медики тут же нацепили маски и забегали со шприцами?» Похоже, они надеялись его спасти — не понимали, что это без толку, пока в больнице к Мэри не подошла молоденькая докторша. У Саманты перед глазами до сих пор с ужасающей чёткостью стояла эта картина: и беззащитное, застывшее лицо Мэри, и вид этой гладко причёсанной, очкастенькой девушки в белом халате, собранной и немного настороженной… В сериалах такое показывают что ни день, но когда взаправду…

— Ровным счётом ничего, — продолжал Майлз. — Гэвин ещё в четверг играл с ним в сквош.

— И ничто не предвещало?

— Абсолютно. Он Гэвина разгромил.

— Бог ты мой. Значит, судьба такая, верно? Значит, судьба такая. Погоди, тут мама что-то сказать хочет.

В динамиках стукнуло и звякнуло, а затем послышался вкрадчивый голос Ширли.

— Какое ужасное потрясение, Майлз, — сказала она. — Как вы это выдержали?

Саманта неловко глотнула кофе; тёмные струйки потекли от уголков рта к подбородку, и она утёрла лицо и грудь рукавом. Майлз всегда разговаривал с матерью по-особому: глубоким и властным голосом, непреклонно, напористо и деловито. Иногда, особенно в подпитии, Саманта передразнивала беседы Майлза и Ширли. «Ни о чём не тревожься, мамочка. У тебя есть Майлз. Твой стойкий оловянный солдатик». — «Солнышко, ты у меня просто чудо: большой, храбрый, умный». Бывало, Саманта разыгрывала эту сценку в гостях; Майлз злился и ощетинивался, но для виду похохатывал. А в прошлый раз у них на обратном пути прямо в машине вышел скандал.

— Неужели вы ехали с ней до самой больницы? — спрашивала Ширли на всю кухню.

Нет, мысленно отбрила Саманта, на полпути заскучали и вылезли.

— Это самое малое, что мы могли сделать. К сожалению, остальное было не в нашей власти.

Тут Саманта не выдержала и пошла к тостеру.

— Не сомневаюсь, что Мэри вам очень благодарна, — сказала Ширли.

Громыхнув крышкой хлебницы, Саманта сунула четыре белых ломтика в решётчатые щели тостера. Голос Майлза сделался более естественным.

— В общем, когда врачи сказали… констатировали смерть, Мэри попросила вызвать Колина и Тессу Уолл. Сэм тут же им позвонила, мы дождались их приезда и только тогда вернулись домой.

— Ей очень повезло, что вы оказались рядом, — заключила Ширли. — Сейчас ещё папа хочет что-то сказать, Майлз, передаю трубочку. Мы с тобой позже поболтаем.

— Мы с тобой позже поболтаем, — одними губами проговорила Саманта, обращаясь к чайнику.

В нём отражалось её лицо, опухшее после бессонной ночи. Карие глаза воспалились: чтобы ничего не упустить из рассказа мужа, она слишком поспешно и неосторожно нанесла на веки лосьон для искусственного загара.

— Может, заглянете к нам вечерком? — загрохотал Говард. — Нет, погоди… мама напомнила, что мы сегодня играем в бридж с Балдженсами. Приезжайте завтра. На ужин. Часам к семи.

— Постараемся, — ответил Майлз, косясь на жену. — Я спрошу, какие планы у Сэм.

Она не выразила ни согласия, ни протеста. Когда Майлз повесил трубку, напряжение странным образом разрядилось.

— Не сразу поверили, — сказал он, как будто Саманта не присутствовала при разговоре.

Они молча ели тосты, запивая их свежей порцией кофе. Жевательные движения умерили раздражение Саманты. Она вспомнила, как с рассветом судорожно подскочила на кровати в тёмной спальне и до смешного быстро успокоилась, когда с благодарностью нащупала рядом с собой Майлза, такого большого, с брюшком, пахнущего камфорным маслом и застарелым потом. Вслед за тем она представила, как будет рассказывать покупательницам у себя в бутике, что прямо у неё на глазах человек упал замертво и что они с мужем помчались на «скорой» в больницу. Она до мелочей продумала, как опишет все этапы поездки, вплоть до самой драматичной сцены, когда появилась докторша.

Всё дело портила молодость этой невозмутимой особы. Могли бы доверить такое важное сообщение кому-нибудь посолиднее. Впрочем, настроение опять было на подъёме: Саманта вспомнила, что на завтра у неё назначена встреча с торговым представителем фирмы «Шанпетр»; по телефону они мило пофлиртовали.

— Ладно, пора двигаться, — сказал Майлз, допив кофе и поглядев на светлеющее за окном небо.

С глубоким вздохом он отнёс тарелку и кружку в посудомоечную машину, не забыв на ходу похлопать жену по плечу:

— Поневоле задумаешься, верно?

Покачивая коротко стриженной, седеющей головой, он вышел из кухни.

Саманте он порой казался нелепым, а в последнее время ещё и нудным. Впрочем, ей было приятно, что он изредка позволяет себе многозначительный слог, примерно так же, как она сама по особым случаям позволяла себе надеть шляпку. А что, в такое утро вполне уместна была многозначительность и некоторая торжественность. Доедая тост и убирая со стола, она мысленно отрепетировала готовый рассказ для своей продавщицы.

II

— Барри Фейрбразер умер, — выдохнула Рут Прайс.

Она почти бежала по стылой садовой дорожке, чтобы застать мужа, пока тот не ушёл на работу. Даже не остановившись в прихожей, чтобы снять пальто и перчатки, она ворвалась в кухню, где завтракали Саймон и двое их сыновей-подростков.

Её муж оцепенел, поднеся ко рту ломтик тоста, который тут же опустил на тарелку театрально-медлительным жестом. Мальчики смотрели то на мать, то на отца, но без особого интереса.

— Говорят, аневризма, — сказала Рут, переводя дыхание; палец за пальцем она стянула перчатки, потом размотала шарф, расстегнула пальто. Худенькая, темноволосая, с тяжёлыми веками над скорбными глазами, она неплохо выглядела в голубой сестринской форме. — Упал прямо в гольф-клубе… его сопровождали Саманта и Майлз Моллисон… а потом приехали Колин и Тесса Уолл…

Рут бросилась обратно в прихожую, повесила верхнюю одежду и вернулась, чтобы ответить на вопрос, который Саймон прокричал ей вслед:

— Что такое «таневризма»?

— А-нев-риз-ма. Поражение артерии головного мозга.

Она порхнула к чайнику, щёлкнула кнопкой и принялась сметать крошки, скопившиеся вокруг тостера, а сама говорила:

— Похоже, у него было обширное кровоизлияние в мозг. Бедная, бедная его жена… она совершенно убита…

На мгновение застыв, Рут посмотрела в кухонное окно, на хрусткую белизну инея, на аббатство за долиной, темневшее скелетом на фоне бледного розовато-серого неба, на панорамный вид, который составлял гордость Хиллтоп-Хауса. Пэгфорд, который ночью был не более чем скоплением мерцающих в тёмной низине огоньков, сейчас открывался холодному рассвету. Но Рут этого не замечала: мыслями она всё ещё находилась в больнице и смотрела, как из палаты, куда поместили Барри, выходит Мэри, поняв, что бесполезные системы жизнеобеспечения отключены. Искреннее сочувствие Рут распространялось в первую очередь на тех, кто, с её точки зрения, был похож на неё. «Нет, нет, нет, нет», — твердила Мэри, и это инстинктивное неверие эхом отзывалось в душе Рут, увидевшей себя на её месте.

Гоня прочь эти мысли, она обернулась и посмотрела на Саймона. Его светло-каштановые волосы совсем не поредели, фигура оставалась жилистой, как в двадцать с небольшим, а морщинки у глаз только добавляли ему привлекательности, но Рут, после долгого перерыва вернувшаяся к своей профессии, вновь осознала, сколь уязвимо, тысячу раз уязвимо человеческое тело. В молодости она была куда менее чувствительной, а нынче радовалась уже тому, что все они живы.

— Неужели ничего нельзя было сделать? — спросил её Саймон. — Подключили бы какой-нибудь аппарат.

Он возмущался, как будто медицина в который раз показала свою никчёмность, не совершив самого простого и очевидного.

Эндрю внутренне злорадствовал. Он заметил, что в последнее время отец, заслышав из уст матери медицинские термины, непременно высказывает дурацкие, невежественные соображения. Кровоизлияние в мозг. «Подключили бы какой-нибудь аппарат». А мать и бровью не повела. Как всегда. Эндрю жевал хлопья «Витабикс» и закипал ненавистью.

— Когда его привезли, было слишком поздно, — сказала Рут, доставая чайные пакетики. — Он скончался по дороге в больницу.

— Чёрт побери, — бросил Саймон. — Сколько ж ему было, лет сорок?

Но Рут уже переключилась на другое:

— Пол, у тебя на затылке колтун. Ты когда-нибудь причёсываешься?

Она достала из сумки щётку для волос и сунула её сыну.

— А какие-нибудь признаки были? — допытывался Саймон.

Пол водил щёткой по густым, спутанным волосам.

— Кажется, пару дней его донимали сильные головные боли.

— Угу. — Саймон жевал тост. — А ему — хоть бы что?

— Ну, он не придавал этому значения.

Саймон проглотил.

— Значит, судьба такая, — с видом знатока изрёк он. — А вообще надо было за собой следить.

«Как мудро. — Эндрю едва сдерживал презрение. — Какая глубокая мысль. Выходит, человек сам виноват, что у него в мозгу лопнула артерия. Самодовольный старпёр», — молча бросил он в лицо папаше.

Саймон ткнул ножом в сторону старшего сына и объявил:

— Да, между прочим: этот у нас пойдёт работать. Пицца-Тупица.

Рут испуганно переводила взгляд с мужа на сына. У Эндрю на багровых щеках проступили свежие угри; он уставился в миску с бежевым месивом.

— Да-да, — подтвердил Саймон. — Ленивому засранцу придётся зарабатывать самому. Если хочет курить, пусть платит из своих. От меня больше ни гроша не получит.

— Эндрю! — простонала Рут. — Неужели ты…

— Не сомневайся. Я сам его застукал в сарае, — с неприкрытой злобой переплюнул через губу Саймон.

— Эндрю!

— Больше никаких денег. Хочешь травиться — покупай на свои! — бушевал Саймон.

— Но мы же говорили, — застонала Рут, — мы же говорили, у него экзамены на носу…

— Притом что тренировочные экзамены он просрал, нам ещё повезёт, если он сдаст хоть один. Ну, путь в «Макдональдс» всегда открыт — пусть опыта набирается. — Саймон поднялся из-за стола и, с грохотом отшвырнув стул, с удовлетворением посмотрел на опущенный прыщавый лоб сына. — Переэкзаменовки тебе оплачивать никто не будет, приятель. Сейчас или никогда.

— О Саймон, — взмолилась Рут.

— Что?!

Саймон сделал два грозных шага в сторону жены. Рут отступила к раковине. Пол выронил розовую щётку.

— Я не стану потакать этому гадёнышу! Какая наглость, чёрт побери, — дымить у меня в сарае! — Со словами «у меня» Саймон ударил себя в грудь; от этого глухого стука Рут содрогнулась. — Да я в возрасте этого прыщавого засранца уже приносил в семью зарплату. Если на табак потянуло, пусть заработает, понятно? Понятно?!

Он склонился к лицу Рут.

— Да, Саймон, — еле слышно выговорила она.

У Эндрю плавилось нутро. Дней десять назад он дал себе зарок — неужели момент настал? Но отец отстал от матери и зашагал из кухни в прихожую. Рут, Эндрю и Пол не двигались; можно было подумать, в его отсутствие они решили играть в молчанку.

— Машину заправила? — прокричал Саймон, как делал всякий раз, когда она возвращалась после ночной смены.

— Заправила, — прокричала в ответ Рут, стараясь, чтобы голос её звучал оживлённо, как ни в чём не бывало.

Входная дверь с грохотом захлопнулась.

Рут засуетилась с заварочным чайником, ожидая, что буря уляжется. Заговорила она лишь в тот момент, когда Эндрю встал, чтобы почистить зубы.

— Он беспокоится о тебе, Эндрю. О твоём здоровье.

«Как же, беспокоится он, гад».

Мысленно Эндрю всегда отвечал отцу оскорблением на оскорбление.

Мысленно он мог одолеть Саймона в честной драке.

Вслух он лишь ответил матери:

— Да. Конечно.

III

Эвертри-Кресент представлял собой полумесяц одноэтажных коттеджей постройки тридцатых годов прошлого века, в двух минутах от главной площади Пэгфорда. В доме номер тридцать шесть, который дольше других оставался в собственности одной и той же семьи, сидела в постели, обложившись подушками, Ширли Моллисон и потягивала принесённый мужем чай. Отражение, смотревшее на неё из зеркальной дверцы стенного шкафа, было слегка размытым — отчасти потому, что она ещё не надела очки, а отчасти потому, что окно затемняли шторы с рисунком из роз. При таком выгодном освещении её бело-розовое лицо с ямочками, в обрамлении коротких серебристых волос выглядело ангельским.

Спальня была достаточно просторной, чтобы вместить две кровати: односпальную — для Ширли, двуспальную — для Говарда; сдвинутые вплотную, они смотрелись разнояйцевыми близнецами. Матрас Говарда, ещё хранивший вмятину от его внушительного туловища, пустовал. Тихое журчанье и шипенье душа доносились туда, где любовались друг дружкой Ширли и её отражение, смакуя новость, от которой атмосфера дома пузырилась, как шампанское.

Барри Фейрбразер умер. Испустил дух. Окочурился. Ни одно событие национального масштаба — будь то война, обвал финансового рынка или террористический акт — не могло бы вызвать у Ширли такого трепета, жгучего интереса, лихорадочного потока мыслей, какие одолевали её сейчас.

Барри Фейрбразера она ненавидела. Здесь Ширли с мужем слегка расходились во мнениях, притом что их симпатии и антипатии, как правило, совпадали. Говард признавал, что этот бородатый коротышка, который яростно наскакивал на него за исцарапанным столом пэгфордского приходского зала собраний, и в самом деле персонаж забавный, но Ширли не делала различий между политическими и личными отношениями. Барри Фейрбразер противостоял Говарду в его главном устремлении, а потому был её злейшим врагом.

Преданность собственному мужу — вот что в первую очередь питало острую неприязнь Ширли к покойнику. Её интуиция в плане отношения к людям безошибочно работала только в одном направлении. Как собака, натасканная на поиск наркотиков, она неусыпно вынюхивала снисходительный тон и давным-давно обнаружила его у Барри Фейрбразера и его дружков по местному совету. Барри Фейрбразер и иже с ним задирали нос, считая, что университетский диплом ставит их выше таких людей, как они с Говардом, и придаёт их мнению больший вес. Что ж, сегодня по их надменности был нанесён сокрушительный удар. Внезапная смерть Фейрбразера укрепила Ширли в давнем убеждении, что он и его подпевалы, при всей их кичливости, в подмётки не годятся её мужу, который вдобавок ко всем другим своим достоинствам семь лет назад стойко перенёс инфаркт.

Даже когда её Говард лежал на операционном столе, у Ширли и в мыслях не было, что он может умереть. Присутствие Говарда в этом мире было для неё данностью, как солнечный свет и кислород. Она так и говорила, когда соседи и знакомые заводили речь о том, какие бывают чудесные исцеления, как удачно, что кардиологический центр Ярвила расположен поблизости, и как она, вероятно, сходила с ума от беспокойства. «Я твёрдо знала, что он выздоровеет, — отвечала Ширли, спокойная и безмятежная. — Ни минуты не сомневалась». И вот пожалуйста: он живёт-поживает, а Фейрбразер лежит в морге. Значит, судьба такая.

В приподнятом настроении Ширли вспомнила день, последовавший за рождением её сына Майлза. Тогда она сидела в кровати, точь-в-точь как сейчас, нежилась в лучах проникающего в палату солнечного света, прихлёбывала кем-то заваренный для неё чай и ждала, когда принесут кормить её чудесного новорождённого малыша. Рождение и смерть: они навевали одни и те же мысли о высоком и о её собственной особой миссии. Известие о внезапной кончине Барри Фейрбразера лежало у неё на коленях, как пухлое новорождённое дитя, на радость всем её знакомым, а она сама превратилась в источник, родник, потому что стала первой — ну, или почти первой — из тех, кто услышал эту весть.

Пока Говард не вышел из спальни, восторг, что бурлил и пенился внутри у Ширли, ничем себя не обнаруживал. Она обменялась с мужем парой фраз, которые полагается произносить в случае чьей-либо скоропостижной смерти, а потом он пошёл в душ. Естественно, эти шаблонные слова и предложения, скользившие туда-сюда, словно костяшки на счётах, не могли обмануть Ширли: она понимала, что Говарда переполняет точно такая же эйфория, но выражать подобные чувства в открытую, пока весть о смерти ещё носилась в воздухе, было бы равносильно тому, чтобы плясать голышом и выкрикивать похабщину, а Говард и Ширли всегда носили покров благопристойности, который не сбрасывали ни под каким видом.

И ещё одна счастливая мысль пришла ей на ум. Опустив чашку с блюдцем на прикроватный столик, Ширли выскользнула из постели, накинула махровый халат, нацепила очки, прошлёпала босиком по коридору и постучала в дверь ванной комнаты.

— Говард?

Ей ответило вопросительное фырканье на фоне ровного постукивания струй.

— Как ты считаешь, не выложить ли это на сайте? Насчёт Фейрбразера?

— Неплохо придумано, — выговорил он из-за двери после краткого размышления. — Просто отлично.

Она поспешила в кабинет. Раньше это была самая маленькая спальня в их одноэтажном доме: её занимала их дочь Патриция, которая давно переехала в Лондон и крайне редко упоминалась в разговорах. Ширли очень гордилась тем, что стала продвинутым пользователем интернета. Десять лет назад она пошла на вечерние курсы и оказалась там одной из самых старших слушательниц, причём единственной неуспевающей. Тем не менее она старалась изо всех сил, твёрдо решив стать администратором интереснейшего нового сайта Пэгфордского местного совета. Она ввела свой логин и зашла на домашнюю страницу. Краткое сообщение полилось так свободно, как будто пальцы сочиняли его сами.

СОВЕТНИК БАРРИ ФЕЙРБРАЗЕР

С глубоким прискорбием извещаем о смерти советника Барри Фейрбразера. В этот трудный час мы все мысленно с его близкими.

Она внимательно проверила текст, выбрала «отправить» и убедилась, что сообщение ушло.

Закрыв форум местного совета, она зашла на свой любимый медицинский сайт и ввела в строку поиска слова «мозг» и «смерть».

Когда погибла принцесса Диана, королева приспустила флаг над Букингемским дворцом. Её величество занимала особое место в духовной жизни Ширли. Повторяя про себя текст отосланного сообщения, она убедилась в правильности своего поступка и от души порадовалась. Учиться нужно на лучших примерах.

Результатов поиска оказалось бесчисленное множество. Ширли проскролила их все, скользя кротким взглядом по экрану то вверх, то вниз; она силилась понять, какому из этих смертельных недугов, подчас труднопроизносимых, обязана своим нынешним счастьем. На добровольных началах Ширли работала в Юго-Западной клинической больнице; она так поднаторела в вопросах медицины, что порой даже ставила диагнозы своим знакомым.

Однако нынче утром ей было не до того, чтобы ломать голову над мудрёными терминами и симптомами: она уже продумывала пути дальнейшего распространения этой новости, мысленно намечая и корректируя очерёдность телефонных звонков. Ей было любопытно, в курсе ли Обри с Джулией и что они скажут; хотелось также угадать, разрешит ли ей Говард сообщить Морин или прибережёт это удовольствие для себя.

Всё это было невероятно увлекательно.

IV

Эндрю Прайс закрыл входную дверь небольшого побелённого дома и поплёлся за младшим братом по хрусткой от мороза садовой дорожке, которая шла круто вниз, к обледенелой железной калитке в живой изгороди, а оттуда в переулок. Братья не удостоили взглядом знакомую панораму, раскинувшуюся впереди: городок Пэгфорд лежал, как в чаше, среди трёх холмов, один из которых венчали руины аббатства двенадцатого века. У подножья этого холма змеилась тонкая река, убегавшая в город под игрушечным каменным мостиком, прочно стоявшим на земле. В мальчишеских глазах это была надоевшая, неумело расписанная декорация; в те редкие дни, когда в доме бывали гости, Эндрю с презрением наблюдал, как отец хвастается этим видом, будто самолично его придумал и соорудил. Эндрю предпочёл бы видеть за окнами асфальт, битое стекло и граффити: в последнее время он грезил о Лондоне, о настоящей жизни.

Братья прошагали до конца переулка и помедлили на углу, перед широкой улицей. Пошарив в живой изгороди, Эндрю вытащил полпачки сигарет «Бенсон энд Хеджес» и слегка отсыревший коробок спичек. Спичечные головки крошились, но он всё же сумел закурить, хоть и не с первой попытки. Пара глубоких затяжек — и тишину нарушил рёв двигателя школьного автобуса. Стряхнув тлеющий пепел, Эндрю аккуратно вернул окурок в пачку.

К Хиллтоп-Хаусу школьный автобус взбирался заполненным на две трети, потому что успевал до этого объехать близлежащие фермы и дома. Братья, как обычно, сели порознь: каждый расположился на двойном сиденье, чтобы смотреть в окно, пока автобус будет кружить и петлять по округе. У подножья холма, на котором они жили, находился дом, задвинутый глубоко в клиновидный сад. Как правило, у калитки поджидали дети Фейрбразеров, все четверо, но сегодня там никого не оказалось. Шторы были задёрнуты. Эндрю раньше не задумывался, что после смерти родственника полагается сидеть в темноте.

С месяц назад Эндрю заклеил на дискотеке в школьном актовом зале Нив Фейрбразер, одну из двух дочерей-близняшек Барри. Потом не знал, как отделаться. С Фейрбразерами родители Эндрю не общались: у Саймона и Рут друзей, считай, не было, но к Барри, управляющему крошечным местным отделением банка, которое чудом уцелело в Пэгфорде, они, судя по всему, относились с неким подобием симпатии. Его фамилия упоминалась у них дома в связи с решениями местного совета, театральными постановками в ратуше и благотворительными спортивными мероприятиями в пользу церкви. Эндрю совершенно не интересовали такие вещи, да и родители его держались в стороне, разве что изредка вносили какие-то пожертвования или приобретали лотерейный билет.

Когда автобус свернул влево и покатил по Чёрч-роу, мимо спускающихся уступами викторианских особняков, Эндрю нарисовал себе небольшую сценку, в которой его отец упал замертво, подстреленный невидимым снайпером. Эндрю одной рукой гладил рыдающую мать по спине, а другой набирал номер похоронного бюро. Не вынимая изо рта сигарету, он заказал самый дешёвый гроб.

В конце Чёрч-роу автобус поджидали Джаванды: Ясвант, Сухвиндер и Раджпал. Эндрю предусмотрительно выбрал для себя место позади свободного сиденья, надеясь, что перед ним сядет Сухвиндер (сама-то она была ему неинтересна — его лучший друг Пупс прозвал её ТНТ, что означало Титьки-На-Тонну), но просто Она чаще всего подсаживалась к Сухвиндер. То ли этим утром у него обострился дар внушения, то ли что, но Сухвиндер и в самом деле устроилась перед ним. Эндрю, торжествуя, уставился в слепое, замызганное окно и покрепче прижал к себе рюкзак, чтобы скрыть эрекцию, вызванную сильной тряской.

С каждой кочкой и рытвиной предвкушение нарастало; неповоротливая школьная колымага протискивалась узкими переулками, потом едва не зацепила угол дома, сворачивая на главную площадь, и притормозила на углу Её улицы.

Никогда ещё Эндрю так не тянуло к девчонке. Это была новенькая: почему-то её перевели к ним в конце учебного года. Она носила имя Гайя, которое ей очень подходило, потому что он такого никогда не слышал, — всё в ней оказалось в диковинку. Как-то утром она просто вошла в школьный автобус, как будто спустившись с недосягаемых вершин природы, и села через два сиденья от него, а он застыл от совершенства её плеч и затылка. Её каштаново-бронзовые волосы струились по спине длинными локонами; носик был идеально прямой, аккуратный, чуть-чуть укороченный, что лишь подчёркивало зазывную сочность бледных губ; широко посаженные карие глаза, опушённые густыми ресницами, пестрели зелёными точками, словно яблоки с коричневатой кожицей. Эндрю не замечал, чтобы она красилась, а на её чистом лице не было ни прыщика, ни пятнышка. Эти правильные и вместе с тем необыкновенные черты он мог разглядывать часами, пытаясь понять, в чём же кроется их загадка. На прошлой неделе у них был сдвоенный урок биологии; столы и головы расположились так удачно, что Эндрю почти всё время мог за ней наблюдать. Вернувшись домой, он уединился у себя в комнате и написал на листке (после получасового изучения стены, которому предшествовал сеанс онанизма): «Красота — это геометрия». Листок он сразу порвал и впоследствии, припоминая эти слова, чувствовал себя полным идиотом, но что-то в них всё же было. Такое великолепие могло достигаться лишь тонкой настройкой определённой схемы, а в результате получалось захватывающее дух совершенство.

До появления девочки оставались считаные минуты; если она, по своему обыкновению, подсядет к насупленной, квадратной Сухвиндер, то окажется достаточно близко, чтобы унюхать запах его сигареты. Ему нравилось смотреть, как реагируют на неё неодушевлённые предметы: как едва заметно проседает под её телом автобусное сиденье, а металлический поручень скрывается под золотисто-бронзовой волной локонов.

Как только автобус остановился, Эндрю отвёл глаза от двери, как бы углубившись в свои мысли; когда она войдёт, можно будет оглядеться с таким видом, словно остановка стала полной неожиданностью, и встретиться глазами; возможно, кивнуть. Он ждал, когда откроется дверь, но урчание двигателя не прерывалось знакомым скрежетом и стуком. Приглядевшись, он увидел лишь короткую, убогую Хоуп-стрит: два ряда приросших друг к другу домишек. Водитель, нагнувшись к двери, убедился, что ученица не явилась. Эндрю хотел просить его подождать, ведь не далее как на прошлой неделе она выскочила из какого-то жалкого домика и помчалась по тротуару (можно было на неё поглазеть вместе со всеми), и её бег на долгие часы занял его мысли, но водитель уже вывернул огромную баранку, и автобус поехал дальше. Эндрю, с болью в душе и в паху, вернулся к созерцанию замызганного окна.

V

Вплотную стоящие вдоль Хоуп-стрит домишки некогда служили жилищами рабочего люда. В ванной комнате дома номер десять медленно, с излишней тщательностью брился Гэвин Хьюз. У него была такая светлая и вяло растущая щетина, что делать это требовалось всего пару раз в неделю, но холодная и слегка неопрятная ванная была единственным местом уединения. Если протянуть до восьми утра, можно будет с полным основанием сказать, что ему надо спешить на работу. Гэвину очень не хотелось вступать в разговоры с Кей.

Вчера вечером, чтобы только избежать выяснения отношений, он начал самый длительный и изобретательный секс-марафон за всю историю их романа. Кей не пришлось уговаривать — она откликнулась тотчас же и выжала из него всё, что могла: то и дело меняла позы, задирала для него свои сильные коротковатые ноги, изгибалась, как известная славянская акробатка, которую она напоминала чуть загорелой кожей и короткой стрижкой. До Гэвина слишком поздно дошло: она узрела в этих нехарактерных для него поползновениях молчаливое признание всего того, что он решительно не хотел ей говорить. Целовалась она жадно; раньше, в начале их романа, эти мокрые поцелуи взасос казались ему эротичными, но теперь вызывали чуть ли не омерзение. Подавленный таким натиском, который сам же спровоцировал, Гэвин долго шёл к оргазму, опасаясь, что эрекция вот-вот пропадёт. Даже это обернулось против него: Кей, судя по всему, сочла такую необычную выдержку демонстрацией виртуозности в постели.

Когда наконец всё кончилось, она в темноте прильнула к нему и некоторое время гладила по голове. Гэвин в унынии смотрел в пустоту, понимая, что непреднамеренно укрепил их связь, а это вовсе не входило в его расплывчатые планы. Кей уснула, придавив ему руку; простыня сырыми пятнами неприятно липла к бедру; он лежал на бугристом от старости пружинном матрасе и жалел, что не способен поступить как подонок: тихонько выскользнуть и никогда больше не возвращаться.

В ванной комнате пахло плесенью и влажными губками. К борту сидячей ванны прилипло несколько волосков. Стены облупились.

— Тут нужно поработать, — сказала как-то Кей.

Гэвин предусмотрительно не вызвался помочь. Те вещи, которых он ей не говорил, служили ему талисманами и гарантиями; он нанизывал и перебирал их в уме, как чётки. Никогда не употреблял слово «люблю». Никогда не заводил речь о женитьбе. Не просил её переезжать в Пэгфорд. Тем не менее она оказалась здесь, и якобы по его вине.

Из потемневшего от времени зеркала на него уставилась собственная личность. Под глазами темнели круги, а жидкие и сухие светлые волосы торчали клочьями. Голая лампочка с жестокостью фоторобота обрисовывала слабовольную козлиную физиономию.

«Тридцать четыре, — подумал он, — а выгляжу на все сорок».

Он занёс бритву и приготовился осторожно срезать две толстые светлые волосины, которые упрямо росли по обеим сторонам выступающего кадыка.

В дверь забарабанили кулаками. Рука у него дрогнула, и с тонкой шеи на свежую белую рубашку закапала кровь.

— Твой бойфренд, кажется, уснул в ванной, — вскричал раздражённый девичий голос, — а я уже опаздываю!

— Я закончил! — гаркнул он в ответ.

Порез саднило; ну и что? Зато появился удобный предлог: Посмотри, что случилось из-за твоей дочери. Теперь мне придётся перед работой мчаться домой, чтобы сменить рубашку. Почти что с лёгким сердцем он схватил галстук и пиджак, висевшие на вбитом в дверь крючке, и открыл задвижку.

Гайя шмыгнула мимо него в ванную и, хлопнув дверью, заперлась. Стоя на тесной лестничной площадке, где воняло жжёной резиной, Гэвин вспомнил, как этой ночью грохотало о стену изголовье, как скрипела дешёвая сосновая кровать, как стонала и вскрикивала Кей. Порой совершенно вылетало из головы, что в доме находится её дочь.

Он трусцой сбежал вниз по голым дощатым ступенькам. Кей говорила, что собирается их отциклевать и покрыть лаком, но он сомневался, что у неё дойдут руки: лондонская квартира Кей тоже была неуютной и запущенной. Вообще говоря, он подозревал, что она рассчитывает вскоре переехать к нему, да только напрасно: дом — это последний оплот; здесь, в случае чего, он будет стоять насмерть.

— Что ты с собой сделал? — взвизгнула Кей, заметив у него на рубашке кровь.

На ней было дешёвое алое кимоно, которое ему не нравилось, но ей очень шло.

— Гайя забарабанила в дверь так, что у меня рука дёрнулась. Сейчас поеду домой переодеваться.

— Ой, а я тебе завтрак приготовила! — поспешно сообщила Кей.

Гэвин понял, что на лестнице пахло не жжёной резиной, а яичницей. Сухой, пережаренной.

— Не могу, Кей, я должен сменить рубашку. У меня прямо с утра…

Она уже раскладывала плотную массу по тарелкам.

— Пять минут ничего не решают, неужели нельзя…

В кармане его пиджака громко пискнул мобильник, и Гэвин решил, если получится, изобразить, что это срочный вызов.

— Господи! — произнёс он в неподдельном ужасе.

— Что такое?

— Барри. Барри Фейрбразер! Он… чёрт… он умер! Это от Майлза. Дьявольщина!

Кей опустила деревянную лопаточку.

— Кто такой Барри Фейрбразер?

— Мы с ним играем в сквош. Ему всего-то сорок четыре! Господи!

Гэвин перечитал сообщение. Кей в замешательстве наблюдала за ним. Она знала, что Майлз и Гэвин — совладельцы юридической фирмы, но Гэвин не счёл нужным познакомить её с Майлзом. А имя Барри и вовсе было для неё пустым звуком.

С лестницы послышался оглушительный топот: это Гайя спускалась по ступеням.

— Яичница, — определила она с порога. — Кто бы сомневался. Вот спасибо-то. А по его милости, — ядовито бросила она в затылок Гэвину, — я, кажется, пропустила этот чёртов автобус.

— Ты бы ещё подольше прихорашивалась, — крикнула Кей вслед удаляющейся дочери, которая не соизволила ответить, пронеслась по коридору, задевая рюкзачком стены, и хлопнула входной дверью.

— Кей, я должен идти, — сказал Гэвин.

— Послушай, у меня всё готово, это минутное дело…

— Мне нужно сменить рубашку. Вот зараза, я ведь помогал Барри составить завещание. Надо срочно проверить. Нет, извини, я пошёл. Просто не укладывается в голове, — добавил он, перечитывая сообщение Майлза. — Поверить не могу. Мы ещё в четверг играли в сквош. Прямо не могу… о господи!

Умер человек. Что она сейчас ни скажи, всё было бы некстати. Гэвин торопливо поцеловал её в неподвижные губы и вышел в узкий тёмный коридор.

— Мы с тобой увидимся?..

— Я позвоню! — крикнул он ей, как будто не расслышал вопроса.

Гэвин быстро перешёл через дорогу к своей машине, глотая свежий, хрусткий воздух и унося с собой — как пузырёк с горючей жидкостью, которую нельзя взбалтывать, — факт смерти Барри. Поворачивая ключ зажигания, он представлял, как плачут, лёжа ничком на двухъярусной кровати, дочери-близнецы Барри. Когда он в последний раз обедал у Фейрбразеров и проходил по коридору мимо открытой двери их комнаты, девочки лежали именно так — каждая на своём ярусе, со своей игровой приставкой «Нинтендо».

Фейрбразеры были самой преданной из всех известных ему супружеских пар. Больше ему не обедать у них в доме. Гэвин не раз говорил Барри, как тому повезло. Не очень, оказывается, повезло.

По тротуару кто-то шёл в его сторону. Он запаниковал, опасаясь, что это возвращается Гайя, чтобы наорать на него или потребовать подвезти, слишком резко дал задний ход и ударил стоящий сзади автомобиль Кей — старенький «воксхолл-корса». Пешеход поравнялся с окном его машины, и оказалось, что это чахлая, прихрамывающая старуха в домашних тапках. Гэвин, вспотев от усилия, до предела вывернул руль и съехал на мостовую. Разгоняясь, он взглянул в заднее окно и увидел, что Гайя действительно вернулась и входит в дом.

Гэвину не хватало воздуха. В груди стоял тяжёлый ком. Только теперь он осознал, что Барри Фейрбразер был его лучшим другом.

VI

Школьный автобус добрался до предместья Филдс, занимавшего обширную территорию вблизи Ярвила. Неопрятные серые дома, стены, испещрённые инициалами и непристойностями, кое-где заколоченные досками окна, спутниковые антенны, буйная трава… ничто не привлекало внимания Эндрю, разве что руины Пэгфордского аббатства, сверкающие в морозной дымке. Когда-то это предместье завораживало и пугало Эндрю, но после долгого знакомства всё здесь казалось ему заурядным.

Тротуары кишели детьми и подростками, идущими в школу; многие, невзирая на холод, были в футболках. Эндрю заметил Кристал Уидон — ходячий анекдот и притчу во языцех. Громко смеясь, она шла вприпрыжку в центре разношёрстной группы подростков. В ушах у неё гроздьями висели серёжки, а над приспущенными спортивными штанами виднелась резинка трусиков танга. Эндрю знал её с первого класса; она фигурировала в самых колоритных эпизодах его детства. Вначале её дразнили, но пятилетняя Кристал, в отличие от большинства девчонок, не думала обижаться; наоборот, она захихикала и начала скандировать вместе с другими: «Крыса-Писа! Крыса-Писа!» А потом перед всем классом спустила трусики, показав им Крысу-Пису целиком. У него сохранились яркие воспоминания о голой розовой промежности; это было диво почище Санта-Клауса, и ещё Эндрю запомнил, как побагровевшая мисс Оутс выводила Кристал из класса.

К двенадцатилетнему возрасту, когда они перешли в среднюю школу, Кристал стала самой грудастой из всех девчонок их параллели и часто задерживалась в торце класса, куда полагалось относить листок с выполненным заданием по математике и брать следующий. С чего это началось, Эндрю (который справлялся с задачками в числе последних) не имел понятия, но, подойдя однажды к тумбочкам, на которых стояли пластиковые поддоны с аккуратно разложенными заданиями, он увидел, как Роб Колдер и Марк Ричардс по очереди щупают и тискают груди Кристал. Остальные мальчишки почти все возбуждённо взирали на эту сцену, закрывшись от учителя вертикально поставленными учебниками, а девочки, которых бросало в краску, притворялись, будто ничего не видят. Эндрю понял, что очередь половины ребят уже прошла и теперь он может получить своё. Ему и хотелось, и одновременно не хотелось этого. Страшили не столько её груди, сколько дерзкое, вызывающее выражение лица, и ещё он боялся сделать что-нибудь не так. Когда равнодушный и никчёмный мистер Симмондс наконец поднял голову и сказал: «Кристал, что ты там возишься? Бери задание и садись на место», Эндрю испытал почти полное облегчение.

Хотя их давно распределили по разным наборам дисциплин, формально они с ней всё ещё числились в одном классе, поэтому Эндрю знал, что Кристал иногда присутствует, часто отсутствует и постоянно впутывается в какие-нибудь истории. Она не знала страха, подобно тем парням, что приходили в школу с самодельными татуировками и разбитыми губами, курили и рассказывали о стычках с полицейскими, о наркотиках и о доступном сексе.

Средняя школа «Уинтердаун» находилась на окраине Ярвила; это было большое, уродливое трёхэтажное здание, внешняя оболочка которого состояла из окон и окрашенных в бирюзовый цвет панелей. Когда двери автобуса со скрипом отворились, Эндрю присоединился к толпе школьников в чёрных блейзерах и свитерах, движущейся через парковку по направлению к двум входам в школу. Ещё немного — и его бы затянула образовавшаяся в дверях пробка, но Эндрю успел заметить подъезжающий «ниссан-микра» и отделился от общей массы, чтобы подождать своего лучшего друга.

Пузан, Толстун, Жирдяй, Пупс, Уолли, Уолла, Бутуз, Толстик — всё это был Стюарт Уолл, занимавший первое место в школе по числу прозвищ. Его отличали прыгающая походка, худоба, узкое землистое лицо, большие уши и вечно недовольный вид, но поистине уникальными его качествами были язвительность, отстранённость и невозмутимость. Каким-то образом он сумел отрешиться от всего, что могло бы сформировать у него менее стойкий характер, и совершенно не комплексовал в связи с тем, что его отец — не имеющий никакого авторитета заместитель директора школы, вечный объект насмешек, а толстая замухрышка-мать — школьный воспитатель-психолог. Он был неподражаем — Пупс, знаменитость и достопримечательность школы; даже гопники из Филдса хохотали над его приколами и, опасаясь его холодного и острого как бритва языка, почти никогда не высмеивали Пупса за неудачное происхождение.

Хладнокровие не покидало Пупса и этим утром, когда ему на виду у всех не сопровождаемых родителями однокашников пришлось выбираться из «ниссана» вместе не только с матерью, но и с отцом, который обычно приезжал отдельно. Эндрю ещё пребывал в задумчивости по поводу Кристал и её трусиков, когда к нему вприпрыжку направился его друг.

— Всё путём, Арф? — окликнул Пупс.

— Пупс!

Они вместе влились в толпу, задевая малышню по головам переброшенными через одно плечо рюкзаками, отчего за каждым из двоих в потоке образовалось свободное пространство.

— Кабби так плачет, так плачет, — сказал Пупс.

— А что такое?

— Барри Фейрбразер вчера вечером упал и умер.

— Да, слышал, — ответил Эндрю.

Пупс с ироническим удивлением покосился на Эндрю, как делал, когда люди выпендривались, стараясь казаться более осведомлёнными и более значительными, чем на самом деле.

— Его в мамино дежурство привезли. — Эндрю возмутился от этого взгляда. — Забыл, что ли? У меня мать в больнице работает.

— Конечно-конечно, — спохватился Пупс. — Ты же знаешь, они с Кабби были сладкая парочка. И Кабби собирается сделать объявление на общем собрании. Это плохо, Арф.

Они расстались на верхней площадке лестницы и пошли отмечаться. Одноклассники Эндрю в основном были уже на месте: они сидели на партах, болтая ногами, или подпирали стоящие вдоль стены шкафы. Сумки лежали под партами.

По понедельникам утренняя болтовня была громче и свободнее, чем в другие дни, так как общее собрание предполагало выход на свежий воздух и перемещение в спортивный зал. Дежурная учительница отмечала ребят по мере их появления. Она не делала положенную перекличку; это было одной из многих мелких уловок, рассчитанных на то, чтобы втереться к ним в доверие, и в классе её за это презирали.

Когда задребезжал звонок на общее собрание, появилась Кристал.

— Я здесь, мисс! — прокричала она с порога и тут же рванула назад.

Все с гомоном устремились за ней. Эндрю и Пупс воссоединились на лестничной площадке, и мощный поток понёс их вниз, к дверям чёрного хода и дальше, через широкий серый бетонированный двор.

В спортивном зале пахло потом и кроссовками; гвалт тысячи двухсот горластых подростков эхом отлетал от унылых побелённых стен. Грубое ковровое покрытие промышленного серого цвета, пестревшее многочисленными пятнами и цветной разметкой для тенниса, бадминтона, футбола и хоккея, запросто раздирало в кровь голые коленки, но во время общего сбора ощущалось задницей куда комфортнее, чем бетонный пол. Правда, Эндрю и Пупс восседали на стульях с трубчатыми ножками и пластмассовыми спинками: это были места вдоль стены для учеников двух старших классов, пятого и шестого.

В передней части зала находилась видавшая виды деревянная кафедра, рядом с которой сидела директриса, миссис Шоукросс. Отец Пупса, Колин Уолл по прозвищу Кабби, вошёл в зал и сел рядом. Этот высоченный лысеющий человек двигался так, будто напрашивался на пародию: неподвижные руки прижимались к бокам, а туловище подпрыгивало намного энергичнее, чем требовалось для ходьбы. У него был известный пунктик: поддержание идеального порядка в ячейках, закреплённых на стене возле его кабинета. В некоторых стояли заполненные журналы посещаемости, а остальные служили разным другим школьным целям. «Как бы это не выпало из ячейки; поправь, Кевин, а то свисает!»; «Боюсь, как бы ты не перепутала ячейки, Эйлса!»; «Девочка, не наступай на этот листок, как бы он не затерялся, дай-ка сюда, для него есть специальная ячейка!»

Все учителя называли эти ячейки секциями. Многие считали — только для того, чтобы отмежеваться от Кабби и «как бы».

— Сдвиньтесь, сдвиньтесь, — приказал мистер Мичер, учитель труда, Пупсу и Эндрю, которые сели через один стул от Кевина Купера.

Кабби встал за кафедру. Будь на его месте директриса, ребята угомонились бы тут же. Как только умолк последний горлан, дверь в середине правой стены распахнулась и вошла Гайя.

Она обвела взглядом зал (Эндрю позволил себе не прятать глаза, потому что на неё уставилась добрая половина собравшихся; Гайя пришла позже всех, такая незнакомая, такая прекрасная, — что там выступление Кабби) и стала быстро, не суетливо (талантом самообладания она не уступала Пупсу) пробираться за спинами одноклассников. Эндрю не решился вертеть головой, но его как ударило: рядом с ним до сих пор оставался свободный стул.

Её лёгкие, быстрые шаги приближались; вот она уже здесь; вот она села рядом. Слегка задев его стул, она задела и бок Эндрю. Ноздри его уловили аромат духов. Вся левая половина туловища горела от её соседства, и он порадовался, что у него на левой щеке (на той, что ближе к ней) почти нет прыщей. Никогда ещё он не находился от неё так близко и теперь не знал, решится ли на неё посмотреть, дать знак, что отметил её присутствие; впрочем, он тут же сказал себе, что слишком долго думал и уже не сумеет сделать это естественно.

Почёсывая левый висок, чтобы загородить лицо, он опустил взгляд на её руки, сцепленные замочком на коленях. Ногти короткие, аккуратные, без лака. На мизинце простое серебряное колечко.

Пупс незаметно упёрся локтем в бок Эндрю.

— Наконец, — сказал Кабби, и Эндрю сообразил, что это слово прозвучало уже дважды, что спокойствие в зале сменилось напряжённым молчанием, всякое шевеление прекратилось, а воздух заклубился любопытством, злорадством и тревогой. — Наконец, — повторил Кабби; голос его дрогнул и сорвался, — я должен сделать очень… я должен сделать очень печальное сообщение. Мистер Барри Фейрбразер, который за два года столь поспешно уготовил… столь успешно подготовил гребную команду девочек нашей школы… — всхлипнув, он провёл ладонью по глазам, — умер…

Кабби Уолл плакал у всех на виду; его шишковатая, почти лысая голова свесилась на грудь. По рядам прокатились смешки и охи; многие стали оборачиваться на Пупса, который сохранял благородно-спокойный вид, немного озадаченный, но абсолютно невозмутимый.

— …Умер… — всхлипнул Кабби.

Директриса в раздражении поднялась со стула.

— …Умер… вчера вечером.

Откуда-то из середины составленных рядами стульев долетел пронзительный клёкот.

— Кто смеялся? — вскричал Кабби; воздух потрескивал от напряжённого предвкушения. — КАК ВЫ СМЕЕТЕ? Кто из девочек смеялся, кто?

Мистер Мичер, вскочив с места, делал яростные знаки кому-то из сидящих в середине ряда, за спинами Эндрю и Пупса; стул Эндрю опять шевельнулся, потому что Гайя, извернувшись, оглядывала, как и все, задний ряд. У Эндрю обострились все чувства; гибкое тело Гайи оказалось прямо перед ним. Повернись он в противоположную сторону, в него бы упёрлась её грудь.

— Кто смеялся?! — вопрошал Кабби, неуклюже привставая на цыпочки, как будто надеялся кого-то высмотреть.

Мистер Мичер, лихорадочно жестикулируя, одними губами кричал что-то предполагаемой виновнице.

— Кто это был, мистер Мичер? — взвился Кабби.

Мичер не хотел никого закладывать; он пока не убедил виновную сторону объявиться, но, когда Кабби стал обнаруживать опасные признаки спуска с трибуны для проведения личного расследования, Кристал Уидон, красная как рак, вскочила и начала протискиваться мимо чужих коленей.

— После собрания — немедленно ко мне в кабинет! — заорал Кабби. — Какой позор… какое неуважение! Вон с глаз моих!

Но Кристал остановилась, не дойдя до конца ряда, ткнула вверх средним пальцем и завизжала:

— Что я такого сделала? Урод!

Зал взорвался оживлённым гвалтом и хохотом; педагоги безуспешно пытались навести порядок; дежурные учителя-регистраторы повскакали с мест и призывали свои классы к тишине.

Створки двери захлопнулись за Кристал и мистером Мичером.

— Всем сидеть! — гаркнула директриса, и в зале вновь установилась взрывоопасная тишина, кое-где нарушаемая ёрзаньем и шепотками.

Пупс смотрел прямо перед собой; его равнодушие впервые сделалось слегка натянутым, а бледное лицо едва заметно потемнело.

Эндрю почувствовал, как Гайя откинулась на спинку стула. Собравшись с духом, он покосился влево и усмехнулся. Она с готовностью улыбнулась ему в ответ.

VII

Пэгфордская кулинария открывалась в половине десятого, но Говард Моллисон приходил заблаговременно. Это был невообразимо тучный мужчина шестидесяти четырёх лет. Живот огромным фартуком свисал ему на бёдра, причём так низко, что многие первым делом начинали думать про его пенис: когда этот человек в последний раз его видел, как умудряется содержать его в чистоте, как управляется с теми делами, для которых предназначен данный орган. Отчасти потому, что его телосложение наводило на такие мысли, отчасти потому, что Говард был весельчаком, он в равной мере и обескураживал и обезоруживал, вследствие чего люди, впервые заглянувшие к нему в магазин, покупали больше, чем собирались. За прилавком он без умолку балагурил, одной толстопалой рукой управляясь с ломтерезкой, а другой придерживая аккуратно подложенный целлофан, на который падали тончайшие листочки ветчины; круглые голубые глаза всегда готовы были подмигнуть, а подбородки колыхались от непринуждённого смеха.

Говард придумал для себя такую униформу: белая рубашка без пиджака, жёсткий передник из тёмно-зелёной парусины, вельветовые штаны и войлочная охотничья шляпа с прикреплёнными к ней рыболовными мушками. Если шляпа некогда и была посмешищем, то это время давно прошло. По утрам он без тени юмора, с предельной точностью водружал её на густые поседевшие завитки, стоя перед маленьким зеркалом в тесном туалете за подсобкой.

Изо дня в день он с воодушевлением готовился к открытию. Ему нравилось расхаживать по торговому залу рано утром, когда тишина нарушалась только ровным урчаньем холодильных камер; он обожал вдыхать в магазин жизнь: щелчком включать светильники, поднимать шторы, снимать колпаки и открывать взору сокровища холодного прилавка — бледные серовато-зелёные артишоки, чёрные ониксы маслин, вяленые томаты, похожие на рубиновых морских коньков, плавающих в масле с крапинками трав.

Правда, сегодня утром радость омрачалась нетерпением. Морин, совладелица магазина, опаздывала, и Говард, как на рассвете Майлз, опасался, что кто-нибудь в обход его выложит ей сенсационную новость, а мобильным телефоном она не пользовалась.

Он остановился у недавно прорубленного арочного проёма между кулинарией и бывшей обувной лавкой, прикупленной под кафе (самое новое в Пэгфорде), и проверил, надёжно ли закреплён прозрачный строительный пластик, защищающий от пыли торговый зал. Кафе они планировали открыть к Пасхе, чтобы привлечь в Юго-Западные графства туристов, ради которых Говард ежегодно выставлял на витрину местный сидр, сыры и традиционные соломенные фигурки.

Сзади звякнул колокольчик; Говард обернулся, и его подлатанное, упроченное сердце на радостях заколотилось сильнее.

Морин, хрупкая сутулая дама шестидесяти двух лет, была вдовой первоначального делового партнёра Говарда. Из-за сутулости она выглядела старше своего возраста, хотя всячески молодилась: красила волосы в иссиня-чёрный цвет, носила броские наряды и ковыляла на несуразно высоких каблуках; правда, в магазине переобувалась в ортопедические босоножки.

— Доброе утро, Мо, — поприветствовал её Говард. Он твёрдо решил не комкать своё сообщение, но покупатели были уже на подходе, да к тому же его распирало от волнения. — Новость слышала?

Морин вопросительно нахмурилась.

— Барри Фейрбразер умер.

У неё отвисла челюсть.

— Не может быть! Как это случилось?

Говард постучал себя по виску:

— Что-то лопнуло. Вот тут. Майлз всё видел своими глазами. На стоянке у гольф-клуба.

— Не может быть! — повторила она.

— Умер окончательно и бесповоротно, — сказал Говард, как будто у смерти были разные степени, из которых Барри Фейрбразер выбрал самую безнадёжную.

Морин перекрестилась, безвольно раскрыв ярко накрашенный рот. Её католическая вера придавала таким сценкам особую пикантность.

— Неужели Майлз находился рядом? — проскрипела она.

В её низком голосе бывшей курильщицы он уловил жадность к мельчайшим подробностям.

— Сделай одолжение, поставь чайник, Мо.

По крайней мере, он мог её помучить ещё пару минут. Торопясь обратно, Морин ошпарила ладонь. Они устроились бок о бок за прилавком, на высоких деревянных табуретах, приобретённых Говардом на случай торгового затишья, и Морин приложила к ожогу лёд, который наскребла вокруг маслин. Беседуя, они перебирали стандартные для такого случая темы: вдова («тяжко ей придётся, она ведь жила ради Барри»), дети («четверых поднять, без отца»), относительная молодость покойного («он же не старше Майлза, да?»), но в конце концов достигли истинной точки отсчёта, рядом с которой всё остальное выглядело не более чем сотрясанием воздуха.

— И что теперь будет? — допытывалась Морин.

— Н-да, — протянул Говард. — В самом деле. Тут такая закавыка. У нас образовалась случайная вакансия, Мо, и теперь многое поставлено на карту.

— У нас… что? — переспросила Мо, боясь упустить главное.

— Случайная вакансия, — повторил Говард. — Так называется положение, при котором в местном самоуправлении образуется вакантное место вследствие смерти советника. Это юридический термин, — назидательно добавил он.

Говард был председателем местного совета, Первым гражданином Пэгфорда. К этому званию прилагалась официальная регалия: позолоченная, украшенная эмалью цепь, хранившаяся теперь у него дома, в маленьком сейфе, который они с Ширли замаскировали на дне встроенного шкафа. Если бы население Пэгфордского прихода достигло восьмидесяти тысяч, Говард получил бы право именоваться мэром, но по большому счёту статус его таким и был. Ширли недвусмысленно об этом заявила на домашней странице сайта местного совета, где под фотографией цветущего, сияющего Говарда, надевшего цепь Первого гражданина, было сказано, что он готов откликнуться на приглашения участвовать в общественных и деловых мероприятиях. Кстати, совсем недавно его как раз пригласили в местную начальную школу для вручения грамот отличившимся велосипедистам.

Отпив чаю, Говард улыбнулся, чтобы подсластить пилюлю, а потом сказал:

— Не будем забывать, Мо: человечишко был мерзопакостный. Просто мерзопакостный.

— Да знаю я, — сказала она. — Знаю.

— Если бы он не умер, пришлось бы с ним разбираться. Спроси у Ширли. От него можно было ждать любой подлянки.

— Я знаю.

— Ладно, посмотрим ещё что да как. Поживём — увидим. Как верёвочке ни виться… Заметь, я не жаждал такой победы, — добавил он с глубоким вздохом, — но для Пэгфорда, для общества… оно и неплохо… — Говард посмотрел на часы. — Почти половина, Мо.

Они всегда открывались минута в минуту и никогда не позволяли себе закрыться раньше времени, свято, как в храме, соблюдая все ритуалы и предписания.

Морин шатко заковыляла к окну. Штора судорожно дёргалась кверху, малыми приращениями открывая главную площадь, живописную и ухоженную благодаря — в значительной степени — совместным усилиям тех собственников, чья недвижимость выходила на неё окнами. В наружных ящиках, подвесных кашпо, вазонах разрослись цветы: их высаживали ежегодно, с соблюдением условленной цветовой гаммы. На другой стороне, как раз напротив кулинарии «Моллисон энд Лоу», виднелся паб «Чёрная пушка» (один из старейших в Англии).

Говард выносил из подсобного помещения и аккуратно расставлял под стеклом длинные прямоугольные подносы свежих паштетов, украшенных яркими, как драгоценности, ломтиками лимона и ягодами. Слегка отдуваясь от этой работы, наложившейся на утреннюю беседу, он выровнял последний поднос и остановился у окна, глядя на военный мемориал в центре площади.

Пэгфорд в то утро был особенно хорош, и Говард возликовал от мыслей о себе и о своём месте в этом городке, для которого он, по собственному убеждению, стал пульсирующим сердцем. Он и впредь будет видеть перед собой эти блестящие чёрные скамейки, красные и лиловые цветы, позолоченный утренним солнцем каменный крест; а Барри Фейрбразер этого больше не увидит. Трудно было не усмотреть высший промысел в этой внезапной смене диспозиции на поле боя, где, по его мнению, их с Барри противостояние чересчур затянулось.

— Говард, — резко окликнула Морин. — Говард!

Через площадь энергичной походкой, хмуро глядя себе под ноги, шла женщина: худая, черноволосая, смуглая, в сапогах и просторном пальто.

— Как ты считаешь, она… она в курсе? — прошептала Морин.

— Не знаю, — сказал Говард.

Морин, которая так и не успела переобуться в ортопедические босоножки, едва не подвернула ногу, отпрянув от окна, и поспешила за прилавок. Говард с неторопливым достоинством занял место у кассового аппарата, словно канонир у орудия.

Над дверью звякнул колокольчик, и доктор Парминдер Джаванда всё с тем же хмурым видом вошла к ним в магазин. Не обращая внимания на Говарда и Морин, она сразу направилась к полке с растительным маслом. Морин, замерев и не мигая, следила за ней, как хищная птица за полевой мышью.

— Доброе утро, — сказал Говард, когда она подошла расплатиться.

— Доброе.

Как на заседаниях, так и за пределами помещения, отведённого местному совету в стенах церкви, доктор Джаванда редко смотрела Говарду в лицо. Его всегда потешало это неумение скрывать свою неприязнь; он на глазах оживлялся, становился предупредительным и необычайно куртуазным.

— Сегодня приёма нет?

— Нет, — отрезала Парминдер, роясь в сумочке.

Тут Морин не утерпела.

— Ужасная весть, — выговорила она своим хриплым, скрипучим голосом. — Барри Фейрбразер.

— Мм, — протянула Парминдер, но спохватилась. — А что с ним?

Прожив в Пэгфорде шестнадцать лет, Парминдер так и не избавилась от бирмингемского говора. Резкая вертикальная морщина между бровями придавала ей вечно напряжённый вид — иногда сердитый, иногда сосредоточенный.

— Умер, — выпалила Морин, жадно вглядываясь в её хмурое лицо. — Вчера вечером. Я сама только что от Говарда узнала.

Парминдер застыла, не вынимая руку из сумочки. Затем её взгляд скользнул в сторону Говарда.

— Упал замертво на стоянке у гольф-клуба, — подтвердил Говард. — Майлз там был, всё видел.

Проходила секунда за секундой.

— Это шутка? — требовательно спросила Парминдер; в её тоне зазвучала взвинченность.

— Какие могут быть шутки? — Морин упивалась своим возмущением. — Такими вещами не шутят.

С грохотом опустив на стеклянный прилавок бутылку растительного масла, Парминдер ушла.

— Нет, надо же! — подхлёстывала себя Морин. — «Это шутка?» Какая прелесть!

— У неё шок, — рассудил Говард, глядя, как Парминдер в развевающемся пальто спешит через площадь. — Горевать будет почище вдовы. Помяни моё слово, самое интересное ещё впереди, — добавил он, лениво почёсывая складку живота, которая время от времени донимала его зудом. — Поглядим, что у неё…

Он не договорил, но это не имело значения: Морин прекрасно понимала, к чему клонит Говард. Провожая глазами доктора Джаванду, пока та не скрылась за углом, оба думали об одном и том же — о случайной вакансии, но видели в ней не свободное место, а волшебную шкатулку, сулившую массу возможностей.

VIII

Бывший дом викария, Олд-Викеридж, был последним и самым шикарным особняком на Чёрч-роу. Окружённый большим участком, он стоял у самого подножья холма, фасадом к церкви Архангела Михаила и Всех Святых.

На подходе к дому Парминдер перешла на бег; у двери пришлось повозиться с тугим замком. Она не могла поверить, пока не услышала эту весть от кого-нибудь ещё, от кого угодно, а в кухне уже зловеще трезвонил телефон.

— Да?

— Это Викрам.

Муж Парминдер был кардиохирургом в Юго-Западной клинической больнице Ярвила и не имел привычки звонить с работы. Парминдер до боли сжала пальцами телефонную трубку.

— Случайно услышал. Вероятно, это аневризма. Попросил Хью Джеффриса ускорить вскрытие. Мэри будет легче, если она узнает, что это было. Возможно, они уже сейчас им занимаются.

— Понятно, — прошептала Парминдер.

— Сюда приезжала Тесса Уолл, — сообщил он. — Позвони Тессе.

— Да, — сказала Парминдер, — хорошо.

Однако, повесив трубку, она опустилась на кухонный стул, невидящими глазами уставилась в окно, на задний двор, и прижала пальцы к губам.

Всё рухнуло. И неважно, что всё осталось на месте: стены, стулья, фотографии детей. Каждый атом взорвался изнутри и тотчас же перестроился; видимость постоянства и надёжности вызывала теперь лишь насмешку: тронь — и всё развалится, тонкое и непрочное, как бумага.

Мысли вышли из-под её власти; они тоже рассыпались, и на поверхность всплыли, чтобы тут же скрыться из виду, случайные обрывки воспоминаний: танец с Барри на встрече Нового года у Тессы с Колином; нелепый разговор по дороге с заседания совета.

«У вас дом бычком», — сказала она ему.

«Дом бычком? Это как?»

«Сзади шире, чем спереди. Это к счастью. Но выходит на Т-образный перекрёсток. Это к несчастью».

«Значит, в плане счастья у нас ни то ни сё», — сказал Барри.

Наверное, у него уже тогда опасно набухла артерия, но они с ним этого не знали. Парминдер слепо перебралась из кухни в темноватую гостиную, где в любую погоду царил полумрак, потому что свет загораживала самая обыкновенная сосна. Парминдер ненавидела эту сосну, но они с Викрамом знали, что соседи поднимут шум, если её спилить.

Парминдер не находила себе места. По коридору, в кухню, к телефону, позвонить Тессе Уолл; но та не брала трубку. Видимо, на работе. Парминдер в ознобе присела на тот же кухонный стул.

Её скорбь была сильна и неукротима, как злая сила, вырвавшаяся из подвала. Барри, коротышка-бородач Барри, друг, союзник.

Точно так же умер её отец. Ей было тогда пятнадцать; они вернулись из города, а он лежал ничком на газоне, рядом с косилкой; солнце обжигало его затылок. Внезапная смерть была противна природе Парминдер. Длительное угасание, которое многих страшит, виделось ей утешительной перспективой: всё можно уладить и привести в порядок, со всеми проститься…

Ладони её по-прежнему накрывали рот. С плаката, прикнопленного к пробковой доске, на неё строго и ласково смотрел гуру Нанак[3].

(Викрам сразу невзлюбил этот плакат.

— Что он здесь делает?

— Мне нравится, — с вызовом ответила она.)

Барри мёртв.

Она подавила в себе сильнейшее желание дать волю слезам; мать всегда корила её за бесчувственность, особенно после смерти отца, когда другие её дочери вместе с тётками и двоюродными сёстрами причитали в голос и били себя в грудь. «А ведь ты была его любимицей!» Но Парминдер запирала невыплаканные слёзы глубоко внутри, где они перерождались, будто по воле алхимика, чтобы вернуться в этот мир лавой ярости, которая время от времени обрушивалась на её детей и на дежурных медрегистраторов.

Сейчас у неё перед глазами так и маячили Говард и Морин за прилавком своего магазинчика: один — необъятный, другая — костлявая; они взирали на неё с высоты своей осведомлённости, когда сообщали о смерти её друга. В почти желанном приливе ярости и ненависти она подумала: «А ведь они рады. Думают, что теперь возьмут верх». Парминдер снова вскочила, стремительно перешла в гостиную и взяла с полки свою новую священную книгу, «Саинчис». Открыв её наугад, она прочла без малейшего удивления, как будто увидела в зеркале своё опустошённое лицо: «О разум, мир есть глубокая, тёмная пропасть. Со всех сторон Смерть забрасывает свою сеть».

IX

Дверь в кабинет воспитательной работы в общеобразовательной школе «Уинтердаун» вела из школьной библиотеки. В этой комнатушке даже не было окон: освещалась она единственной лампой дневного света.

Тесса Уолл, главный педагог-психолог и жена заместителя директора школы, зашла туда в половине одиннадцатого, изнемогая от усталости, с чашкой крепкого растворимого кофе, которую принесла с собой из учительской. Эта невысокая, полная, некрасивая женщина сама стригла себе волосы (седеющая короткая чёлка нередко получалась кривой), носила одежду кустарного типа из домотканой материи и предпочитала украшения из бисера и деревянных бусин. Сегодня на ней была длинная юбка, будто сшитая из дерюги, а сверху — толстый мешковатый кардиган горохово-зелёного цвета. Она почти никогда не смотрелась в большие зеркала и бойкотировала магазины с зеркальными стенами.

Чтобы её кабинет не слишком напоминал тюремную камеру, Тесса повесила там непальскую картинку, которая сохранилась у неё со студенческих лет: радужный листок с ярко-жёлтым солнцем и луной, от которых исходили стилизованные волнообразные лучи. Все остальные голые крашеные поверхности занимали разнообразные плакаты, которые либо давали полезные советы, как поднять самооценку, либо приводили телефонные номера, по которым можно анонимно получить помощь по целому ряду вопросов физического и эмоционального здоровья. Когда в прошлый раз сюда зашла директриса, она не удержалась от саркастического замечания.

— А если и это не поможет, пусть звонят на Детскую линию, — сказала она, указывая на самый заметный из плакатов.

С глубоким стоном Тесса погрузилась в кресло, сняла часы, которые сдавливали ей руку, и положила их на свой рабочий стол рядом с распечатками и записями. Она сомневалась, что события сегодня будут развиваться по намеченному плану; она сомневалась даже в том, что Кристал Уидон вообще появится. Кристал нередко сбегала с уроков, если расстраивалась, злилась или томилась от скуки. Иногда её перехватывали, пока она не вышла за калитку, и волокли обратно, невзирая на её брань и вопли, но порой она всё же ускользала и затем по нескольку дней прогуливала школу. Наступило десять сорок, прозвенел звонок; Тесса продолжала ждать.

Кристал ворвалась в кабинет без девяти минут одиннадцать и грохнула дверью. Она плюхнулась на стул перед Тессой и, потряхивая дешёвыми серьгами, сложила руки на пышной груди.

— Можете передать вашему му-муженьку, — начала она дрожащим голосом, — ни хера я не смеялась, вот так.

— Не ругайся, пожалуйста, Кристал, — сказала Тесса.

— Я не смеялась, понятно? — заорала Кристал.

В библиотеку вошла группа старшеклассников с папками в руках. Они стали заглядывать в кабинет через застеклённую дверь; один парень осклабился, узнав затылок Кристал. Тесса встала, опустила жалюзи, а потом вернулась на своё место перед солнцем и луной.

— Понятно, Кристал. Расскажи мне, пожалуйста, что произошло.

— Ваш муж сказал чё-то про мистера Фейрбразера, а я не расслышала, чё он говорил, и Никки мне повторила, но я ни хера…

— Кристал!

— …не поверила, ну, и я типа закричала, но не засмеялась, я ни хера…

— Кристал!

— Ничего я не смеялась, понятно? — заорала Кристал, плотнее прижимая к груди сложенные руки и переплетая лодыжки.

— Понятно, Кристал.

Тесса уже привыкла, что ученики, с которыми ей чаще всего приходилось работать, чрезвычайно вспыльчивы. Многие из них, лишённые элементарных нравственных устоев, привычно лгали, хулиганили, жульничали, но при этом впадали в безграничную, неподдельную ярость от незаслуженных обвинений. Тессе показалось, что сейчас эта ярость искренняя, в отличие от притворной, которую Кристал умело симулировала. В любом случае тот клёкот, который Тесса услышала во время общего сбора, уже тогда показался ей скорее выражением потрясения и ужаса, нежели радости; Тесса не на шутку испугалась, когда Колин прилюдно отождествил этот клёкот со смехом.

— Я была у Кабби…

— Кристал!

— Я сказала вашему козлу-муженьку…

— Кристал, последний раз предупреждаю: не ругайся при мне!

— Я ему говорила, что не смеялась, говорила! А он, епта, всё равно меня после уроков оставил.

В жирно подведённых глазах девочки блеснули злые слёзы. Лицо вспыхнуло пионово-розовым румянцем; Кристал уничтожила Тессу взглядом, готовая бежать, материться, оскорблять. Свитая за неполных два года упорного труда тончайшая нить доверительных отношений растянулась почти на разрыв.

— Я верю тебе, Кристал. Я верю, что ты не смеялась, но, пожалуйста, не ругайся при мне.

Вдруг короткие девчоночьи пальцы начали тереть истекающие тушью глаза. Тесса вытащила из ящика стола пачку бумажных носовых платков и передала их Кристал, которая, даже не поблагодарив, вытерла сначала один глаз, потом другой и высморкалась. Если во внешности Кристал и было что-то трогательное, так это её пальцы с широкими, кое-как накрашенными ногтями, шевелившиеся по-детски наивно и непосредственно.

Тесса подождала, пока Кристал перестанет хлюпать, а потом сказала:

— Я вижу, как ты переживаешь смерть мистера Фейрбразера.

— Хоть бы и так, — сказала Кристал с подчёркнутой агрессией, — дальше что?

Перед Тессой почему-то возник мысленный образ Барри, слушающего их беседу. Она увидела перед собой его грустную улыбку и услышала — довольно чётко, — как он говорит: «Храни её Господь!» У Тессы защипало глаза, и она смежила веки; сил продолжать эту беседу не осталось. Слыша, как ёрзает Кристал, она медленно досчитала до десяти, перед тем как открыть глаза. Кристал пристально смотрела на неё: руки по-прежнему сложены на груди, лицо красное, вид вызывающий.

— Мне тоже очень жаль мистера Фейрбразера, — сказала Тесса. — На самом деле он был нашим старинным другом. Именно поэтому мистер Уолл немного…

— Я же говорила ему, что не…

— Кристал, позволь мне закончить. Мистер Уолл сегодня очень расстроен, и, возможно, именно поэтому… именно поэтому он неправильно истолковал твою реакцию. Я поговорю с ним.

— Этот урод всё равно не послушает…

— Кристал!

— Всё равно не послушает!

Кристал отбивала дробь ногой по ножке стола Тессы. Тесса сняла со стола локти, чтобы не чувствовать вибрации, и повторила:

— Я поговорю с мистером Уоллом.

Она изобразила нейтральное, как ей казалось, выражение лица и стала терпеливо ожидать, когда Кристал сама раскроется. Кристал хранила вызывающее молчание, то и дело сглатывая слюну.

— А чё у него было, у мистера Фейрбразера? — наконец спросила она.

— Врачи считают, у него в голове лопнула артерия, — сказала Тесса.

— Почему она лопнула?

— Это у него с рождения было уязвимое место, но он и не догадывался, — объяснила Тесса.

Тесса знала, что Кристал ближе, чем она сама, знакома с внезапной смертью. Люди в кругу матери Кристал преждевременно умирали один за другим, как будто воевали на тайной войне, скрытой от остального человечества. Кристал рассказывала Тессе, как в возрасте шести лет нашла у матери в ванной труп неизвестного. Это повлекло за собой один из многих её переездов к бабуле Кэт. Во многих рассказах Кристал из времён её детства бабуля вырастала в исполинскую фигуру, олицетворяя собой и спасение, и кару.

— И команде нашей теперь пипец, — сказала Кристал.

— Нет, ничего с ней не случится, — ответила Тесса. — И пожалуйста, Кристал, не ругайся.

— Ещё как случится, — сказала Кристал.

Тесса хотела поспорить, но её придавила усталость. «Кристал всё равно права», — твердила обособленная часть её разума. Академической восьмёрке пришёл конец. Никто, кроме Барри, не смог бы привлечь Кристал в какую бы то ни было секцию, а удержать — тем более. Она уйдёт из команды; Тесса это знала, и сама Кристал, вероятно, тоже. Некоторое время они сидели молча: Тесса слишком обессилела, чтобы подбирать слова, способные переломить этот безнадёжный настрой. Дрожа от озноба, она чувствовала себя беззащитной и обнажённой до костей. Тесса не спала уже больше суток.

(Саманта Моллисон позвонила ей из больницы в десять вечера, когда Тесса, как следует отмокнув в ванне, собиралась посмотреть новости по Би-би-си. Она принялась суетливо натягивать уличную одежду, а Колин мычал что-то нечленораздельное и натыкался на мебель. Они поднялись наверх, чтобы сказать сыну, куда поехали, а затем побежали к машине. Колин неистово давил на газ, как будто надеялся, что Барри можно вернуть, если только поставить рекорд скорости на этой дистанции: обогнав реальность, обманом заставить её перегруппироваться.)

— Или дальше грузите, или я сваливаю, — сказала Кристал.

— Не груби мне, пожалуйста, Кристал, — сказала Тесса. — Я сегодня совершенно без сил. Ночью мы с мистером Уоллом были в больнице вместе с женой мистера Фейрбразера. Они наши добрые друзья.

(При виде Тессы Мэри совсем расклеилась, упала с чудовищным скорбным воем в её объятия и уткнулась ей в шею. Когда собственные слёзы Тессы закапали на узкую спину Мэри, ей вдруг пришло в голову, что этот вой называется стенанием. Тело, которому Тесса так часто завидовала, стройное и миниатюрное, дрожало в кольце её рук, не в состоянии удержать всю скорбь, что ему пришлось принять на себя.

Как ушли Майлз и Саманта, Тесса не помнила. Она их почти не знала. Ей показалось, они не чаяли, как унести ноги.)

— Видала я его жену, — сказала Кристал, — беленькая такая, на соревнования к нам приезжала.

— Да, — ответила Тесса.

Кристал покусывала кончики пальцев.

— Он хотел меня в газету пристроить, — внезапно сказала она.

— Ты о чём? — не поняла Тесса.

— Мистер Фейрбразер хотел… чтоб они интервью взяли… у меня одной.

Однажды в местной газете появилась заметка о том, как уинтердаунская гребная восьмёрка заняла первое место в региональном финале. Кристал, чьи навыки чтения были очень слабы, купила газету, чтобы показать её Тессе, и Тесса прочитала заметку вслух, вставляя восхищённые, радостные возгласы. Эта был самый счастливый воспитательский час в её жизни.

— По поводу спортивных успехов? — спросила Тесса. — По поводу вашей команды?

— Не, — ответила Кристал, — по другим делам. — И, помолчав, спросила: — А похороны когда?

— Ещё не объявили, — ответила Тесса.

Кристал грызла ногти, а Тесса не могла набраться храбрости, чтобы разбить тишину, окаменевшую вокруг них.

X

Объявление о кончине Барри на сайте местного совета утонуло, как крошечный камешек в безбрежном океане, оставив на поверхности разве что лёгкую рябь. Тем не менее в понедельник телефонные линии Пэгфорда были загружены больше обычного, а потрясённые пешеходы снова и снова кучками собирались на узких тротуарах, чтобы уточнить имевшиеся у них сведения.

Распространение этой вести вызвало странную мутацию. Она затронула собственноручные подписи Барри, которые стояли на документах в его офисе, и электронные сообщения, скопившиеся в почтовых ящиках его многочисленных знакомых; и то и другое теперь приобрело знаковый смысл, как тропинка из крошек, оставленная в лесу заблудившимся мальчиком из сказки. Эти стремительные росчерки и пиксели, вышедшие из-под пальцев, которые с тех пор навсегда застыли, обрели жуткое подобие пустых оболочек. Гэвин уже содрогнулся при виде текстов от умершего друга на своём телефоне, а одна девочка из гребной восьмёрки, безутешно плакавшая после общего сбора, нашла у себя в рюкзачке какую-то заявку с подписью Барри и впала в настоящую истерику.

Двадцатитрёхлетняя журналистка из газеты «Ярвил энд дистрикт» понятия не имела, что некогда занятой мозг Барри в настоящий момент представляет собой пригоршню тяжёлой губчатой ткани, лежащую на металлическом подносе в Юго-Западной клинической больнице. Прочитав материал, который мистер Фейрбразер отправил ей за час до смерти, она решила позвонить ему на мобильный, однако номер не отвечал. Телефон Барри, выключенный по просьбе Мэри перед их отправлением в гольф-клуб, молча лежал на кухне рядом с микроволновой печью, вместе с другими личными вещами, которые она забрала домой из больницы. Их никто не трогал. Эти знакомые предметы — его брелок с ключами, телефон, потёртый старый бумажник — выглядели останками самого усопшего, сродни пальцам или лёгким.

Известие о кончине Барри распространилось по больнице, подобно излучению, и выплеснулось наружу. Оно докатилось до самого Ярвила, не обойдя даже тех, кто знал Барри либо чисто внешне, либо по слухам, либо только по фамилии. Постепенно факты начали терять форму и фокус; в некоторых местах они исказились. В других местах сама личность Барри оказалась затушёванной подробностями его смерти, и он уже воспринимался как извержение рвоты и мочи, как судорожно подёргивающаяся бесформенная груда горя, и казалось неприличным, даже гротескно-комическим, что человек принял такую неопрятную смерть в небольшом элегантном гольф-клубе.

Случилось так, что Саймон Прайс, который одним из первых услышал о смерти Барри, причём в своём доме на вершине холма с видом на Пэгфорд, столкнулся с отражённой версией этой истории в типографии «Харкорт-Уолш» в Ярвиле, куда пришёл работать сразу после школы. Эта версия слетела с уст молодого, жующего резинку водителя погрузчика — во второй половине дня, вернувшись из сортира, Саймон застал парня у дверей своего кабинета.

В принципе, тот пришёл вовсе не за тем, чтобы поговорить о Барри.

— Это дело можно в среду провернуть, — начал он вполголоса, зайдя вслед за Саймоном в кабинет и дождавшись, чтобы тот закрыл дверь, — если надобность ещё не отпала.

— Так-так, — сказал Саймон, усаживаясь за стол, — а мне казалось, ты говорил, там всё уже на мази?

— Ну да, только забрать до среды не получится.

— Ещё раз: сколько, ты говорил, это стоит?

— Восемьдесят, наликом.

Парень энергично жевал резинку: до Саймона долетало чавканье. Среди ненавистных ему привычек эта занимала особое место.

— А вещь-то не палёная? — допытывался Саймон. — Не фуфло какое-нибудь?

— Прямо со склада, — заверил парень, переступая с ноги на ногу и поводя плечами, — новьё, в заводской упаковке.

— Тогда замётано, — сказал Саймон. — В среду привози.

— Куда — сюда, что ли? — Парень закатил глаза. — Не проканает. Вы где живёте?

— В Пэгфорде, — ответил Саймон.

— А конкретно?

Нежелание Саймона указывать свой адрес граничило с суеверием. Он не просто не любил гостей — посягателей на его частную жизнь и потенциальных грабителей, но рассматривал Хиллтоп-Хаус как неосквернённую, незапятнанную святыню, столь отличную от Ярвила и шумной, выматывающей типографии.

— После работы заберу, — сказал Саймон, игнорируя вопрос. — Где это у тебя?

Парень недовольно нахмурился. Саймон пронзил его взглядом.

— Бабло вперёд, — не сдавался водитель погрузчика.

— Бабло получишь, когда товар у меня будет.

— Не, не прокатит.

Саймону казалось, что у него начинается головная боль. Он не мог избавиться от ужасной мысли, посеянной его бестолковой женой, что у человека в башке может годами тикать крошечная тайная бомба. Определённо, постоянный грохот и шум типографского станка здоровья не прибавляли. А вдруг эта нескончаемая канонада год за годом истончает ему стенки артерий?

— Ладно, — буркнул Саймон, приподнявшись в кресле, чтобы достать из заднего кармана бумажник.

Парень подошёл к столу и протянул руку.

— Вы, как я понимаю, рядом с гольф-клубом живёте? — спросил он, пока Саймон, не выпуская деньги из рук, отсчитывал десятки. — Вчера там кореш мой был — видел, как мужик концы отдал, прямо на парковке. Просто, к гребеням, облевался, брык — и откинулся.

— Да, слыхал, — сказал Саймон, разглаживая последнюю из банкнот, чтобы убедиться, не прилипла ли к ней другая.

— Он в совете такими делами ворочал, покойник этот. Откаты брал. Грейз ему отстёгивал за каждый подряд.

— Ну-ну, — бросил Саймон, хотя был страшно заинтригован.

«Барри Фейрбразер? Кто бы мог подумать!»

— Короче, будем на связи, — сказал парень, запихнув восемьдесят фунтов в задний карман. — Вместе поедем и заберём — в среду.

Дверь офиса закрылась. Саймон настолько изумился оборотистости Барри Фейрбразера, что мигом забыл о головной боли. Барри Фейрбразер, всегда такой деловитый, открытый, весёлый, всеобщий любимец, — и получал откаты от Грейза.

Однако это известие не поразило Саймона, как поразило бы любого, кто знал Барри; оно нисколько не принизило Барри в его глазах, напротив, он зауважал усопшего. У кого есть мозги, тот и хапает — ему ли не знать. Невидящим взглядом он вперился в экранную таблицу, перестав слышать лязг печатного цеха за стеклянной дверью.

Люди семейные вкалывают с девяти до пяти, но Саймон знал и другие, более удобные пути: жизнь, полная всяческих благ, висела у него над головой, как набитая до отказа пиньята[4], которую он мог бы распороть одним ударом, будь у него длинная пика и удобная возможность. Саймон жил в детской уверенности, что весь остальной мир служит лишь декорацией к его спектаклю, что его хранит судьба, разбрасывающая кругом подсказки и знаки, и что один такой знак предназначен специально для него — это ему подмигнули небеса.

Правда, в прошлом такие подсказки пару раз выходили ему боком. Много лет назад, ещё занимавший скромную должность подмастерья, но уже обременённый ипотечным займом, который, в сущности, был ему не по карману, и недавно забеременевшей женой, Саймон поставил сто фунтов на приглянувшегося жеребца по имени Рутиз Бэби на скачках «Гранднэшнл», а тот пришёл предпоследним. Вскоре после покупки Хиллтоп-Хауса Саймон вложил тысячу двести фунтов, на которые Рут надеялась купить гардины и ковры, в таймшеры, которыми занимался один знакомый жох из Ярвила. Инвестиция Саймона испарилась вместе с директором фирмы, и хотя Саймон бесился, ругался и даже наподдал младшему сыну (чтобы не путался под ногами), да так, что тот пересчитал половину ступенек, в полицию он заявлять не стал. Он знал о некоторых нестандартных методах в работе фирмы ещё до того, как вложил туда деньги, а потому опасался лишних вопросов.

Но подобные бедствия компенсировались проблесками удачи, хитрыми уловками, верными предчувствиями, и Саймон придавал им большой вес при подведении баланса; именно благодаря им он по-прежнему верил своим звёздам, которые поддерживали его убеждение, что судьба уготовила ему нечто большее, чем ишачить за гроши до пенсии, а то и до смерти. Рука руку моет, не подмажешь — не поедешь, хочешь жить — умей вертеться; никто этому не чужд, в том числе, как выясняется, и коротышка Барри Фейрбразер.

Там, в своей убогой конторе, Саймон Прайс впервые алчно разглядывал образовавшуюся брешь в стане градоначальников, где наличные деньги теперь капали в пустое кресло — только карман подставляй.

(Дела минувшие)

Нарушение частных владений

12.43 В отношении нарушителей (которые, в принципе, обязаны уважать границы частных владений и права занимающих недвижимость лиц)…

Чарльз Арнольд-Бейкер
Организация работы местного совета
7-е изд.

I

При весьма скромных масштабах Пэгфордский местный совет славился своей боевитостью. На ежемесячных заседаниях, проходивших в элегантном викторианском зале приходских собраний, он десятилетиями последовательно и успешно ставил заслоны всем попыткам урезать его бюджет, забрать у него некоторые полномочия, а то и объединить его с какой-нибудь новоявленной унитарной структурой. Из всех местных органов самоуправления, подотчётных Ярвилскому областному совету, пэгфордский более других по праву гордился своей принципиальной, активной и независимой позицией.

До вечера воскресенья в его составе было шестнадцать местных жителей. Поскольку в глазах пэгфордского электората желание баллотироваться в совет уже подразумевало необходимую компетентность, все шестнадцать советников были избраны на безальтернативной основе.

Однако внутри этого мирно избранного органа постоянно шла гражданская война. Спорная проблема, которая на протяжении шестидесяти с лишним лет вызывала бурю гнева и возмущения, достигла своего апогея, и совет раскололся на две фракции, возглавляемые харизматическими лидерами.

Понять суть этих разногласий мог лишь тот, кто сознавал всю глубину неприязни и недоверия Пэгфорда к областному центру Ярвилу, располагавшемуся севернее.

Ярвилские магазины, фирмы, предприятия, а также Юго-Западная клиническая больница обеспечивали рабочие места для подавляющей части населения Пэгфорда. Субботними вечерами пэгфордская молодёжь устремлялась в кинотеатры и ночные клубы Ярвила. Кому наскучивало несравненное обаяние Пэгфорда, тех ждали городские парки, собор и два огромных торговых центра. И всё же для истинных пэгфордцев Ярвил оставался неизбежным злом. Их отношение символизировал увенчанный Паргеттерским аббатством высокий холм, который отгораживал Ярвил от Пэгфорда и создавал у людей счастливую иллюзию, будто до большого города много дальше, чем на самом деле.

II

Так уж получилось, что холм Паргеттер заслонял от Пэгфорда ещё одно место, но такое, которое городок считал своим и совершенно особым. То был Суитлав-Хаус, элегантный замок медового цвета в стиле английского барокко, окружённый парком и обширными угодьями. Входивший в черту Пэгфордского прихода, он стоял на полпути между Пэгфордом и Ярвилом. Без малого два века замок плавно переходил от одного поколения аристократического рода Суитлав к другому, но в начале двадцатого века этот род прервался. О многолетней его связи со здешними местами напоминал теперь самый внушительный фамильный некрополь на погосте церкви Архангела Михаила и Всех Святых, да ещё ряд гербов и вензелей на зданиях и в местных архивах — ни дать ни взять окаменелые следы копролиты вымершего вида.

После смерти последнего Суитлава замок с удручающей скоростью начал переходить из рук в руки. В Пэгфорде высказывались опасения, что какой-нибудь застройщик приобретёт и обезобразит любимую горожанами достопримечательность. В середине пятидесятых имение купил некий Обри Фоли. Вскоре стало известно, что он владеет значительным личным состоянием, которое таинственным образом прирастает в лондонском Сити. Отец четверых детей, он изъявил желание поселиться в Пэгфорде. Местное население с большим энтузиазмом встретило эту идею, тем более что Фоли, по слухам, вёл своё происхождение от побочной ветви рода Суитлав. Иными словами, он уже был наполовину уроженцем здешних мест, а значит, по натуре своей тяготел к Пэгфорду, а не к Ярвилу. Старый Пэгфорд возлагал надежды на пришествие Обри Фоли, которое сулило возврат к старым добрым временам. Обри мог стать отцом-благодетелем города, как некогда — его предки, которые озаряли мощёные улочки своей благосклонностью и светским лоском.

Говард Моллисон до сих пор помнил, как мать принесла в их тесную кухоньку на Хоуп-стрит весть о том, что Обри возглавит жюри местной садоводческой выставки. Её собственные турецкие бобы три года подряд побеждали в номинации «Овощи», и теперь она жаждала получить посеребрённый кубок из рук человека, окружённого в её глазах романтическим ореолом истории.

III

Но впоследствии, если верить местной легенде, пришествие отца-благодетеля внезапно заволокли тёмные тучи. В то время как Пэгфорд ликовал, что Суитлав-Хаус наконец-то попал в надёжные руки, Ярвил затеял стремительное расширение к югу за счёт муниципальной застройки. Новые улицы, к неудовольствию Пэгфорда, оттяпали кусок земли, отделявшей большой город от малого.

Как известно, после войны резко повысился спрос на дешёвое жильё, но маленький город, который на время отвлекло пришествие Обри Фоли, загудел, как улей, от такой активности Ярвила. Если раньше речка и холм, естественные барьеры, обеспечивали суверенитет Пэгфорда, то теперь создалось впечатление, будто его территория ужимается под натиском домиков из красного кирпича. Застроив каждый клочок земли, имевшейся в его распоряжении, Ярвил остановился у северной границы Пэгфордского прихода.

Маленький город вздохнул с облегчением, но, как оказалось, преждевременно. Предместье Кентермилл мгновенно признали недостаточным, и большой город начал присматривать новые земли для колонизации. Вот тогда-то Обри Фоли (для жителей Пэгфорда скорее миф, нежели человек) и принял решение, которое повлекло за собой болезненные раздоры длиной в шестьдесят лет.

Не находя применения заброшенным полям, в которые упёрлись новостройки, он с выгодой продал эту землю областному совету Ярвила, а полученные от сделки средства использовал для восстановления резной деревянной обшивки стен в коридоре Суитлав-Хауса.

Пэгфорд бурлил от негодования. Примыкающие к усадьбе Суитлав поля некогда ограждали Пэгфорд от посягательств большого города; теперь исторической границе прихода грозило нашествие ярвилской бедноты. Шумные заседания местного совета, гневные письма в прессу и в областной совет Ярвила, персональные обращения к ответственным лицам — ничто не могло переломить ход событий.

Городская застройка продолжила своё наступление, однако с некоторой разницей. За время краткой передышки после завершения первого этапа областной совет Ярвила сообразил, что затраты на строительство можно снизить. На смену красному кирпичу пришли бетонные блоки и стальные конструкции. Второе предместье (микрорайон Филдс, в обиходе — Поля) разительно отличалось от Кентермилла бросовыми материалами и убогой планировкой. В одном из здешних домов, которые в конце шестидесятых уже облупились и пошли трещинами, родился Барри Фейрбразер.

IV

Вопреки лживым заверениям Ярвилского областного совета, обещавшего взять на себя содержание новых районов, Пэгфорду, как и предсказывали наиболее прозорливые горожане, очень скоро начали предъявлять счета. Если Ярвилский областной совет предоставлял Филдсу жилищно-коммунальные услуги в части содержания домов, то остальные заботы — устройство пешеходных дорожек, уличное освещение, установку скамеек, приобретение павильонов для остановок общественного транспорта, уборку территорий — большой город с высоты своего положения делегировал Пэгфорду.

Виадуки над магистралью Пэгфорд — Ярвил из конца в конец испещрили граффити; автобусные остановки были варварски разгромлены; хулиганы из Филдса били фонари, швыряли пивные бутылки на игровые площадки. На пешеходной тропе, излюбленной туристами и просто гуляющими, теперь тусовались («это в лучшем случае», туманно приговаривала мать Говарда Моллисона) трудные подростки. Пэгфорду оставалось разгребать, ремонтировать и заменять, однако средства, поступавшие из Ярвила, не покрывали, да и не могли покрыть, новых расходов.

Но самые отчаянные и непримиримые протесты вызывало у жителей Пэгфорда то навязанное им обстоятельство, что проживающие в Полях дети оказались в пределах микрорайона начальной школы Святого Фомы, подчинявшейся англиканской церкви. Они получили право носить желанную бело-голубую форму, резвиться во дворе подле закладного камня с именем леди Шарлотты Суитлав и сотрясать крошечные классные помещения своим пронзительным визгом и ужасающим акцентом. В Пэгфорде быстро поняли, что за дома в Филдсе бьются не на жизнь, а на смерть сидящие на пособии ярвилские семьи с детьми школьного возраста; в Филдс толпами, как мексиканцы в Техас, повалили безработные из Кентермилла. Коренные горожане с большой нежностью относились к своему «Сент-Томасу». Начальная школа удерживала семьи молодых профессионалов от переезда в Ярвил: родителей привлекали маленькие классы, удобно оборудованные помещения, старинное каменное здание, спортивная площадка с сочной зелёной травой; но теперь дело шло к тому, что здесь будут задавать тон отпрыски тунеядцев, наркоманов и гулящих матерей.

Этот кошмарный сценарий реализовался лишь отчасти, потому что наряду с несомненными преимуществами такие семьи видели в «Сент-Томасе» и определённые недостатки: им приходилось покупать для своих детей школьную форму или заполнять бесчисленные заявки на материальную помощь для её приобретения, хлопотать о выдаче проездных билетов на автобус, вставать ни свет ни заря, чтобы вовремя доставлять своё потомство на уроки. Если родителей останавливали эти препятствия, то их дети вливались в большую и непритязательную школу, построенную в Кентермилле. Если же дети из Филдса всё-таки попадали в «Сент-Томас», они почти не выделялись среди своих пэгфордских одногодков; более того, некоторых признавали очень хорошими ребятами. К таким относился и Барри Фейрбразер, смышлёный и всеми любимый школьный клоун, благополучно переходивший из класса в класс и лишь изредка замечавший, как застывали улыбки на лицах родителей соучеников при упоминании его адреса.

Вместе с тем «Сент-Томас» порой вынужден был принимать и откровенно агрессивных выходцев из Филдса. Например, Кристал Уидон на момент достижения школьного возраста проживала у своей прабабки на Хоуп-стрит, а потому отказать ей в приёме не было никаких оснований; правда, когда она вернулась к матери в Филдс, у многих затеплилась надежда, что школа избавится от неё навсегда.

Затяжной, мучительный для обеих сторон процесс её учёбы напоминал прохождение козы через желудок удава. Впрочем, Кристал нечасто обременяла учителей своим присутствием: специально подготовленный педагог проводил с нею занятия на индивидуальной основе.

По злой иронии судьбы Кристал оказалась в одном классе с Лекси, старшей внучкой Говарда и Ширли. Однажды Кристал ударила Лекси Моллисон по лицу, да так, что выбила ей два зуба. Ни бабку с дедом, ни родителей Лекси не утешило то, что эти зубы всё равно шатались.

Майлз и Саманта Моллисон решили, что в средней школе «Уинтердаун» таких, как Кристал, будут целые классы, и это убеждение заставило их определить обеих дочек в ярвилскую частную школу Святой Анны, где они жили всю неделю, приезжая домой только на выходные. Когда Говард приводил примеры пагубного влияния нового предместья на обстановку в Пэгфорде, он не забывал упомянуть, что Кристал Уидон лишила его внучек законного права на бесплатное образование.

V

Первый выплеск протеста сменился менее шумным, но столь же сильным недовольством. Филдс нарушал и осквернял былую красоту и покой Пэгфорда, и возмущённые горожане решили добиваться его отделения. Раз за разом проводился пересмотр границ, полным ходом шли реформы местного самоуправления, но дело не двигалось с мёртвой точки: Филдс по-прежнему оставался в составе Пэгфорда. Прибывающие в город новосёлы быстро схватывали, что ненависть к этому предместью служит залогом благосклонности городских заправил. Но теперь наконец-то — через шестьдесят с лишним лет после перехода этого рокового участка от Обри Фоли к Ярвилу, после десятилетий упорных трудов, согласований и обращений — антифилдсовцы Пэгфорда оказались на зыбком пороге победы.

Экономический спад заставил местные власти пойти на упрощения, сокращения и реорганизации. В Ярвилском областном совете нашлись депутаты, которым было бы на руку присоединение к городу маленького, разваливающегося на части предместья, не способного выжить в условиях жёстких мер экономии; увеличение электората за счёт целой армии недовольных позволило бы этим благодетелям заручиться дополнительными голосами на выборах.

У Пэгфорда был свой представитель в Ярвиле — депутат областного совета Обри Фоли. Не тот, что способствовал застройке Полей, а его сын. Молодой Обри, который унаследовал Суитлав-Хаус, служил в одном из коммерческих банков Лондона. Деятельность Обри на ниве местного самоуправления была окрашена тенью искупления: он словно пытался исправить то зло, которое бездумно причинил городку его отец. Они с женой Джулией спонсировали сельскохозяйственную выставку и вручали призы, заседали в различных комитетах и ежегодно давали рождественские приёмы, приглашение на которые считалось весьма почётным.

Говарда согревала мысль о том, что они с Обри стали близкими соратниками в борьбе за общее дело — за передачу микрорайона Филдс под юрисдикцию Ярвила; ведь Обри вращался в высоких коммерческих сферах, внушавших Говарду восторженное уважение.

Каждый вечер после закрытия магазина Говард, выдвинув ящик допотопного кассового аппарата, начинал пересчитывать мелочь и засаленные купюры, перед тем как убрать их в сейф. А Обри у себя на службе никогда не притрагивался к деньгам, хотя переправлял баснословные суммы с континента на континент. Он управлял и распоряжался денежными потоками, а когда обстоятельства складывались менее благоприятно, по-хозяйски взирал на их исчезновение. В глазах Говарда Обри был окружён мистической оболочкой, пробить которую не смог бы даже обвал мирового финансового рынка; хозяин кулинарии никому не прощал обвинений в адрес таких, как Обри, которые якобы ввергли страну в нынешнюю пучину финансовых трудностей. Когда в стране была тишь да гладь, никто почему-то не жаловался, приговаривал обычно Говард; он оказывал Обри уважение, достойное генерала, раненного на непопулярной войне.

В то же время Обри, как член областного совета, имел доступ к интересным статистическим данным и делился с Говардом многочисленными сведениями о ненавистном предместье Пэгфорда. В результате они оба знали объёмы вливаний, бесполезных и безвозвратных, в обветшалые кварталы Филдса, знали, что тамошние жители не являются домовладельцами (тогда как краснокирпичные дома в Кентермилле почти сплошь были выкуплены в собственность и обихожены до неузнаваемости: приоконные ящики с цветами, крылечки, аккуратные газоны); знали, что почти две трети населения Филдса сидит на шее у государства и что многие проходят через наркологическую лечебницу «Беллчепел».

VI

Говард всегда носил при себе мысленный образ Филдса, как воспоминание о страшном сне: исписанные похабщиной доски поперёк окон; подростки с сигаретами в зубах, вечно болтающиеся под разбитым навесом каждой автобусной остановки; повсюду спутниковые антенны, воздетые к небу, как обнажённые сердцевины угрюмых железных цветков. Он часто задавал себе риторические вопросы: что мешает людям сообща навести порядок у себя в районе? Что мешает объединить свои скудные ресурсы и купить одну газонокосилку на всех? Так нет же, Филдс полагал, что оба совета, областной и местный, обязаны убирать, чинить, ухаживать — и давать, давать, давать.

От таких мыслей Говард обычно переносился на Хоуп-стрит времён своего детства: на задних дворах, пусть даже крошечных, размером со скатерть, как, например, у его мамы, почти повсеместно росли турецкие бобы и картошка. Никакая сила, насколько знал Говард, не могла помешать обитателям Полей выращивать свежие овощи; никакая сила не могла заставить их махнуть рукой на хулиганистых отпрысков в капюшонах и с баллончиками краски; никакая сила не могла помешать им выйти сообща на уборку и благоустройство территории, привести себя в порядок, найти работу. Отсюда Говард делал вывод, что сегодняшние жители предместья добровольно выбирают такой образ жизни, а слегка угрожающий дух деградации, витающий над их районом, — это не что иное, как ощутимое проявление невежества и лени.

Пэгфорд, напротив, сиял, как виделось Говарду, нравственной чистотой, будто коллективная душа его обитателей воплощалась в аккуратных мостовых, холмистых улицах и живописных домах. Место рождения Говарда не сводилось для него к конгломерату старинных зданий, быстрой речке, окаймлённой деревьями, величественному силуэту аббатства и подвесным кашпо на Центральной площади. Этот городок был его идеалом, образом жизни, микроцивилизацией, выстоявшей среди упадка страны.

«Я — человек Пэгфорда, — повторял он наезжавшим в летние месяцы туристам, — до мозга костей». Этой сентенцией Говард делал себе прочувствованный комплимент, замаскированный под банальность. Он родился в этом городе и здесь умрёт; у него никогда не возникало желания уехать, сменить обстановку: река, леса — они и так менялись со сменой времён года; Центральная площадь весной утопала в цветах, а под Рождество сверкала огнями.

Барри Фейрбразер знал и, более того, озвучивал эту позицию. Он смеялся, сидя за столом в приходском зале собраний, смеялся в лицо Говарду: «Знаешь, Говард, ты для меня — Пэгфорд». И Говард, ничуть не смущаясь (он привык парировать все выпады Барри), отвечал: «Для меня это высокая похвала, Барри, независимо от твоего подтекста».

Говард даже позволял себе хохотнуть. У него в жизни оставалась одна цель, и сейчас она была близка, как никогда, потому что передача Филдса в подчинение Ярвилу стала, пожалуй, только вопросом времени.

А потом, за два дня до скоропостижной смерти Барри, Говард из надёжного источника узнал, что его оппонент нарушил все известные правила субординации, написав для местной газеты статью о том, как благотворно подействовало на Кристал Уидон обучение в начальной школе Святого Фомы.

Идея представить читающей публике Кристал Уидон как воплощение успешной интеграции Филдса и Пэгфорда могла бы, как сказал тогда Говард, быть смешной, когда бы не имела далекоидущих последствий. Естественно, Фейрбразер натаскал девчонку заранее, и правда о её грязном языке, о сорванных уроках, о доведённых до слёз одноклассницах, о её постоянных исключениях и восстановлениях грозила утонуть во лжи.

Говард полагался на здравомыслие земляков, но опасался журналистских домыслов и вмешательства несведущих доброхотов. Возражения его носили и принципиальный, и личный характер: он ещё не забыл, как плакала в его объятиях внучка, как зияли у неё во рту кровавые гнёзда на месте выбитых зубов и как он успокаивал её обещаниями, что добрая фея принесёт ей тройной подарок за каждый зубик.

Вторник

I

Через двое суток после кончины Барри Фейрбразера его жена Мэри проснулась в пять утра. Рядом с ней на супружеской кровати спал двенадцатилетний Деклан, который, всхлипывая, залез под одеяло в первом часу ночи. Сейчас он видел десятый сон, и Мэри на цыпочках перешла из спальни в кухню, чтобы дать волю слезам. Каждый проходящий час только нагнетал скорбь, потому что отдалял от неё мужа и приносил с собой привкус вечности, которую ей предстояло прожить без него. Вновь и вновь она забывала, ровно на одно биение сердца, что он ушёл навсегда и больше не подставит ей плечо.

Дождавшись сестры и зятя, тут же принявшихся готовить завтрак, Мэри взяла мобильник мужа и ушла в кабинет, где начала просматривать бесконечный список контактов Барри в поисках знакомых. Не прошло и пяти минут, как трубка зазвонила у неё в руках.

— Да? — прошептала она.

— Алло! Мне нужен Барри Фейрбразер. Говорит Элисон Дженкинс из газеты «Ярвил энд дистрикт».

Бойкий женский голос невыносимо резал слух; как победные фанфары, он заглушал смысл.

— Кто, простите?

— Элисон Дженкинс из газеты «Ярвил энд дистрикт». Могу я поговорить с Барри Фейрбразером? По поводу его статьи насчёт обстановки в Филдсе.

— А что такое? — спросила Мэри.

— Он забыл предоставить нам данные о девочке, главной героине. Мы будем делать с ней интервью. Кристал Уидон, так?

Каждое слово было как пощёчина. Однако Мэри даже не пыталась уклониться и замерла в старом вертящемся кресле мужа, упрямо снося град ударов.

— Вы меня слышите?

— Да, — ответила Мэри надтреснутым голосом. — Я вас слышу.

— Мне известно, что мистер Фейрбразер очень хотел присутствовать на этом интервью, но время поджимает…

— Он не сможет присутствовать, — перебила Мэри, срываясь на крик. — Он не сможет больше ничего сказать об этом проклятом Филдсе и вообще ни о чём, никогда!

— Что-что? — не поняла девушка.

— Мой муж умер, знайте. Он умер, так что Филдсу придётся обойтись без него, понятно?

У Мэри тряслись руки; включённый мобильник выскользнул из пальцев, и журналистка наверняка услышала её сдавленные рыдания. Потом Мэри вспомнила, что весь последний день своей жизни, день их годовщины, Барри безоглядно посвятил проблемам Филдса и Кристал Уидон; её захлестнула ярость, и она с такой силой швырнула мобильный через всю комнату, что сбила со стены фотографию в рамке, запечатлевшую их четверых детей. Мэри кричала и плакала одновременно; сестра с зятем в панике взбежали вверх по лестнице и ворвались в кабинет.

Они смогли вытянуть из неё только одно:

— Поля, проклятые, проклятые Поля…

— Мы с Барри там выросли, — пробормотал её зять, но решил не пускаться в объяснения, чтобы не доводить Мэри до истерики.

II

Инспектор социальной службы Кей Боден перебралась из Лондона в Пэгфорд со своей дочерью Гайей всего месяц назад; здесь они оказались единственными новосёлами. Кей было неведомо, что квартал под названием Филдс имеет сомнительную репутацию; просто здесь жили многие из её подопечных. О Барри Фейрбразере она знала лишь одно: его внезапная смерть стала причиной отвратительной сцены у неё на кухне, когда Гэвин, её возлюбленный, даже не притронувшись к омлету, умчался как нахлёстанный и тем самым разбил все надежды, которые вселил в неё любовный пыл прошлой ночи.

Во вторник Кей остановилась у придорожной закусочной между Пэгфордом и Ярвилом, чтобы съесть в машине сэндвич и заодно просмотреть стопку исписанных листов. У одной сотрудницы произошёл нервный срыв, и на Кей тут же навесили треть её подопечных. Около часу дня она выехала в сторону Филдса.

В этом предместье она бывала не раз, но ещё плохо ориентировалась в его закоулках. Отыскав наконец Фоули-роуд, Кей издалека заметила дом, принадлежавший, по её расчётам, семье Уидон. По их досье она уже представляла, к чему надо готовиться, и с первого взгляда поняла, что не ошиблась.

У фасада громоздилась куча мусора, выросшая до самых окон: набитые отбросами магазинные пакеты перемежались тряпьём и грязными подгузниками. Отбросы частично просыпались — или были выброшены — на неопрятную лужайку, посреди которой красовалась лысая автомобильная покрышка; очевидно, её недавно передвинули, потому что вблизи темнел примятый круг жухлой растительности. Позвонив в дверь, Кей заметила в траве, прямо под ногами, использованный презерватив, похожий на полупрозрачный кокон какой-то гигантской личинки.

Сейчас её охватило лёгкое опасение, с которым она так и не научилась бороться за долгие годы; впрочем, это был пустяк по сравнению с нервной дрожью, которая по молодости била её у незнакомых дверей. В ту пору, хотя она получила основательную подготовку и совершала обходы в сопровождении старших сотрудниц, ей подчас становилось по-настоящему жутко. Злые собаки, хулиганы с ножами, дети-уродцы — чего только она не насмотрелась в чужих домах.

На звонок никто не ответил, хотя из полуоткрытого окна слева от входа доносилось хныканье младенца. Когда она постучала в дверь, ей на туфлю слетела чешуйка бежевой краски. Тут она вспомнила, в каком состоянии находится её собственный новый дом. Гэвин мог бы подсобить ей с ремонтом, но об этом он даже не заикался. Время от времени Кей перебирала всё то, чего он не сказал и не сделал, — в точности как скупец перебирает долговые расписки; от досады и горечи она давала себе зарок потребовать расплаты.

Она постучала ещё раз, слишком поспешно, чтобы только отвлечься от этих мыслей, и услышала приглушённый голос:

— Да иду, ёпта, иду.

Дверь распахнулась; на пороге стояла женщина — не то девочка, не то старуха, в линялой голубой майке и мужских пижамных штанах. Одного роста с Кей, она вся как-то усохла. Ключицы и скулы выпирали из-под тонкой бледной кожи. Клочковатые волосы, крашенные, причём явно своими руками, в ярко-рыжий цвет, выглядели как парик, нахлобученный на голый череп; зрачки были сужены до предела; груди практически отсутствовали.

— Здравствуйте, вы — Терри? Меня зовут Кей Боден, я замещаю вашего инспектора, Мэтти Нокс.

Тонкие серовато-белые руки женщины пестрели серебристыми оспинами; на одном предплечье вызывающе краснела мокрая язва. От правой руки до самой шеи тянулся широкий, будто пластиковый шрам. В Лондоне Кей курировала одну наркоманку, которая устроила в доме пожар, а когда спохватилась, было уже поздно.

— Ну ясно, — промямлила Терри после затяжной паузы.

Теперь она казалась гораздо старше: у неё не хватало нескольких зубов. Повернувшись спиной к Кей, она нетвёрдой походкой двинулась по тёмному коридору. Кей пошла следом. В доме пахло тухлятиной, потом, застарелой грязью. Терри свернула в первую дверь налево, за которой располагалась крошечная гостиная.

Там не было ни книг, ни репродукций, ни фотографий, ни телевизора — ничего, кроме пары старых, засаленных кресел и хромого стеллажа. Обломки его валялись на полу. Прислонённая к стене башня новёхоньких картонных коробок жёлтого цвета смотрелась инородным телом.

В центре комнаты топтался босой ребёнок в футболке и набухшем подгузнике. Кей знала из документов, что ему три с половиной года. Его нытьё, похоже, было бессознательным и беспричинным — просто сигнал присутствия. Он прижимал к себе пакет из-под каких-то хлопьев.

— Это, видимо, Робби? — уточнила Кей.

При звуке своего имени ребёнок посмотрел в её сторону, не прекращая ныть. Терри сдвинула в сторону облупленную жестяную коробку из-под печенья, которая занимала одно из грязных кресел, и примостилась рядом, наблюдая за Кей из-под тяжёлых век. Кей присела на другое кресло, стараясь не смахнуть с подлокотника переполненную пепельницу. Окурки частично просыпались на сиденье: Кей ощущала их бёдрами.

— Ну здравствуй, Робби, — сказала Кей, открывая досье Терри.

Мальчонка по-прежнему скулил — и тряс пакетом, в котором что-то стучало.

— Что там у тебя? — спросила Кей.

Он не ответил и что есть силы тряхнул пакет. Оттуда вылетела пластмассовая фигурка, которая, описав дугу, завалилась за картонные коробки. Робби заревел. Кей наблюдала за Терри, которая безучастно уставилась на сына. В конце концов мать буркнула:

— Заткнись уже, Робби.

— Может, попробуем достать? — предложила Кей, радуясь предлогу подняться с кресла и отряхнуть сзади брюки. — Давай-ка посмотрим.

Она заглянула в просвет между стеной и коробками. Игрушка застряла у самого верха. Кей протянула туда руку. Коробки оказались тяжёлыми; сдвинуть их было непросто. Изловчившись, Кей всё же достала фигурку и увидела, что она изображает толстого ярко-лилового человечка, сидящего в позе Будды.

— Держи, — сказала она.

Робби успокоился; он вернул игрушку в пакет и опять загромыхал содержимым.

Кей огляделась; под сломанным стеллажом валялись две игрушечные машинки.

— Любишь машинки? — спросила Кей, указывая на них пальцем.

Ребёнок даже не посмотрел в ту сторону и лишь покосился на Кей с расчётливым любопытством. Затем он поковылял к стеллажу, извлёк из-под него одну машинку и продемонстрировал её Кей.

— Би-би, — выговорил он. — Мафына.

— Очень хорошо, — похвалила Кей. — Молодец. Машина. Би-би.

Ей пришлось опять сесть и вытащить из сумки блокнот.

— Итак, Терри. Как ваши дела?

Помолчав, Терри выдавила:

— Нормально.

— Объясню ещё раз: Мэтти сейчас на больничном, я её заменяю. Она передала мне свои записи; я проверю, не произошло ли у вас каких-либо изменений за истекшую неделю, договорились? Тогда начнём: Робби посещает детский сад, правильно? Четыре дня в неделю в первую смену и два дня — во вторую, верно?

Голос Кей, казалось, не достигал слуха Терри, ну разве что издали. Словно та сидела на дне колодца.

— Ага, — ответила Терри, помолчав.

— И что вы скажете? Ему там нравится?

— Ага, — сонно выдавила Терри.

Но Кей внимательно изучала небрежные записи Мэтти.

— А разве сейчас он не должен быть в детском саду, Терри? Разве по вторникам он дома?

Терри, очевидно, боролась с дремотой. Пару раз голова её начинала клониться то к одному плечу, то к другому. В конце концов она выговорила:

— Его Кристал водит, так нету её.

Робби запихнул машинку в пакет. Потом он поднял с пола окурок, отлепившийся от брюк Кей, и отправил его к машинке и лиловому Будде.

— Кристал — это ваша дочь, правильно? Сколько ей лет?

— Четырнадцать, — сквозь дремоту пробормотала Терри. — С полтиной.

Судя по записям, Кристал исполнилось шестнадцать. Наступило долгое молчание. У кресла, которое занимала Терри, стояли две кружки с зазубринами по краям. Грязная жижа в одной из них цветом напоминала кровь. Терри сложила руки на плоской груди.

— Я уж его одела, — сказала Терри, с трудом извлекая слова из глубин подсознания.

— Извините за такой вопрос, Терри: вы сегодня утром кололись?

Терри утёрла губы похожей на птичью лапу рукой.

— Не.

— Ка-ка, — объявил Робби, направляясь к дверям.

— Ему не надо помочь? — спросила Кей, когда Робби скрылся из виду и затопал по лестнице.

— Не, он сам, — промямлила Терри, опершись на подлокотник и поддерживая кулаком болтающуюся голову.

Робби кричал с верхней площадки:

— Закыто! Закыто!

Он барабанил в какую-то дверь. Терри не двигалась.

— Давайте я ему помогу, — вызвалась Кей.

— Угу, — сказала Терри.

Взбежав по лестнице, Кей повернула тугую дверную ручку. В нос ударила вонь. На серой ванне темнели бурые потёки; в унитазе плавали фекалии. Кей успела нажать на слив, прежде чем Робби залез на стульчак. Наморщившись, он шумно тужился, ничуть не смущаясь её присутствием. Раздался громкий всплеск; вонь пополнилась новыми нотами. Робби слез с унитаза и, не вытирая попу, натянул подгузник. Кей призвала его исправить это упущение, но он не понял, что от него требуется. Ей пришлось вмешаться. Заскорузлые, воспалённые детские ягодицы сочились сукровицей. Подгузник пропах мочой. Кей попыталась его снять, но Робби завопил, ударил её, вырвался — и, придерживая спущенный подгузник, стремглав понёсся обратно. Кей хотела вымыть руки, но не нашла мыла. Стараясь не дышать, она поплотнее закрыла за собой дверь.

Перед тем как спуститься вниз, она заглянула во все три спальни. Из каждой барахло вываливалось в коридор. Кроватей не было; в этом доме спали на матрасах. Робби, видимо, жил в одной комнате с матерью. Среди грязной одежды на полу валялись дешёвые пластмассовые игрушки, рассчитанные на младенцев. Кей с удивлением отметила наличие пододеяльника и наволочек.

В гостиной Робби заныл, как прежде, стуча кулачком по башне картонных коробок. Терри глазела на него из-под полуприкрытых век. Перед тем как сесть, Кей отряхнула кресло.

— Терри, если я правильно понимаю, вы состоите на учёте в клинике «Беллчепел», где проходите курс лечения метадоном. Это так?

— Мм, — сонно протянула Терри.

— И каков результат, Терри?

Занеся авторучку, Кей выжидала, делая вид, будто результат не сидит перед ней в кресле.

— Вы регулярно являетесь в клинику, Терри?

— На той неделе. В пятницу была.

Робби молотил кулачками по коробкам.

— Можете мне сказать, какую дозу вам вводят?

— Сто писят кубиков, — отчеканила Терри.

Кей не удивило, что Терри знает свою дозу метадона лучше, чем возраст родной дочери.

— Мэтти здесь пишет, что за Робби и Кристал присматривает ваша мать; это по-прежнему так?

Робби всем своим маленьким тельцем бросился на башню коробок, которая опасно качнулась.

— Осторожно, Робби, — не выдержала Кей.

А Терри выдавила:

— Не трожь.

И Кей впервые уловила в её мертвенном голосе нечто похожее на тревогу.

Робби опять замолотил кулачками по коробкам: очевидно, ему нравился грохот.

— Терри, ваша мать по-прежнему сидит с Робби?

— Не мать, бабка.

— Бабка Робби?

— Да нет, моя. Она того… приболела.

Кей ещё раз посмотрела на Робби, держа наготове ручку. Дистрофией он не страдал; во-первых, это было видно невооружённым глазом, а во-вторых, она удерживала его, полуголого, когда вытирала ему попу. Он ходил в нестираной футболке, но волосы, как ни странно, пахли шампунем. На молочно-бледных детских руках и ногах синяков не было. Вот только этот разбухший, непросыхающий подгузник; а ребёнку, между прочим, три с половиной года.

— Ням-ням! — выкрикнул мальчик, напоследок бессмысленно стукнув по коробкам. — Ням-ням!

— Печенюшку возьми, — заплетающимся языком выговорила Терри, не двигаясь с места.

Робби теперь истошно вопил и ревел. Терри не сделала попытки встать с кресла. Продолжение беседы стало невозможным.

— Можно, я дам ему печенье? — перекричала его Кей.

— Угу.

Робби побежал впереди Кей на кухню, которая мало чем отличалась от санузла. В ней не было ничего, кроме холодильника, плиты и стиральной машины; всю столешницу занимала грязная посуда, здесь же стояла ещё одна полная пепельница, валялись магазинные пакеты и заплесневелые объедки. Подошвы туфель прилипали к линолеуму. Из мусорного ведра вываливались отбросы, придавленные сверху коробкой из-под пиццы.

— Десь, — сказал Робби, тыча пальчиком в навесную полку и не глядя на Кей. — Десь.

За дверцей Кей увидела больше съестных припасов, чем можно было ожидать: какие-то жестянки, пачку печенья, банку растворимого кофе. Достав из пачки два квадратика печенья, она протянула их мальчику; тот выхватил лакомство и побежал к матери.

— Скажи, Робби, тебе нравится в садике? — спросила Кей.

Робби, сидя на полу, мусолил печенье. Он ей не ответил.

— А как же, нравится. — Терри слегка оживилась. — Верно, Робби? Нравится, да.

— Когда он в прошлый раз был в детском саду, Терри?

— Прошлый раз. Вчера.

— Этого не может быть, вчера был понедельник, — заметила Кей. — По понедельникам он не посещает.

— Чего?

— Я задаю вам вопрос про детское учреждение. Сегодня Робби должен быть там. Мне нужно знать, когда он в прошлый раз посещал детский сад.

— Говорю же. Прошлый раз. — Её глаза открылись шире, чем прежде. Голос по-прежнему оставался бесцветным, но в нём назревала враждебность. — Лесбиянка, что ли?

— Нет, — отрезала Кей, строча в блокноте.

— А похожа, — сказала Терри.

Кей продолжала писать.

— Сок, — потребовал Робби, перемазавшийся шоколадной прослойкой.

На этот раз Кей не двинулась с места. Выдержав очередную длительную паузу, Терри кое-как встала и поплелась в коридор. Тогда Кей подалась вперёд и сдвинула крышку жестяной коробки, которую Терри не убрала, садясь в кресло. Содержимое жестянки составляли шприц, неряшливый ком ваты, ржавая ложка и пыльный полиэтиленовый пакет. Под взглядом Робби она плотно закрыла крышку. Терри, позвякав чем-то на кухне, вернулась в комнату с чашкой сока, которую сунула ребёнку.

— На, — сказала Терри, обращаясь скорее к инспектору, нежели к сыну, и решила ещё посидеть.

С первой попытки она угодила только на подлокотник; Кей услышала удар костлявого зада о деревяшку, но Терри, похоже, не чувствовала боли. В конце концов она сумела опуститься на продавленную подушку и уставилась равнодушным, затуманенным взглядом на инспектора социальной службы.

Перед этим посещением Кей прочла досье от корки до корки. Она уже поняла: если в жизни Терри некогда и было что-то стоящее, это всё ушло в чёрную дыру наркомании; она потеряла двоих детей и теперь из последних сил цеплялась за двоих оставшихся; занималась проституцией, чтобы заработать на дозу; была замешана во множестве мелких правонарушений и в сотый раз пыталась пройти реабилитацию…

Но ничего не чувствовала и ни о чём не тревожилась… «В данный момент, — подумала Кей, — она куда счастливей меня».

III

После большой перемены прошёл один урок и начался второй; тут-то Стюарт «Пупс» Уолл и улизнул из школы. На прогул он решился не с бухты-барахты: ещё вчера вечером у него созрела мысль промотать сдвоенный урок информатики. В принципе, промотать можно было любой урок, но получилось так, что его лучший друг Эндрю Прайс (более известный как Арф) был в другой группе по информатике, и Пупс, как ни старался, не мог снизить свою успеваемость, чтобы оказаться там же.

Пупс и Эндрю, видимо, в равной степени отдавали себе отчёт, что в их отношениях уважение в основном имеет однонаправленный характер: от Эндрю к Пупсу; вместе с тем только Пупс сознавал, что нуждается в Эндрю больше, чем нужен ему сам. В последнее время Пупс начал рассматривать эту зависимость как свою слабость, но рассудил так: если компания Эндрю ему в кайф, а на этом сдвоенном уроке он всё равно её лишен, то можно и свалить.

От доверенного информатора Пупс узнал, что единственный надёжный способ смыться с территории школы «Уинтердаун» так, чтобы тебя не засекли из окон, — это перелезть через стену возле навеса для велосипедов. Так он и поступил, благополучно приземлившись в небольшом переулке с другой стороны. После этого он заспешил прочь по узкой тропинке и свернул влево, на грязную и оживлённую главную дорогу.

На безопасном расстоянии уже можно было закурить и не спеша прошвырнуться мимо убогих лавчонок. Через пять кварталов Пупс ещё раз повернул влево — туда, где начиналось предместье Филдс. Одной рукой он на ходу ослабил школьный галстук, но снимать не стал. Его ничуть не заботила печать школярства. Пупс никогда не старался замаскировать школьную форму в угоду большинству — не прикалывал к лацканам значки, не завязывал галстук модным узлом; форму он носил с презрением каторжника.

Ошибка, которую допускало девяносто девять процентов человечества, заключалась, с точки зрения Пупса, в том, что люди стыдились быть собой и лгали, выдавая себя за других. Девизом Пупса, его оружием и щитом была честность. Честность пугала окружающих; она повергала их в шок. Но были среди людей и такие, которых, как выяснил Пупс, затянуло болото стеснительности и притворства, страха открыть другим свои принципы, а Пупса привлекали вещи пусть неприглядные, но честные — безыскусность, даже грязишка, которая унижала и отвращала чистоплюев вроде его папаши. Пупс много размышлял о мессиях и париях, о записных безумцах и преступниках, о благородных неприспособленцах, отвергаемых сонными массами.

Самое сложное, самое достойное — это оставаться собой, даже если ты жесток и опасен, в особенности если ты жесток и опасен. Для того чтобы не подавлять в себе животное, тоже требуется храбрость. Хотя чересчур усердствовать и выдавать себя за животное, преувеличивать и кичиться тоже нельзя: стоит единожды ступить на эту дорожку — и ты превратишься в очередного Кабби, притворщика и лицемера. В уме Пупс часто употреблял термины «аутентичный» и «неаутентичный»; в них ему виделся прицельный смысл, направленный, как лазерный луч, и на него самого, и на других. Для себя он решил, что обладает чертами, которые достойны считаться аутентичными, — их следовало поощрять и культивировать, но вместе с тем некоторые аспекты его личности были противны природе, поскольку проистекали из неправильного воспитания, а значит, относились к категории неаутентичных, — эти следовало искоренять. В последнее время он пробовал руководствоваться аутентичными, с его точки зрения, побуждениями и в то же время игнорировать или подавлять такую неаутентичную сущность, как чувство вины и страха, которое, похоже, влекли за собой его действия. Здесь, безусловно, требовалась определённая практика. Он хотел обрести внутреннюю жёсткость и неуязвимость, преодолеть боязнь последствий, отбросить туманные понятия «добро» и «зло».

Чем в последнее время раздражала Пупса зависимость от Эндрю, так это прежде всего тем, что своим присутствием тот нередко лимитировал или вовсе пресекал полноту выражения его аутентичного «я». Над Эндрю довлел им же самим выдуманный кодекс порядочности, и Пупс не раз ловил на лице старого друга плохо скрываемое выражение неудовольствия, смущения и разочарования. Эндрю, к примеру, отвергал крайние формы издёвок и травли; участие в таких делах было для Эндрю неаутентичным, за исключением тех случаев, когда он бы сам этого захотел — по-настоящему, неодолимо. Вся штука в том, что Эндрю придерживался именно той морали, которой Пупс объявил войну. Пупс подозревал, что для достижения полной аутентичности правильнее всего было бы послать Эндрю куда подальше, причём без всяких сантиментов, но, как ни крути, общество Эндрю было для него предпочтительнее любой другой компании.

Пупс не сомневался, что знает себя досконально; он исследовал все уголки и закоулки своей психики с таким вниманием, какого нынче не уделял ни одной другой проблеме. Часами он расспрашивал себя о своих побуждениях, желаниях и страхах, пытаясь разграничить то, что дано ему от природы, и то, что привнесено воспитанием. Изучив свои привязанности (никто из знакомых — таково было его убеждение — не умел быть честным сам с собой: люди просто плыли по течению в какой-то полудрёме), он пришёл к выводу, что самое большое расположение испытывает к Эндрю, которого знает с пяти лет; что сохраняет — так уж получилось — привязанность к матери, хотя с возрастом научился видеть её насквозь, и что Кабби, символ и оплот неаутентичности, вызывает у него активное презрение.

На своей странице в «Фейсбуке», которую он лелеял, как ничто другое, Пупс выделил цитату, раскопанную на родительских книжных полках:

…Я не хочу «верующих», я полагаю, я слишком злобен, чтобы верить в самого себя… Я ужасно боюсь, чтобы меня не объявили когда-нибудь святым… Я не хочу быть святым, скорее шутом… Может быть, я и есмь шут…[5]

Эндрю она необычайно понравилась, а Пупсу понравилось, что друг её оценил.

Проходя мимо букмекерской конторы — это заняло считаные секунды, — Пупс обратился мыслями к отцовскому другу, покойному Барри Фейрбразеру. Три размашистых шага — и реальные плакаты с беговыми лошадьми на клочковатой траве уступили место воображаемому портрету бородатого живчика Барри и такому же воображаемому смеху Кабби, радостно встречавшему не столько плоские шуточки Барри (тот порой даже не успевал сострить), сколько само присутствие бородача. Здесь Пупс пресёк эту тему и не стал расспрашивать себя, почему вдруг инстинктивно содрогнулся; он даже не задался вопросом, был покойник аутентичной личностью или нет; выкинув из головы и Барри Фейрбразера, и абсурдные переживания отца, он просто зашагал дальше. Почему-то в последнее время Пупсу было тоскливо, хотя одноклассников он веселил, как прежде. Он ведь не просто так стремился сбросить оковы морали, а лишь для того, чтобы восстановить всё то, что в нём подавили, всё, что он растерял, когда вышел из детства. Пупс хотел восстановить своего рода невинность и проторил к ней путь сквозь те качества, которые считались вредными, но, как ни парадоксально, виделись Пупсу единственно надёжными вехами на подступах к аутентичности, к некой чистоте. Любопытно, в самом деле, как часто все истины оказывались вывернутыми наизнанку и противоречили тому, что ему вдалбливалось; Пупс даже стал думать, что истина — это и есть житейская мудрость, поставленная с ног на голову. Его влекли тёмные лабиринты и неслыханные препоны, что маячили внутри; он хотел расколоть благонравие и разоблачить ханжество; хотел смести запреты, чтобы выжать знание из их кровавого нутра; хотел обрести дар аморальности, пройти крещение неискушённостью и простотой.

Потому-то он и решил сегодня нарушить одно из немногих ещё не попранных им правил школьного распорядка и свалил с уроков, чтобы наведаться в Поля. Дело было не только в том, что грубый пульс жизни бился там ближе к поверхности, чем в других известных ему местах; помимо всего прочего, у него теплилась надежда встретить кое-кого из пресловутых личностей, вызывавших его любопытство, а ещё (только он в этом себе не признавался, потому как, вопреки обыкновению, не находил нужных слов) он искал открытую дверь, и смутное припоминание, и вход в своё — но не своё — жилище.

Двигаясь не в материнском автомобиле, а на своих двоих мимо домов цвета оконной замазки, он отметил, что граффити чернеют далеко не на всех стенах, что строительный мусор валяется далеко не везде и что некоторые здания подражают (с его точки зрения) благопристойности Пэгфорда: те же тюлевые занавески на окнах и безделушки на подоконниках. Из машины его взгляд сам собой падал на заколоченные досками проёмы и захламлённые лужайки. Аккуратные дома были ему неинтересны. Пупса привлекали хаос и беззаконие, пусть даже сотворённые мальчишескими руками при помощи баллончика с краской.

Где-то поблизости (точного адреса он не знал) жил Дейн Талли. Семья Талли считалась неблагополучной. Двое старших братьев и папаша годами не вылезали из тюряги. Поговаривали, будто не так давно у Дейна были разборки с каким-то девятнадцатилетним парнем, так отец отправился вместе с ним на стрелку и отметелил старших братьев обидчика. Талли пришёл на урок с изрезанной физиономией, распухшей губой и подбитым глазом. Поскольку в школе он появлялся редко, все решили, что ему просто захотелось продемонстрировать боевые ранения.

Пупс не сомневался, что на его месте повёл бы себя иначе. Торговать разбитым лицом — это ведь неаутентично. Пупс хотел бы подраться и преспокойно жить дальше; узнать о его подвигах мог бы лишь случайный свидетель.

Сам он никогда не получал по морде, хотя в последнее время всё чаще нарывался. У него нередко возникал вопрос: какое будет ощущение, если ввязаться в драку? Он догадывался, что аутентичность включает (точнее, не исключает) насилие. Готовность бить и держать удар была для него той формой мужества, к которой он хотел бы прийти. Ему не доводилось пускать в ход кулаки — до сих пор хватало языка, но теперь он презирал хлёсткость речи и восхищался аутентичной брутальностью. В том, что касалось холодного оружия, Пупс рассуждал более осмотрительно. Если сейчас приобрести финку и не таясь носить с собой, это будет вопиюще неаутентичным актом, жалким подражанием Дейну Талли и ему подобным; Пупс ни под каким видом не стал бы обезьянничать. Но если настанет такой момент, когда волей-неволей придётся обзавестись ножом, это будет совсем другое дело. Пупс этого не исключал, хотя признавался себе, что такая перспектива ему не по нутру. Его пугали предметы, способные пронзить плоть: иглы, лезвия. Когда их ещё в подготовительной школе Святого Фомы возили на прививку от менингита, он единственный грохнулся в обморок. Эндрю давно обнаружил, что один из немногочисленных способов вывести Пупса из равновесия заключается в том, чтобы открыть при нём адреналиновую шприц-ручку «Эпипен», с которой Эндрю не расставался из-за тяжёлой аллергии на арахис. У Пупса начиналась дурнота, когда Эндрю, размахивая этим инструментом, делал вид, что сейчас его уколет.

Пупс брёл куда глаза глядят и вдруг заметил указатель: «Фоули-роуд». Там жила Кристал Уидон. Он был далеко не уверен, что она сейчас в школе, и не собирался показывать, что ради неё притащился в этот район. У них была договорённость на вечер пятницы. Родителям он сказал, что пойдёт к Эндрю, потому что им задали совместный проект по английскому. Кристал, надо думать, понимала, зачем он назначил встречу, и, похоже, не возражала. Она и раньше разрешала ему запускать руку ей в трусы; его пальцам было горячо, упруго и скользко у неё внутри, а ещё ему дозволялось расстёгивать ей лифчик и брать в руки тяжёлые, тёплые груди.

В своё время Пупс выдернул её с рождественской дискотеки и под изумлёнными взглядами Эндрю и прочих повёл в укромное местечко за театральным залом. Она, судя по всему, поразилась не менее других, но, как он и рассчитывал, особо сопротивляться не стала. Пупс сделал вполне осознанный выбор и даже приготовил хладнокровные, циничные ответы на подколы и насмешки одноклассников. «Все вы тут эгоисты, а я — альтруист». Он отрепетировал свою реплику заранее, но всё равно пришлось растолковывать открытым текстом: «Это вы, дети, привыкли дрочить. А мне мохнатка нужна».

Улыбочки как рукой сняло. Он видел: все, включая Эндрю, проглотили языки, когда допёрли, что он внаглую шёл к цели — к единственной стоящей цели. Вне сомнения, Пупс выбрал кратчайший путь, обнаружив завидную практичность, и теперь каждый спрашивал себя: почему ему самому не пришло в голову такое простое решение проблемы?

— Сделай одолжение, не проболтайся моей матушке, хорошо? — Пупс прервался, чтобы отдышаться после длительного, мокрого исследования её рта; пальцы его по-прежнему теребили соски Кристал.

Она ответила полуухмылкой и поцеловала его более агрессивно. Ей не пришло в голову спросить, почему он выбрал именно её; она вообще не задавала вопросов; похоже, ей, как и ему, нравилось шокировать свою компашку и наблюдать смущение, а то и молчаливое отвращение других. Во время трёх последующих сеансов плотских исследований и экспериментов они с Кристал также почти не разговаривали. Инициатором уединения всякий раз выступал Пупс, но она стала ещё более покладистой и старалась появляться там, где её проще было найти. Впрочем, пятничное свидание обещало быть другим: они назначили его заранее. Он уже купил пачку презервативов.

Нетерпение развлечься по-взрослому сыграло не последнюю роль в том, что он промотал школу и заявился в Филдс, хотя на уме у него была не сама Кристал, а её шикарные сиськи и манящая неохраняемая вагина; впрочем, табличка с названием улицы что-то неуловимо изменила.

Пупс развернулся и закурил очередную сигарету. Из-за этой таблички у него возникло странное ощущение, что его визит будет не ко времени. Сегодня предместье выглядело простецким и непроницаемым, а то, что он хотел найти и с первого взгляда опознать, таилось неизвестно где, скрытое от глаз. Поэтому он вернулся в школу.

IV

На телефонные звонки никто не отвечал. Сидя в Отделе по охране детства, Кей битых два часа нажимала на кнопки и оставляла голосовые сообщения с просьбой перезвонить: сначала хотела застать участковую патронажную сестру Уидонов, потом их семейного врача, вслед за тем принялась названивать в кентермиллский детский сад и, наконец, в наркологическую клинику «Беллчепел». Перед ней лежало открытое досье Терри Уидон, толстое и потрёпанное.

— Опять сорвалась? — спросила Алекс, одна из тех, с кем Кей делила офис. — Теперь «Беллчепел» с ней расстанется. Она твердит, что боится потерять Робби, но его заберут в приют, раз она взялась за старое.

— Они в третий раз пытаются её вытащить, — добавила Уна.

На основании своих наблюдений Кей заключила, что дело Уидонов нуждается в пересмотре, а для этого требовалось провести совещание всех специалистов, ответственных за различные стороны жизни Терри Уидон. То и дело нажимая на «повтор», Кей не отрывалась от бумаг, а в углу трезвонил офисный телефон, автоматически переключаемый на автоответчик. Отделу по охране детства отвели тесный и неудобный офис; к тому же здесь пахло прокисшим молоком, потому что Алекс и Уна взяли манеру выливать опивки из своих кофейных кружек в единственный цветочный горшок, где тосковала задвинутая в угол юкка.

В последнее время Мэтти вела записи небрежно, бессистемно, с помарками, путая даты. В досье отсутствовали кое-какие важные документы — например, двухнедельной давности справка из наркологической клиники. Быстрее было выяснить необходимые сведения у Алекс и Уны.

— Последний пересмотр дела был… — Алекс укоризненно посмотрела на юкку, — по-моему, больше года назад.

— Тогда, видимо, все сочли, что Робби целесообразно оставить с матерью, — заключила Кей, прижимая трубку плечом к уху и отыскивая прошлогодние документы.

— Вопрос не так ставился: они решали, вернуть ей ребёнка или нет. Для него нашли приёмную мать, когда Терри была избита клиентом и угодила в больницу. Она перестала колоться, вышла и стала как безумная добиваться возвращения сына. Повторно записалась в «Беллчепел» на курс реабилитации, из кожи вон лезла, даже не кололась. Её мать обещала свою помощь. Так что Робби ей вернули, но её хватило только на пару месяцев.

— На самом деле эта женщина, помощница, ей не мать, вы в курсе? — спросила Кей, у которой уже разболелась голова от расшифровки крупного, но неразборчивого почерка Мэтти. — Это её бабка, то есть детям она прабабка. Что-то здесь не сходится; к тому же Терри сегодня утром сказала, что та приболела. То есть уход за детьми сейчас полностью лежит на Терри.

— У неё дочке шестнадцать лет, — отозвалась Уна. — Робби в основном на ней.

— Не сказала бы, что она блестяще справляется, — заметила Кей. — Сегодня утром он был в плачевном состоянии.

Впрочем, видала она и похуже: рубцы и язвы, порезы и ожоги, чёрные синяки, чесотку, вшивость, грудничков, валявшихся на полу в собачьем дерьме, малышей с переломанными конечностями; был даже мальчик, пятеро суток просидевший в запертом кухонном шкафу по милости психа-отчима (этот кошмар до сих пор преследовал её по ночам). Ребёнка тогда по всем каналам показывали. Непосредственную угрозу жизни Робби Уидона представляла пирамида тяжёлых коробок, на которую он собирался вскарабкаться, когда понял, что это привлекает безраздельное внимание Кей. Перед уходом она с осторожностью разделила один высокий штабель на два низких. Терри это не понравилось, равно как и требование сменить сыну мокрый подгузник. Терри, можно сказать, пришла в ярость и разразилась грязной, нечленораздельной бранью, а напоследок велела Кей уматывать и больше не попадаться ей на глаза.

У Кей задребезжал мобильник. Звонили из наркологической клиники.

— Вас не застать на рабочем месте, — напустилась на неё женщина-нарколог, лечащий врач Терри; Кей пришлось долго объяснять, что она здесь человек временный, но это не возымело действия. — Да, она у нас появляется, но на прошлой неделе её пробы дали положительный результат. Если это ещё хоть раз повторится, мы прервём курс. У нас на очереди двадцать человек, каждый из которых может вписаться в программу вместо неё, и, вероятно, с большей пользой. Она уже в третий раз срывается.

О своих утренних наблюдениях Кей умолчала.

— Девочки, у вас парацетамола не найдётся? — обратилась она к Алекс и Уне, выслушав все жалобы на уклонение Терри от лечения и отсутствие у неё положительной динамики.

Она запила таблетку остывшим чаем, не найдя в себе сил сходить за стаканом воды в коридор, где стоял кулер. В офисе было душно, радиатор отопления жарил на полную мощность. Когда солнечные лучи за окном померкли, лампа дневного света у неё над столом разгорелась сильнее; груда бумаг приняла желтоватый оттенок, а жужжащие чёрные слова выстроились в нескончаемые строчки.

— Вот увидишь, клинику «Беллчепел» прикроют. — Уна работала за компьютером спиной к Кей. — Всюду идут сокращения. Из местного бюджета и так оплачивается только одна ставка нарколога. Здание принадлежит Пэгфордскому приходу. Я слышала, его собираются подремонтировать и сдать более выгодному арендатору. Эта клиника уже не первый год на ладан дышит.

У Кей стучало в висках. От одного названия её нового места жительства ей становилось тоскливо. Машинально она сделала то, на чем поставила крест вчера вечером: взяла свой мобильный и набрала служебный номер Гэвина.

— Компания «Эдвард Коллинз», — ответил после третьего гудка женский голос.

Обычно в частном секторе на звонки отвечали сразу, потому что промедление стоило денег.

— Можно Гэвина Хьюза, будьте любезны, — выговорила Кей, уставившись в досье Терри.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Кей Боден, — ответила она, не поднимая взгляда.

Ей не хотелось встречаться глазами с Алекс и Уной. Пауза невыносимо затягивалась.

(Познакомились они в Лондоне, на дне рождения у брата Гэвина. В той компании Кей не знала никого, кроме своей подруги, которая притащила её с собой для моральной поддержки. Гэвин в ту пору только что расстался с Лизой; он был слегка навеселе, но держался в рамках и выглядел надёжным, приличным человеком, то есть совершенно не в её вкусе. Он пересказал ей весь свой неудачный роман, а затем проводил домой, в Хэкни, и остался на ночь. Пока их разделяло расстояние, он проявлял настойчивость, приезжал на выходные, регулярно звонил, но, когда она по счастливой случайности нашла место в Ярвиле, пусть даже с понижением оклада, и выставила на продажу свою квартиру в Хэкни, он, похоже, испугался…)

— Его номер занят; вы согласны подождать?

— Да, — удручённо ответила Кей.

(Если не выяснить отношения… но откладывать тоже нельзя. Ради него она уехала из Лондона, сменила работу, сдёрнула из школы дочку — всё ради него. Не будь у него серьёзных намерений, разве он бы такое допустил? Наверняка он просчитал и последствия возможного разрыва, который повлёк бы за собой массу неловкостей и неудобств, потому что в маленьком городке им волей-неволей пришлось бы сталкиваться чуть ли не каждый день.)

— Соединяю, — сказала секретарша, и у Кей затеплилась надежда.

— Привет, — заговорил Гэвин. — Как жизнь?

— Прекрасно, — солгала Кей, потому что Уна и Алекс навострили уши. — Как работа продвигается?

— Дел по горло, — сказал Гэвин. — А у тебя?

— У меня тоже.

Прижимая трубку к уху, она изображала, будто поглощена разговором, но слышала только молчание.

— Я подумала — можешь, заглянешь вечерком? — выдавила наконец Кей, хотя её уже тошнило.

— Мм… не знаю, смогу ли выбраться, — ответил он.

«Как ты можешь не знать? Или у тебя есть кое-что получше?»

— Тут такое дело… звонила Мэри. Жена Барри. Просит, чтобы я нёс гроб. Так что мне, вероятно, придётся… Наверное, придётся вечером съездить узнать, что от меня потребуется и всё такое.

Иногда ей достаточно было просто выдержать паузу, чтобы до него дошла нелепость таких отговорок: он смущался и отыгрывал назад.

— Хотя это не займёт много времени, — сказал он. — Если хочешь, встретимся, только попозже.

— Ну ладно тогда. У меня? А то мне завтра рано вставать.

— Мм… Да, хорошо.

— В котором часу? — Пусть хотя бы одно решение примет сам.

— Не знаю… в районе девяти?

Когда раздались короткие гудки, Кей ещё подержала трубку возле уха, а потом сказала в расчёте на Уну и Алекс:

— Я тебя тоже. До скорого, милый.

V

У Тессы, школьного психолога, расписание было более гибким, чем у её мужа. Как правило, после уроков она отвозила их сына домой на своём «ниссане», а Колин (которого Тесса никогда не называла Кабби, хотя знала, что остальной мир — включая даже родителей, которые переняли эту манеру у своих детей, — именует его только так) проводил в школе ещё час-другой и приезжал следом на «тойоте». Но сегодня Колин поджидал Тессу на парковке уже в двадцать минут пятого, когда ученики ещё толпились у калитки и рассаживались по родительским автомобилям или школьным автобусам.

Над головой серо-стальным щитом изогнулось небо. Резкий ветер ворошил сухую листву и задирал юбки; он коварно выбирал самые уязвимые места — шею, коленки; он не позволял задуматься и немного отвлечься от повседневности. Даже спрятавшись от него в машине, Тесса чувствовала себя какой-то взъерошенной и нервозной, словно кто-то чуть не сбил её с ног и не извинился.

Колин сидел на пассажирском месте, в тесноте, высоко задрав колени; он спешил выплеснуть те сведения, которые двадцать минут назад получил от учителя информатики.

— …Его не было. Пропустил сдвоенный урок целиком. Этот — сразу ко мне в кабинет. Завтра в учительской только и разговоров будет. А ему это и нужно! — кипел от негодования Колин, и Тесса поняла, что речь уже идёт не об учителе. — Лишь бы меня прилюдно опозорить.

Её муж побледнел от изнеможения, под красными глазами пролегли тёмные тени, руки теребили портфель. Прекрасные руки: крупные суставы, длинные изящные пальцы — почти такие же, как у их сына. Недавно Тесса поделилась с ними своим наблюдением, но ни одного ни другого нисколько не обрадовало известие о физическом сходстве.

— Не думаю, что он… — начала Тесса, но Колин не слушал:

— …Будет оставлен после уроков, на общих основаниях, и ещё дома от меня получит. Посмотрим, как он тогда запоёт. Посмотрим, как он развеселится. Для начала пусть неделю отсидит дома — посмотрим, как ему это понравится.

Прикусив язык, Тесса разглядывала поток одетых в чёрное школьников: понурые головы, лезущие в рот волосы, плотно запахнутые тонкие пальтишки. Щекастый первоклашка растерянно оглядывался по сторонам, не понимая, почему за ним ещё не приехали. Толпа поредела, и тут показался Пупс, который шагал, как всегда, рядом с Арфом Прайсом, подставляя худощавое лицо ветру. При определённых поворотах головы, при определённом освещении нетрудно было представить, каким будет Пупс, когда состарится. От усталости Тессе вдруг показалось, что он совсем чужой; она даже удивилась, когда он свернул к машине, и подумала, как ей не хочется вылезать на злющий, невообразимый ветер, чтобы только пропустить этого незнакомца на заднее сиденье. Но когда он, подойдя вплотную, одарил её кривой полуулыбкой, она тут же узнала в нём своего любимого — несмотря ни на что — мальчика и, пока он усаживался сзади, стоически перетерпела острые, как нож, порывы ветра; отец не шелохнулся.

Опередив три автобуса, они выехали со стоянки, пересекли из конца в конец городок Ярвил, потом жутковатое, убогое предместье Филдс и вывернули на окружную дорогу, чтобы сократить путь до Пэгфорда. Тесса наблюдала за Пупсом в зеркало заднего вида. Ссутулившись, он смотрел в окно, как будто оказался в этой машине случайным попутчиком.

Колин дождался, когда они выедут на окружную, и только тогда спросил:

— Где ты был во время урока информатики?

Тесса ещё раз невольно покосилась в зеркало. Сын зевнул. Хотя она и не переставала убеждать мужа в обратном, ей подчас казалось, что Пупс и впрямь начал войну против отца на виду у всей школы. До неё, как до школьного психолога, доходили такие подробности, о которых она бы сама не догадалась; ученики чего только не говорили, кто невинно, кто с умыслом.

Мисс, а Пупсу можно курить? Он и дома курит?

Свою тайную добычу, которая сама шла в руки, она хранила в особых запасниках, не пуская туда ни мужа, ни сына, хотя несла это гнетущее бремя с трудом.

— Гулять ходил, — спокойно ответил Пупс. — Ноги размять.

Колин неуклюже обернулся; его сковывали не только натянувшийся ремень безопасности, но и портфель, и пальто. Он сорвался на крик. В подобных случаях тон его голоса становился всё выше и выше, переходя почти что в фальцет. Пупс сидел молча, кривил губы в дерзкой ухмылке и довёл отца до того, что тот перешёл к оскорблениям, хотя бранился крайне редко и потом долго себя корил.

— Самодовольный, наглый го… гадёныш! — вскричал он, и Тесса, которая из-за навернувшихся слёз плохо видела дорогу, сразу представила, как завтра утром Пупс начнёт передразнивать эту безобидную визгливую ругань, чтобы посмешить Эндрю Прайса.

До чего прикольно Пупс изображает походку Кабби — вы видели, мисс?

— Как ты смеешь мне дерзить? Как ты смеешь прогуливать?

Колин уже не мог остановиться; Тесса, смахнув слёзы, свернула в Пэгфорд, пересекла главную площадь, миновала кулинарию «Моллисон энд Лоу», военный мемориал и «Чёрную пушку», обогнула церковь Архангела Михаила и Всех Святых, оказалась на Чёрч-роу и в конце концов припарковалась на подъездной дорожке у дома; всё это время Колин, не умолкая, визгливо кричал и даже охрип; у Тессы щёки стали мокрыми и солёными от слёз. Они вышли из машины; Пупс открыл своим ключом парадную дверь и неторопливо поднялся к себе в комнату, ни разу не оглянувшись.

В тёмной прихожей Колин швырнул портфель на пол и обрушился на Тессу. Сноп света, падавший сквозь витражное оконце над дверью, прихотливо окрашивал его взволнованную, круглую, лысеющую голову то в кроваво-красный, то в мертвенно-голубой цвет.

— Теперь ты видишь? — кричал он, размахивая длинными руками. — Нет, ты видишь, с чем я вынужден иметь дело?

— Вижу. — Она вытащила из коробки под зеркалом большой ком бумажных салфеток, вытерла лицо и высморкалась. — Да, вижу.

— Он на нас плюёт!

Тут Колин и сам разрыдался, громко и сухо кашляя, как ребёнок с крупозным воспалением лёгких. Тесса бросилась к нему и обхватила руками на уровне пояса — маленькая и пухлая, она при всём желании не дотянулась бы выше. Он склонился к жене; она чувствовала, как сотрясается под пиджаком его грудь.

Через несколько минут, осторожно высвободившись, она повела его на кухню и заварила чай.

— Я приготовила для Мэри рагу, надо отнести, — немного погодя сказала Тесса, гладя его по руке. — У неё в доме остановилась половина всей родни. Я скоро вернусь, и мы с тобой пораньше ляжем спать.

Он кивнул и шмыгнул носом; Тесса поцеловала его в висок, направляясь в чулан, где стоял морозильник. Когда она вернулась с тяжёлой обледенелой жаропрочной кастрюлей, муж сидел за столом в той же позе, сжимая в своих больших ладонях кружку и зажмурившись.

Тесса поместила кастрюлю в полиэтиленовый пакет и оставила на кафельном полу в прихожей. Затем она надела мешковатый зелёный кардиган, частенько заменявший ей куртку, но переобуваться не стала. Вместо этого она в мягких тапках неслышно пошла вверх по лестнице, а потом, ступая более свободно, поднялась ещё на один пролёт, в мансарду. За дверью послышалась торопливая возня. Тесса постучалась, давая Пупсу возможность свернуть на мониторе все окна и, возможно, спрятать сигареты, о которых она якобы не знала.

— Да?

Она приоткрыла дверь. Сын, сидя на корточках, с показной сосредоточенностью рылся в школьном рюкзаке.

— Ты другой день не мог выбрать, чтобы прогулять урок?

Пупс выпрямился; худой и длинный, он возвышался над матерью.

— Да был я на этом уроке. Просто немного опоздал. Беннетт меня не отметил. Придурок.

— Стюарт, прошу тебя. Пожалуйста!

У себя в школьном кабинете ей подчас приходилось сдерживаться, чтобы не повышать голос. Вот и сейчас она готова была начать.

«Ты должен принять реальность других людей. Тебе кажется, что реальность — это предмет для переговоров, что она будет для нас такой, как ты скажешь. Ты должен принять, что мы столь же реальны, как и ты; ты должен принять, что ты не Господь Бог».

— Отец страшно переживает, Стю. Из-за Барри. Ты это понимаешь?

— Да.

— Представь: это всё равно что ты бы потерял Арфа.

Он не ответил; выражение его лица почти не изменилось, но она уловила издевательскую насмешку.

— Я знаю, ты считаешь, что вы с Арфом и отец с Барри — это небо и земля…

— Нет, — сказал Пупс, но, как она поняла, лишь для того, чтобы отделаться.

— Мне сейчас нужно сходить к Мэри, отнести кое-что из еды. Умоляю, Стюарт, в моё отсутствие не огорчай отца ещё больше. Прошу тебя, Стю.

— Ну хорошо, — ответил он с полуухмылкой-полуужимкой.

Она почувствовала, что его мысли — не успела она закрыть дверь — стрижами упорхнули совсем в другую сторону.

VI

При свете дня злобный ветер разогнал низкие тучи и с закатом умер. Через три дома от Уоллов, в доме Моллисонов, Саманта под сильной лампой разглядывала своё отражение в зеркале трюмо, тяготясь тишиной и неподвижностью.

Последние два-три дня повергли её в расстройство. Продажи были, по сути, на нуле. Торговый представитель фирмы «Шанпетр» — как оказалось, мордастый, грубый тип — приволок с собой целый саквояж отвратных бюстгальтеров. Видимо, всё своё обаяние он растратил на предварительные переговоры, потому как при встрече повёл себя деловито и свысока, стал хаять её ассортимент и навязывать свой товар. Она ожидала увидеть кого-нибудь более юного, рослого и сексуального; с первой же минуты переговоров ей не терпелось выставить его с этим барахлом из своего бутика.

В обеденный перерыв она купила для Мэри Фейрбразер открытку с надписью «Искренние соболезнования» и теперь пыталась придумать что-нибудь от себя, ведь после той кошмарной поездки в больницу одной лишь собственноручной подписи явно было бы недостаточно. Близкими подругами они никогда не были. Пэгфорд — городок небольшой, тут все друг с другом здоровались, но на самом деле они с Майлзом совершенно не знали Мэри и Барри. Можно даже сказать, они принадлежали к противоборствующим лагерям, потому что Говард и Барри вечно конфликтовали из-за предместья Филдс… Саманта этими проблемами не заморачивалась. Политические дрязги местного значения её не трогали.

Измученная, раздражённая, она весь день кусочничала, чтобы поднять себе настроение, и отнюдь не горела желанием идти к свекрови на ужин. Уставясь в зеркало, она приплюснула щёки ладонями и стала осторожно оттягивать назад. Отражение постепенно молодело. Поворачивая лицо так и этак, Саманта изучала тугую маску. Так лучше, намного лучше. Интересно, во что это встанет; долго ли придётся мучиться; сможет ли она рискнуть. Нетрудно было представить, что скажет свекровь, завидев Саманту с новым, упругим лицом. Ширли не упускала случая напомнить, что они с Говардом помогают оплачивать образование внучек.

В спальню вошёл Майлз; Саманта отпустила щёки и взялась за корректор для области глаз; откинув назад голову, как перед нанесением макияжа, она обработала мешки под глазами. Но в углах губ оставались тонкие, как иголки, короткие морщины. Их можно было выровнять — она читала — какими-то инъекциями. Неизвестно ещё, будет ли желаемый эффект, но всяко дешевле, чем подтяжка, да и Ширли, глядишь, не заметит. В зеркале она видела, как Майлз снимает галстук и рубашку; внушительный живот нависал над офисными брюками.

— У тебя ведь деловая встреча была назначена? С каким-то представителем? — вспомнил он.

Лениво почёсывая волосатый пуп, он уставился в платяной шкаф.

— А толку-то что? — отозвалась Саманта. — Дерьмо полное.

Майлзу нравился род её деятельности: в той среде, где он вырос, розничная торговля считалась единственно достойным занятием, и Майлз с подачи отца всегда с уважением относился к коммерции. А кроме того, бизнес Саманты давал ему повод для колкостей и более грубоватых форм самоутверждения. Майлзу не надоедало отпускать одни и те же шуточки и двусмысленности.

— Чашечки не подошли? — со знанием дела осведомился он.

— Фасоны не подошли. Цвета жуткие.

Саманта стянула густые каштановые волосы на затылке, не сводя глаз с Майлза, который переодевался в модные хлопчатобумажные штаны и рубашку поло. Она вся была на нервах и от малейшей провокации могла вспылить или расплакаться.

До Эвертри-Кресент было рукой подать, но, чтобы не преодолевать крутой подъём, они поехали на машине. Быстро темнело; на вершине холма они обогнали какого-то пешехода, фигурой и движениями точь-в-точь похожего на Барри Фейрбразера; Саманта даже вздрогнула и оглянулась. Их машина свернула влево, и через минуту — да, никак не больше — они уже притормозили у полумесяца одноэтажных домов постройки тридцатых годов прошлого века.

Как у парадного фасада, так и на заднем дворе принадлежащего Ширли и Говарду коттеджа, невысокого кирпичного строения с широкими окнами, зеленели обширные газоны, которые летом Майлз подстригал аккуратными полосками. За долгие годы здесь появились фонари под старину, белая чугунная калитка, а по бокам от входной двери — терракотовые вазоны с геранью. Но главное, рядом с дверным звонком висела круглая плакетка полированного дерева, на которой готическим шрифтом, да ещё в кавычках, было начертано: «Эмблсайд».

Саманта иногда язвила по поводу дома родителей мужа. Майлз терпел её насмешки, по умолчанию признавая, что у них с Самантой, в доме с ламинатными настилами и дверями, с коврами на голых досках, с репродукциями в рамах, с модным, но неудобным диваном, заметен более утончённый вкус, но в глубине души он отдавал предпочтение этому коттеджу, где прошло его детство. Там почти все поверхности были накрыты чем-нибудь мягким и ворсистым, там не гуляли сквозняки, а кресла были на редкость удобны. По окончании стрижки газонов Ширли каждый раз подавала ему холодное пиво, и он устраивался в каком-нибудь из этих кресел, чтобы посмотреть крикет на огромном экране. Иногда к нему подсаживалась одна из дочек и лакомилась мороженым, политым шоколадным сиропом, который специально готовила для внучек бабушка Ширли.

— Здравствуй, солнышко, — сказала Ширли, открыв дверь.

Приземистым, компактным телосложением она напоминала маленькую аккуратную перечницу в фартучке с растительным узором. Ширли привстала на цыпочки, чтобы рослый сын её поцеловал, потом бросила: «Здравствуй, Сэм» — и тут же отвернулась.

— Ужин почти готов. Говард! Майлз и Сэм пришли!

В доме пахло мебельным воском и аппетитной едой. Говард появился из кухни с бутылкой вина в одной руке и штопором в другой. Отработанным движением Ширли незаметно попятилась в столовую, пропуская вперёд Говарда, занимавшего почти всю ширину коридора, а потом засеменила в кухню.

— Вот они, добрые самаритяне, — загрохотал Говард. — Как твой корсетный бизнес, Сэмми? Грудью встаёт против спада?

— И принимает заманчивые формы, Говард, — ответила Саманта.

Говард захохотал; и Саманта не сомневалась, что он хлопнул бы её по заднице, не будь у него в руках бутылки и штопора. Она прощала свёкру эти мелкие щипки и шлепки — безобидные заигрывания пожилого мужчины, который из-за своей толщины на большее не способен; к тому же они раздражали его жену Ширли — одно это уже не могло не радовать Саманту. Ширли никогда не выражала своё недовольство в открытую; улыбка её не меркла, сладкоречивый голос не срывался, но после каждой сальной выходки Говарда она непременно бросала в свою невестку дротик, замаскированный цветным оперением. Она сетовала, что плата за обучение девочек постоянно растёт, заботливо справлялась насчёт диеты Саманты, уточняла, согласен ли Майлз, что у Мэри Фейрбразер точёная фигурка; Саманта терпела, улыбалась, но после выдавала Майлзу по полной программе.

— Кого я вижу: Мо! — воскликнул Майлз, входя перед Самантой в комнату, которую в этом доме называли салоном. — Не знал, что ты тут будешь!

— Привет, красавчик, — отвечала Морин низким, скрипучим голосом. — А поцеловать?

В углу дивана с рюмочкой хереса в руке сидела деловая партнёрша Говарда. Она пришла в ярко-розовом платье, тёмных чулках и туфлях на шпильках. Иссиня-чёрные волосы были высоко взбиты и залиты лаком; на бледном обезьяньем личике вызывающе розовел густо накрашенный рот, который вытянулся в трубочку, когда Майлз наклонился, чтобы чмокнуть её в щёку.

— Мы все в делах. Кафе открываем. Привет, Сэм, лапушка, — спохватилась Морин и похлопала рядом с собой по дивану. — Ой, какая красотулечка, загар шикарный, неужели это ещё после Ибицы? Посиди со мной. Могу представить, что вы пережили в гольф-клубе. Вот ужас-то.

— Ох, не говорите, — сказала Саманта.

И впервые получила возможность хоть кому-то рассказать, как умирал Барри; всё это время Майлз стоял у неё над душой, готовый в любой момент перехватить инициативу. Говард разливал в большие бокалы «пино гриджо», не упуская ни слова из её рассказа. Мало-помалу, подогреваемая снаружи интересом Говарда и Морин, а изнутри — успокоительным теплом винного букета, Саманта стряхнула напряжение, не отпускавшее её двое суток, и расцвела от хрупкого ощущения благополучия.

В тёплой гостиной царил безупречный порядок. На стеллажах по обеим сторонам газового камина красовались фарфоровые безделушки, почти сплошь — сувениры в честь знаменательных дат королевской семьи, в частности юбилеев Елизаветы II. В углу стоял небольшой книжный шкаф, где биографии венценосных особ соседствовали с глянцевыми кулинарными изданиями, которые уже не помещались в кухне. Как на полках, так и на стенах было множество фотографий: из сдвоенной рамочки улыбались Майлз и его младшая сестра Патриция в одинаковых школьных джемперах; Лекси и Либби, дочери Майлза и Саманты, изображались во множестве видов, от младенчества до юности. В этой семейной галерее Саманта фигурировала только один раз, но зато на самом видном месте: на их с Майлзом большом свадебном фото шестнадцатилетней давности. Майлз, молодой и красивый, в упор смотрел на фотографа, щуря пронзительно-голубые глаза; у Саманты глаза были полузакрыты — она неудачно моргнула, да ещё и повернула голову; при таком ракурсе улыбка её напоминала о себе только двойным подбородком. Белое атласное платье натянулось на груди, разбухшей на ранних сроках беременности, отчего фигура казалась необъятной.

Тощая, похожая на клешню рука Морин играла с цепочкой, всегда болтавшейся у неё на шее; кулонами служили обручальное кольцо покойного мужа и распятие. Когда Саманта добралась до того, как докторша объявила Мэри, что медицина бессильна, Морин положила свободную руку ей на колено и стиснула пальцы.

— Кушать подано! — прокричала Ширли.

Хотя Саманта шла сюда через силу, ей сейчас было легче, чем за прошедшие два дня. Морин и Говард обращались с ней как с героиней и одновременно пострадавшей; оба нежно похлопали её по спине, пропуская в столовую.

Ширли приглушила свет и зажгла длинные розовые свечи, в тон обоям и парадным салфеткам. От глубоких тарелок в полумраке поднимался пар, отчего даже широкое румяное лицо Говарда приобрело потусторонний вид. Осушив свой бокал почти до дна, Саманта подумала, что Говард мог бы объявить спиритический сеанс, дабы услышать версию самого Барри о событиях в гольф-клубе.

— Ну что ж, — глубоким голосом сказал Говард, — думаю, мы должны почтить память Барри Фейрбразера.

Саманта торопливо поднесла свой бокал к губам, чтобы Ширли, чего доброго, не заметила, что его содержимое почти полностью оприходовано.

— По всей видимости, у него была аневризма, — объявил Майлз, как только бокалы опустились на скатерть.

Он утаил эту подробность даже от Саманты и был очень доволен, потому что иначе она бы первой выложила её Морин и Говарду.

— Гэвин позвонил Мэри, чтобы выразить соболезнования от лица фирмы и коснуться вопроса о завещании; Мэри всё подтвердила. Если коротко, у него в голове набухла и лопнула артерия. — (После звонка Гэвина он первым делом выяснил у своих подчинённых, как пишется это слово, а затем посмотрел его в интернете.) — Это могло произойти в любой момент. Врождённая предрасположенность.

— Кошмар, — вздохнул Говард и, заметив, что бокал Саманты пуст, стал тяжело выбираться из кресла, чтобы это исправить.

Ширли, вздёрнув брови чуть ли не до линии волос, некоторое время поглощала бульон. Назло ей Саманта хлебнула ещё вина.

— Представляете, — выговорила, она слегка запинаясь, — мне показалось, я его видела по дороге сюда. В темноте. Барри.

— Наверняка это был кто-то из его братьев, — процедила Ширли. — Все они на одно лицо.

Но её слова заглушил скрипучий голос Морин:

— Когда умер Кен, я, по-моему, тоже на следующий вечер его видела. Вот как вас сейчас. Стоял в саду и глядел на меня в кухонное окно. Посреди своего розария.

Никто не отреагировал: это признание они слышали не раз. Прошла молчаливая минута, нарушаемая только деликатными глотками, а потом Морин опять заговорила, жестикулируя клешнёй:

— Гэвин на дружеской ноге с Фейрбразерами, верно, Майлз? Он ведь играет с Барри в сквош, да? Вернее, играл.

— Да, Барри его громил каждую неделю, хотя и был на десять лет старше. Гэвин, как видно, игрок слабый.

На озарённых язычками пламени лицах трёх женщин появилось почти одинаковое самодовольно-смешливое выражение. Если и было у них что-то общее, так это слегка преувеличенный интерес к деловому партнёру Майлза, моложавому, высокому и жилистому. У Морин этот интерес объяснялся неутолимой любовью к местным сплетням: можно ли вообразить более желанную добычу, чем похождения видного холостяка? Ширли, в свою очередь, с удовольствием выслушивала упоминания о неуверенности и нерешительности Гэвина, потому что вследствие этих качеств он составлял восхитительный контраст с двумя её богами — Говардом и Майлзом. Что же до Саманты, пассивность и осторожность Гэвина пробуждали в ней тигриную жестокость; она не могла дождаться, чтобы какая-нибудь бабёнка надавала ему пощёчин, пробудила, расшевелила, подхлестнула. При каждой встрече она и сама его подкалывала, пребывая в убеждении, что он считает её неотразимой и неприступной.

— Как развивается его роман, — спросила Морин, — с той дамочкой, которая живёт в Лондоне?

— Она больше там не живёт, Мо. Она переехала сюда, на Хоуп-стрит, — уточнил Майлз. — И если я хоть что-то понимаю в таких делах, он уже сожалеет, что с ней связался. Вы же знаете Гэвина. Он вечно уходит на крыло.

В школе Гэвин учился на несколько классов младше, и Майлз всегда отзывался о своём деловом партнёре с позиций старосты выпускного класса.

— Тёмненькая? Стриженная под мальчика?

— Именно, — подтвердил Майлз. — Инспектор социальной службы. Туфли без каблуков.

— А ведь она заходила к нам в магазин, помнишь, Говард? — Морин оживилась. — Судя по внешности, готовит она средненько.

За бульоном последовали эскалопы. Саманта при содействии Говарда соскальзывала всё глубже в приятное подпитие, но внутренний голос не сдавался и, как утопающий, одиноко взывал о помощи. Она попыталась заглушить его очередным бокалом.

На стол свежей скатертью опустилась пауза, незапятнанная и выжидательная; на этот раз всем не терпелось, чтобы Говард поднял новую тему. Но он для начала сжевал несколько изрядных кусков свинины и запил вином. Наконец, освободив половину тарелки, он промокнул губы салфеткой и заговорил:

— Да, интересно, что сейчас закрутится в совете. — Тут ему пришлось прерваться, чтобы подавить мощную отрыжку; казалось, его сейчас вырвет. Он похлопал себя по груди. — Извиняюсь. Да, это будет весьма любопытно. Теперь, когда Фейрбразера не стало… — Говард деловито перешёл на привычное именование по фамилии, — вряд ли его статья увидит свет. Разве что Бен-Задира вмешается, — добавил он.

Бен-Задирой он прозвал Парминдер Джаванду — «Бен-Задира Бхутто»[6] — сразу после избрания её в местный совет. В кругу антифилдсовцев это прозвище было встречено с восторгом.

— Как её перекосило! — сказала Морин, обращаясь к Ширли. — Как её перекосило, когда мы ей сообщили! Ну… я все гда подозревала… ты же знаешь…

Саманта навострила уши, но подозрения Морин были курам на смех. Парминдер состояла в браке с самым блистательным мужчиной Пэгфорда: у Викрама, высокого и стройного, были густые чёрные ресницы, орлиный нос и ленивая, понимающая улыбка. Не один год Саманта откидывала назад волосы и смеялась чаще, чем нужно, когда останавливалась на улице, чтобы перекинуться парой слов с Викрамом, у которого фигура была точь-в-точь как у Майлза, пока тот не забросил регби и не отрастил брюхо.

Когда Викрам и Парминдер поселились в их квартале, Саманта от кого-то услышала, что их женили по сговору. Ей это показалось невыразимо эротичным. Подумать только: стать женой Викрама по воле родителей, по обязанности; она даже пофантазировала, как её, закутанную в чадру девственницу, покорную судьбе, ведут в какую-то комнату… А там она поднимает глаза и видит… подумать только… Не говоря уже о его работе — такая профессия способна из любого урода создать секс-символ…

(Семь лет назад Викрам сделал Говарду четверное шунтирование. После этого в кулинарии «Моллисон энд Лоу» его неизменно встречали лавиной полушутливых приветствий: «Проходите без очереди, мистер Джаванда! Дамы, пропустите, пожалуйста, мистера Джаванду… нет-нет, мистер Джаванда. Я настаиваю… этот человек спас мне жизнь, подремонтировал старый движок… что для вас, мистер Джаванда, сэр?» Говард всякий раз навязывал Викраму бесплатные образцы продуктов и взвешивал товар с походом. По этой причине, как догадывалась Саманта, Викрам стал обходить его магазин стороной.)

Она утратила нить разговора, но это не имело значения. Остальные ещё мусолили какую-то статью, якобы написанную Барри Фейрбразером для местной газеты.

— …Как раз собирался переговорить с ним на эту тему, — громогласно рассказывал Говард. — Такие подковёрные игры совершенно ни к чему. Ну ладно, это уже дело прошлое. Теперь нужно думать, кто заменит Фейрбразера. Хоть Бен-Задира и скисла, недооценивать её нельзя. Это было бы ошибкой. Она, безусловно, уже где-то подсуетилась, так что мы, со своей стороны, должны без проволочек найти достойную замену. Чем скорей, тем лучше. Вопрос грамотного управления.

— Во что это выльется конкретно? — спросил Майлз. — В новые выборы?

— Возможно, — с видом знатока произнёс Говард, — но сомнительно. Это так называемая случайная вакансия. Если орган местного самоуправления не требует новых выборов, то… хотя, повторяю, нельзя недооценивать Бен-Задиру… если она не сможет заручиться поддержкой девяти доброхотов, чтобы потребовать народного волеизъявления, мы просто кооптируем нового члена совета. Для ратификации такого решения нам понадобятся девять голосов. Девять голосов — это кворум. Срок Фейрбразера истекает только через три года. Есть за что побороться. Можно изменить весь ход событий, если на место Фейрбразера посадить нашего человека.

Говард барабанил толстыми пальцами по своему бокалу, глядя через стол на сына. Ширли и Морин тоже поедали его глазами, а Майлз, как заметила Саманта, уставился ответным взглядом на отца, словно большой, жирный лабрадор в ожидании подачки.

На трезвую голову Саманта, возможно, чуть быстрее могла бы сообразить, о чём идёт речь и почему в воздухе витает праздничное настроение. Она расслабилась от вина, но сейчас вдруг поняла, что это ей мешает, потому как язык сделался непослушным после выпитой бутылки и долгого молчания. Так что она не рискнула высказаться вслух.

«Майлз, чёрт тебя дери, скажи им, что ты должен сперва посоветоваться со мной».

VII

Тесса Уолл не собиралась засиживаться у Мэри — она всегда нервничала, оставляя мужа и сына вдвоём, но получилось так, что её визит растянулся на два часа. У Фейрбразеров некуда было ступить от раскладушек и спальных мешков; родня сомкнула ряды, чтобы заполнить брешь, нанесённую смертью, но никакое шумное оживление не могло скрыть ту пропасть, которая осталась после ухода Барри.

Впервые после смерти их друга оставшись наедине со своими мыслями, Тесса брела в темноте назад по Чёрч-роу; ноги болели; кардиган не спасал от холода. Тишину нарушал только перестук её деревянных бус да ещё телевизионный шум, доносившийся из домов.

Неожиданно для себя Тесса подумала: «Интересно, Барри знал?..»

Раньше ей не приходило в голову, что Колин мог поделиться с Барри главной тайной её жизни, гнильцой, лежащей в основе их брака. Они с Колином никогда об этом не заговаривали (хотя какие-то отзвуки, случалось, мелькали в их беседах, особенно в последнее время).

Сегодня вечером ей показалось, что при упоминании Пупса Мэри стрельнула взглядом в её сторону…

«Ты переутомилась, вот и выдумываешь всякую ерунду», — одёрнула себя Тесса. Колин был настолько скрытен, настолько замкнут, что никогда бы не проболтался, даже в разговорах с Барри, которого боготворил. Тесса с ужасом думала, что Барри всё же мог знать… а его доброта по отношению к Колину рождалась из сожаления к тому, что сделала она, Тесса.

Когда она вошла в дом, по телевидению передавали выпуск новостей; Колин в очках сидел в гостиной. На коленях у него была стопка каких-то распечаток, а в руке — авторучка. К облегчению Тессы, Пупса поблизости не было.

— Как она? — спросил Колин.

— Да ты знаешь… не блестяще, — ответила Тесса. Опустившись в старое кресло, она блаженно застонала и сбросила стоптанные туфли. — Но брат Барри — это чудо.

— В каком смысле?

— Ну… понимаешь… он так её поддерживает.

Закрыв глаза, Тесса массировала переносицу и веки большим и указательным пальцем.

— Мне он всегда казался слегка ненадёжным, — донёсся до неё голос Колина.

— В самом деле? — удивилась Тесса из добровольного мрака.

— Да. Помнишь, он обещал приехать, чтобы судить встречу с пакстонской школой? А сам отказался буквально за полчаса. Пришлось Бейтману ехать.

Тесса с трудом удержалась, чтобы его не одёрнуть. У Колина была привычка делать безапелляционные выводы на основе первых впечатлений или единичных случаев. Казалось, он не способен постичь безбрежную изменчивость человеческой природы и понять, что за неприглядной видимостью скрывается порой бурный и неповторимый мир — вот как у него.

— Во всяком случае, он с детьми прекрасно ладит, — осторожно выговорила Тесса. — Пойду-ка я спать.

Она не двинулась с места и лишь сосредоточилась на своих болячках: ноги, поясница, плечи.

— Тесс, я тут подумал…

— Мм?

За линзами очков глаза Колина делались маленькими, как у крота, отчего высокий шишковатый лоб с залысинами казался необъятным.

— Всё, за что ратовал Барри в местном совете. Всё, за что он боролся. Филдс. Наркологическая клиника. Я весь день думал. — Он сделал глубокий вдох. — И так сказать, решил продолжить его дело.

Дурные предчувствия пригвоздили Тессу к креслу, на миг лишив её дара речи. Усилием воли она сохранила профессионально-спокойное выражение.

— Не сомневаюсь, Барри был бы доволен, — сказал Колин.

В его странно взволнованном голосе сквозили вызывающие ноты.

«Никогда, — предельно честно сказала про себя Тесса, — никогда, ни на одну секунду Барри не допустил бы такой мысли. Кто-кто, а он прекрасно знал, что ты меньше всего подходишь на эту роль».

— Боже, — произнесла она вслух. — Я понимаю, Барри был очень… Но это огромная ответственность, Колин. К тому же Парминдер остаётся на своём месте и сделает всё, чтобы довершить начатое Барри.

«Нужно было сразу ей позвонить, — упрекнула себя Тесса и почувствовала угрызения совести. — Господи, почему же я ей не позвонила?»

— Но её надо поддержать; в одиночку ей там не выстоять, — возразил Колин. — Ручаюсь, что Говард Моллисон прямо сейчас выбирает кого-нибудь из своих марионеток на замену Барри. А может, уже и…

— Оставь, Колин…

— Готов поспорить! Ты же знаешь, что он за фрукт! — Бумаги гладким белым водопадом заскользили с его коленей на пол. — Я хочу сделать это в память о Барри. Начну с того места, где он остановился. Прослежу, чтобы его дело не развеялось в пух и прах. Аргументы мне известны. Барри всегда говорил, что ему открылись возможности, которых в ином случае быть не могло. Сама видишь, сколько он сделал для общего блага. Непременно выставлю свою кандидатуру. Завтра же разузнаю, что для этого требуется.

— Хорошо, — сказала Тесса.

Многолетний опыт подсказывал ей, что в первом порыве энтузиазма Колин неудержим; любое противодействие только добавляло ему настырности. А Колину тот же самый опыт подсказывал, что Тесса вначале для виду соглашается, а потом начинает спорить. Над такими дебатами всегда довлело невысказанное воспоминание о всё той же давно хранимой тайне. Тесса чувствовала, что она у него в долгу. Он чувствовал, что ему должны.

— Я в самом деле хочу этого добиться, Тесса.

— Понимаю, Колин.

Она поднялась с кресла, не зная, хватит ли у неё сил подняться по лестнице.

— Ты спать собираешься?

— Через одну минуту. Мне нужно тут кое-что пролистать.

Он уже собирал с пола страницы с распечатанным текстом; судя по всему, новые планы заряжали его кипучей энергией.

Тесса медленно раздевалась в их общей спальне. Казалось, земное притяжение многократно усилилось, любое движение давалось с трудом — поднять руку, расстегнуть молнию, сделать самое необходимое. Накинув халат, она прошла в ванную и услышала, как наверху топает Пупс. Её одиночество и усталость были результатом бесконечных челночных рейсов между мужем и сыном, которые существовали сами по себе, словно квартирный хозяин и жилец.

Собравшись снять часы, Тесса вспомнила, что ещё вчера не смогла их найти. Сил нет… рассеянная стала… как можно было не позвонить Парминдер? В слезах и тревоге она зашаркала к постели.

Среда

I

В понедельник и вторник Кристал Уидон ночевала у своей подружки Никки, прямо на полу, потому что в пух и прах разругалась с матерью. Началось всё с того, что Кристал, вернувшись с тусовки, застала на пороге Терри и Оббо, которые о чём-то беседовали. В Филдсе все знали этого типа: одутловатая физиономия, беззубая ухмылка, зелёные кружки очков без оправы, засаленная кожаная куртка.

— Заныкаешь у себя на пару деньков, ага, Тер? Внакладе не останешься, ага?

— Чего это она должна заныкать? — взвилась Кристал.

Робби протиснулся между ногами Терри и крепко обхватил Кристал за коленки. Робби не любил, когда в дом приходили мужчины. И в общем, не без оснований.

— Да ничего. Кампутеры.

— Не смей, — бросила ей Кристал, опасаясь, как бы у матери не завелись свободные деньги.

Но Оббо, как она подозревала, собирался расплатиться с Терри не деньгами, а сразу — пакетиком герыча.

— Не смей их брать.

Но Терри уже сказала «да». Сколько помнила Кристал, её мамаша никому не могла отказать — она вечно соглашалась, поддакивала, прогибалась: «ага, пойдёт; ладно, давай; вот, держи; да не вопрос».

Кристал ходила с ребятами покачаться на качелях под вечерним небом. Её не отпускали напряг и злость. Смерть мистера Фейрбразера не укладывалась у неё в голове, но при этом как будто била под дых, отчего Кристал бросалась на людей. Она и без того терзалась, что стырила часы у Тессы Уолл. А зачем эта курица положила их Кристал под нос и закрыла глаза? На что она рассчитывала?

В тусовке было не легче. Джемма уже достала её своими подколами насчёт Пупса Уолла; в конце концов Кристал не стерпела и бросилась на неё с кулаками; Никки и Лианна едва удержали. Кристал помчалась домой — а там Оббо со своими компьютерами. Робби пытался вскарабкаться на башню коробок, а Терри балдела, даже не подняв с полу шприц и прочее хозяйство. Кто бы сомневался, что Оббо сунет ей дурь.

— Коза драная, тебя снова из клиники вышибут нафиг!

Но героин делал мамашу неуязвимой. Хоть она и откликнулась, вяло бросив Кристал «сучонка» и «шлюшка», это было сделано скорее по привычке. Кристал залепила Терри пощёчину. Терри обложила её матом и пожелала сдохнуть.

— За ребёнком смотри, ёпта, корова тупая! — заорала Кристал.

Робби с рёвом бросился за ней в коридор, но она захлопнула дверь у него перед носом.

В доме у Никки ей нравилось больше, чем в любом другом месте. Может, и не так чисто, как у бабули, зато без понтов, шумно и весело. У Никки было двое братьев и сестрёнка; Кристал спала на разложенном тюфяке между кроватями девчонок. На стенах висели журнальные картинки — целая галерея классных мальчиков и симпатичных девочек. Кристал никогда не приходило в голову хоть как-то украсить свою собственную комнату.

Но сейчас её мучила совесть; перед глазами всё время стояло перепуганное личико Робби, оставшегося перед захлопнутой дверью, так что в среду утром она сразу побежала домой. Родители Никки всё равно не любили оставлять её дольше чем на две ночи подряд. Со свойственной ей прямотой Никки объяснила, что мама, в принципе, не против, если только Кристал не сядет им на шею, но строго-настрого запрещает шляться сюда как в ночлежку, особенно после двенадцати ночи.

Терри встретила дочь как ни в чём не бывало. Рассказала о посещении новой инспекторши, и Кристал задёргалась, представив, что подумала незваная гостья об их жилище, которое в последнее время совсем заросло грязью. А хуже всего было то, что Робби застукали дома: ведь год назад, когда решался вопрос об изъятии Робби из приёмной семьи для возвращения родной матери, та подписалась водить ребёнка в детсад — это было непременным условием. Кристал злилась ещё и оттого, что посетительница застала Робби в подгузнике, хотя Кристал все силы положила на то, чтобы приучить его ходить по-маленькому в уборную.

— Чё она сказала? — потребовала ответа Кристал.

— Сказала, ещё зайдёт, — выдавила Терри.

У Кристал возникли дурные предчувствия. Терри в минуты просветления робела перед дочерним гневом, и Кристал могла ею помыкать. Воспользовавшись своей временной властью, она велела матери одеться поприличнее, насильно втиснула Робби в чистый костюмчик, припугнула, чтобы не вздумал писать в штаны, и отвела в детский сад. Он заревел, когда Кристал оставила его в группе и пошла к выходу; сначала она на него цыкнула, но потом присела на корточки и пообещала, что скоро за ним придёт; только тогда он её отпустил.

Инспекторша, которая прежде курировала семью Уидонов, ни во что особо не вмешивалась. Рассеянная и суматошная, она часто путала имена и житейские обстоятельства своих подопечных, а наведывалась хорошо если раз в две недели, причём, похоже, с единственной целью: проверить, жив ли Робби.

Хотя это был её самый любимый день — среда, когда в расписании стояли физкультура и воспитательский час, Кристал решила не ходить в школу, а вместо этого немного прибраться дома: разбрызгала по кухне хвойный аэрозоль от тараканов, смела заплесневелые продукты и старые окурки в мешок для мусора. Спрятала жестянку от печенья, в которой хранились все торчковые причиндалы Терри, а потом запихнула оставшиеся компьютеры (три уже забрали) в стенной шкаф у входа.

Отскребая от тарелок присохшие объедки, Кристал мыслями вернулась к тренировкам по гребле. Если бы мистер Фейрбразер был жив, следующая тренировка состоялась бы завтра вечером. Обычно он подвозил её в своём мини-вэне туда и обратно, потому что иначе ей было не добраться до гребного канала в Ярвиле. К нему в машину садились также его дочки-близняшки, Нив и Шивон, и ещё Сухвиндер Джаванда. В школе она с этими девчонками не общалась, но, став одной командой, они по её примеру начали при встрече говорить: «Всё путём?» Вначале Кристал подозревала, что они будут перед ней заноситься, но, познакомившись с ними поближе, успокоилась: девчонки как девчонки. Смеялись её шуткам. Перенимали коронные словечки. Она, можно сказать, стала у них лидером.

У Кристал в семье отродясь не было автомобиля. Сосредоточившись, она могла бы хоть сейчас, посреди этой вонючей кухни, вспомнить, как пахло в салоне мини-вэна. Она обожала этот тёплый пластиковый запах. Больше ей в этой тачке не ездить. Бывало, мистер Фейрбразер брал напрокат микроавтобус, чтобы отвезти в Ярвил всю команду; бывало, они даже уезжали с ночёвкой, когда соревновались с какой-нибудь неближней школой. На заднем сиденье они распевали свои музыкальные позывные — песню Рианны «Зонтик», это была счастливая примета; но вначале Кристал исполняла вступление рэпера Джей-Зи. Мистер Фейрбразер, когда в первый раз услышал, так хохотал, что чуть не обделался.

Uh huh uh huh, Rihanna…
Good girl gone bad —
Take three —
Action.
No clouds in my storms…
Let it rain, I hydroplane into fame
Comin’ down with the Dow Jones…[7]

Смысла этих слов Кристал не улавливала.

Кабби Уолл разослал им сообщение, что, мол, тренировки возобновятся после того, как школа найдёт нового тренера. Да только нового тренера взять было негде, и вся команда понимала: он просто гонит.

Это была команда мистера Фейрбразера, его детище. Чего только Кристал не наслушалась от Никки и прочих, когда подписалась на это дело! За их издёвками вначале скрывалось недоверие, а потом уважение, потому что команда выиграла медали. (Свою Кристал хранила в шкатулке, которую стырила у Никки дома. Кристал частенько подворовывала у людей, которые ей нравились. Шкатулка была пластмассовая, с розочками: если честно — просто детская коробка для всяких мелочей. Сейчас в ней, свернувшись клубком, лежали ещё и часы Тессы.)

Самый кайф был, когда они победили этих заносчивых сучек из школы Святой Анны, — тот день запомнился Кристал как самый счастливый в её жизни. На утреннем построении директриса вызвала их команду перед всей школой (Кристал немного робела, потому что перед тем Никки и Лианна её обсмеяли), и все им аплодировали… Это кое-что да значило: они, «Уинтердаун», порвали «Святую Анну».

Но теперь всё накрылось: поездки на машине, гребля, расспросы газетчиков. Совсем недавно её грела мысль, что скоро про неё опять напишут в газете. Мистер Фейрбразер обещал, что в редакцию они поедут вместе. Вдвоём.

— Чё они спрашивать-то будут, типа?

— Про твою жизнь. Их интересует твоя жизнь.

Фу-ты ну-ты знаменитость. У Кристал не было денег на журналы, но она разглядывала фотки их команды у Никки дома и в приёмной у доктора, когда водила Робби на лечение. А теперь… это могло получиться ещё круче, чем с командой. Она лопалась от гордости, но не проболталась Никки с Лианной. Хотела их удивить. И хорошо, что не проболталась. В газете про неё теперь не напишут.

У Кристал внутри образовалась пустота. Перемещаясь по дому, она старалась больше не думать про мистера Фейрбразера и продолжала уборку — неумело, но терпеливо, а мать всё это время сидела на кухне, курила и смотрела в окно на задний двор.

Около полудня перед их домом остановился старенький синий «воксхолл», из которого вышла женщина. Кристал засекла её из комнаты Робби. Посетительница, темноволосая, стриженная под мальчика, приехала в чёрных брюках, с какой-то бисерной мулечкой, вроде как этнической, на шее и с большой сумкой через плечо, в которой, наверное, лежали конторские папки.

Кристал сбежала вниз.

— Кажись, пришла! — крикнула она Терри, по-прежнему сидевшей на кухне. — Инспекторша.

Женщина постучалась, и Кристал открыла ей дверь.

— Добрый день, меня зовут Кей, я заменяю Мэтти. А ты, видимо, Кристал?

— Ну, — сказала Кристал, не считая нужным отвечать улыбкой на улыбку.

Она провела гостью в комнату и отметила, что от той не укрылся относительный порядок: чистая пепельница, поднятое с полу и запихнутое в раздолбанный стеллаж барахло. Ковер, конечно, загажен, потому как пылесос давно сдох; на полу остались полотенце и цинковая мазь, а на бортике пластмассовой ванночки — игрушечная машинка Робби. Этой машинкой Кристал пыталась отвлекать Робби, пока обрабатывала ему попу.

— Робби в садике, — доложила Кристал. — Я его отвела. Штанишки ему надела. Это она его в подгузнике держит. Сто раз ей говорила, чтоб так не делала. Я ему и попку кремом смазала. Скоро заживёт, это у него опрелость, вот и всё.

Кей опять улыбнулась. Кристал высунулась в коридор и прокричала:

— Мам!

Из кухни появилась Терри. На ней были джинсы и замызганная старая фуфайка; когда бо́льшая часть её тела была прикрыта, выглядела она чуть получше.

— Добрый день, Терри, — сказала Кей.

— Всё путём? — спросила Терри, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Сядь, — потребовала Кристал, и мать подчинилась, устроившись на прежнем месте. — Хотите чаю или ещё чего-нибудь? — спросила Кристал у Кей.

— С удовольствием, — сказала Кей, опускаясь в кресло и открывая папку. — Спасибо.

Кристал поспешила выйти. Она чутко прислушивалась, чтобы не упустить ни слова из их разговора.

— Вы, наверное, не ожидали, что я так скоро появлюсь, Терри, — услышала Кристал (чудной говорок: лондонский, что ли, как у той новенькой сучки, на которую все мальчишки запали), — но меня вчера очень обеспокоил Робби. Кристал говорит, сегодня он в детском саду?

— Ага, — подтвердила Терри. — Она его отвела. Токо утром вернулась.

— Вернулась? Где же она была?

— Я… это… у подружки ночевала. — Кристал поспешила обратно в комнату, чтобы говорить за себя.

— Ну да, токо утром вернулась, — повторила Терри.

Кристал ушла на кухню следить за чайником. Перед тем как вскипеть, он так загрохотал, что она перестала разбирать беседу матери с инспекторшей. Плеснув молока поверх чайных пакетиков, Кристал поспешила отнести три горяченные кружки в гостиную и застала обрывок фразы:

— …в детском саду поговорила с миссис Харпер.

— Та ещё стерва, — бросила Терри.

— Пейте, — сказала Кристал, ставя кружки на пол и поворачивая одну ручкой к Кей.

— Большое спасибо, — сказала Кей. — Терри, миссис Харпер сообщила, что у Робби за последние три месяца было очень много пропусков. Ни одной полной недели, это так?

— Чего? — переспросила Терри. — Ну да. То ись нет. Он токо вчера пропустил. И ещё кода горло болело.

— Когда же это было?

— Да с месяц тому. С полмесяца. Типа того.

Кристал присела на подлокотник маминого кресла. Сложив руки на груди, точь-в-точь как мать, она недобро взирала со своего насеста на Кей и энергично жевала резинку. Кей раскрыла у себя на коленях толстую папку. Кристал ненавидела папки. Понапишут всякой фигни, подошьют в папку, а ты потом отвечай.

— Я сама вожу Робби в садик, — сказала она. — Перед школой.

— По данным миссис Харпер, посещаемость Робби резко упала, — сказала Кей, сверяясь со сведениями, полученными от директора детского сада. — Всё дело в том, Терри, что год назад, когда вам вернули сына, вы обязались водить его в детское учреждение.

— Какое, нафиг… — заговорила Терри.

— Нет, молчи, поняла? — осадила её Кристал. А потом обратилась к Кей: — Он у нас приболел, точно говорю, миндалины распухли, я у доктора антибиотики для него получала.

— И когда же это было?

— Да уж три недели как… Короче, это…

— Вчера во время нашей встречи, Терри, — сказала Кей, снова обращаясь к матери Робби (Кристал яростно жевала, отгородившись барьером сложенных рук), — у меня создалось впечатление, что вы с огромным трудом откликаетесь на нужды Робби.

Кристал бросила быстрый взгляд сверху вниз. Её бедро, расплющенное подлокотником, было вдвое толще материнского.

— Да я… Чтоб я… — Тут Терри передумала. — Он у меня присмотрен.

У Кристал в мозгу хищно кружило дурное предчувствие.

— Терри, вы ведь вчера, перед моим приходом, кололись, верно?

— Ни фига! Ты мне тут… Ах ты, бля… Нет, не кололась я, понятно?

Кристал задыхалась, у неё звенело в ушах. Значит, Оббо дал матери не одну дозу, а целый вес. И та вмазалась до прихода инспекторши. Теперь у неё в «Беллчепеле» будут положительные пробы, и её опять турнут…

(А если её снимут с метадона, опять начнётся всё тот же кошмар: Терри будет брать в свой беззубый рот у первого встречного, чтобы только ширнуться. Робби опять у них заберут, и в этот раз, возможно, навсегда. В кармане у Кристал лежал брелок в виде красного сердечка, а в нём — фотография Робби в годовалом возрасте. Сердце у неё заколотилось, как в те минуты, когда она гребла в полную силу, налегала, налегала на вёсла и не щадила ни одной мышцы, видя отставание соперниц…)

— Вот гадина, — вырвалось у неё, но этого никто не услышал, так как Терри во всю глотку орала на Кей, которая с невозмутимым видом держала в руках кружку.

— Ни фига я не ширялась, не докажешь…

— Мозгов совсем нету, — повысила голос Кристал.

— Ни фига не ширялась, брешешь ты всё! — вопила Терри, дёргаясь, как угодившая в сеть зверушка, и запутываясь всё сильнее. — На кой мне это надо, да я ни в жисть…

— Тебя опять турнут, нафиг, из клиники, коза драная!

— Ишь на маму пасть разевает!

— Ладно.

Кей попыталась перекрыть эти вопли, опустила кружку на пол и поднялась с места в испуге от спровоцированной ею сцены. Но тут её охватила настоящая паника, и она вскричала: «Терри!» — потому что мать приподнялась на локте у себя в кресле и поравнялась лицом с дочерью; почти столкнувшись носом к носу, они, как ведьмы, сыпали проклятиями.

— Кристал! — завопила Кей, увидев её вскинутый кулак.

Кристал в бешенстве сорвалась с места и отскочила подальше от матери. К своему удивлению, она почувствовала, что по щекам у неё течёт что-то тёплое, и не могла взять в толк, откуда кровь, но это были слёзы, всего лишь прозрачные слёзы, которые блеснули у неё на пальцах, когда она провела рукой по лицу.

— Ладно, — нервозно повторила Кей, — давайте, пожалуйста, успокоимся.

— Сама успокойся, — бросила ей Кристал.

Дрожа, она утёрлась тыльной стороной запястья и бросилась назад, к креслу. Терри съёжилась, но Кристал всего лишь вытряхнула у неё из пачки последнюю сигарету, щёлкнула зажигалкой и закурила. После первой затяжки она повернулась спиной и отошла к окну, глотая слёзы.

— Хорошо, — сказала Кей, не рискуя сесть, — если мы сможем поговорить спокойно…

— Да пошла ты, — мрачно буркнула Терри.

— Речь идёт о Робби, — выговорила Кей. Она не расслаблялась. — Поэтому я здесь. Мне нужно было убедиться, что с ним всё в порядке.

— Подумаешь, в сад не ходил, — процедила, стоя у окна, Кристал. — Тоже мне преступление.

— Тоже мне преступление, — смурным эхом подхватила Терри.

— Детский сад — это только часть проблемы, — возразила Кей. — Во время моего вчерашнего посещения Робби нервничал и был неопрятен. Он большой мальчик и не должен ходить в подгузнике.

— Какой, нафиг, подгузник, говорю же, я ему штаны надела, не доходит, что ли? — вскинулась Кристал.

— Извините меня, Терри, — сказала Кей, — но вчера вы были не в состоянии обеспечить ребёнку должный уход.

— Да чтоб я…

— Можете сколько угодно твердить, что бросили, — продолжила Кей, и Кристал впервые услышала в её голосе что-то человеческое: досаду, раздражение. — Но в клинике вам сделают анализы. Мы с вами понимаем, что результат будет положительный. Вам же объяснили, что это последний шанс, что вас исключат из программы.

Терри вытерла рукой губы.

— Послушайте меня, я вижу, что вы обе не хотите потерять малыша.

— Так отвяжитесь от нас — и всё! — выкрикнула Кристал.

— Всё не так просто, Терри. — Кей опять села и подняла с пола тяжёлую папку. — Когда в прошлом году Робби к вам вернулся, вы не употребляли героин. Вы взяли на себя серьёзное обязательство вернуться к нормальной жизни и пройти курс реабилитации; вы приняли также и другие условия: например, водить Робби в детский сад…

— Ну так водили же…

— Очень недолго, — сказала Кей. — Да, сначала водили, но только для виду. Этого недостаточно, Терри. После всего, что я здесь увидела, после того как я побеседовала с вашим наркологом и с миссис Харпер, нам, видимо, придётся вмешаться в существующее положение.

— Это как? — не поняла Кристал. — Опять пересмотр дела, типа? На кой это вам? На кой? Он у нас в порядке, я за ним смотрю… да заткнись же ты, мать твою! — заорала она на Терри, когда та попыталась спорить из своего кресла. — Она не… Я сама за ним смотрю, понятно? — Раскрасневшись, она ткнула себя в грудь; в густо накрашенных глазах стояли злые слёзы.

Робби месяц жил в приёмной семье, и Кристал регулярно его навещала. Он льнул к ней, звал пить чай, плакал, когда она уходила. Её как будто резали по живому. Кристал хотела, чтобы он пожил у бабули Кэт, — в детстве Кристал и сама частенько жила у неё, когда Терри срывалась с катушек. Но бабуля совсем состарилась и сдала, ей было не до Робби.

— Я понимаю, ты любишь брата, Кристал, и делаешь для него всё, что в твоих силах, — сказала Кей, — но по закону ты не имеешь права…

— Здрасьте, это ещё почему? Я ему сестра или кто?

— Ладно, — решительно отрезала Кей. — Терри, давайте смотреть правде в глаза. Если вы придёте в клинику, сделаете вид, будто не употребляли наркотики, а потом у вас окажется положительный анализ, из программы вас безусловно исключат. Я это знаю от вашего нарколога.

Сжавшись в кресле, эта странная беззубая девочка-старушка смотрела перед собой пустым, горестным взглядом.

— Я считаю, выход у вас один, — продолжала Кей. — Открыто признаться, что вы нарушили запрет, не вступать в пререкания и доказать, что вы готовы начать с чистого листа.

Терри не мигая смотрела перед собой. Из многочисленных затруднений, с которыми она сталкивалась, ей был известен только один выход: обман. Ага, лады, замётано, давай сюда, а потом: Не, чтоб мне сдохнуть, я вообще не при делах…

— Притом что вы получаете значительные дозы метадона, у вас на этой неделе был какой-то особый повод сделать себе укол героина? — спросила Кей.

— Был, был, — вмешалась Кристал. — Это всё Оббо, она ему ни в чём не отказывает.

— Заткнись, — вяло бросила Терри, пытаясь, как видно, осмыслить этот подозрительный, опасный совет: сказать правду.

— Оббо, — повторила Кей. — Кто такой Оббо?

— Барыга чёртов, — объяснила Кристал.

— То есть он снабжает вас наркотиками? — уточнила Кей.

— Заткнись, нафиг, — ещё раз посоветовала Терри дочке.

— Чё ты его не послала куда подальше? — обрушилась Кристал на мать.

— Ладно, — в который раз выговорила Кей. — Терри, я собираюсь сделать повторный звонок вашему наркологу. Попытаюсь её убедить, что для вашей семьи будет лучше, если вы пройдёте курс реабилитации до конца.

— Без балды? — изумилась Кристал: поначалу эта инспекторша показалась ей такой гадиной, даже хуже, чем приёмная мать Робби, чистоплюйка со своими подходцами, от которых Кристал чувствовала себя последним дерьмом.

— Да, — подтвердила Кей, — я постараюсь. Но, Терри, нам, то есть Комиссии по охране детства, положение представляется очень серьёзным. Мы будем тщательно контролировать условия проживания Робби. Мы должны увидеть перемены к лучшему, Терри.

— Замётано, ага, — согласилась Терри, как соглашалась на всё и всегда.

Но тут заговорила Кристал:

— Ты справишься, точно. Она справится. Я ей помогу. Она справится.

II

По средам Ширли Моллисон ездила в Юго-Западную клиническую больницу Ярвила. Вместе с десятком других волонтёров она выполняла разные неквалифицированные поручения: развозила по палатам библиотечные книги, ухаживала за букетами пациентов или спускалась в киоск, чтобы приобрести какие-то мелочи для лежачих больных, кого не навещали родные. Но больше всего ей нравилось, переходя от одной койки к другой, принимать заказы на завтрак, обед и ужин. Как-то раз спешивший мимо доктор, увидев у неё планшет с зажимом для бумаг и ламинированный пропуск, даже принял её за сотрудницу канцелярии.

На мысль заняться волонтёрской деятельностью навела её Джулия Фоли в ходе их самой длительной беседы во время одного из чудеснейших рождественских приёмов в Суитлав-Хаусе. Тогда-то она и узнала, что Джулия собирает средства на создание педиатрического отделения в местной больнице.

— Нам как воздух необходим визит кого-нибудь из членов королевской семьи, — говорила Джулия, глядя через плечо Ширли на вход. — Я собираюсь попросить Обри ненавязчиво переговорить с Норманом Бейли. Простите, мне надо поздороваться с Лоренсом…

Оставшись стоять в одиночестве у рояля, Ширли проговорила в пустоту: «Конечно-конечно». Она понятия не имела, кто такой Норман Бейли, но чувствовала, что это упущение. На другое утро, даже не посоветовавшись с Говардом, она позвонила в Юго-Западную клиническую больницу и спросила, нужны ли им волонтёры. Удостоверившись, что от неё не требуется ничего, кроме безупречной репутации, уравновешенности и здоровых ног, она попросила прислать ей бланк заявки.

Волонтёрство открыло Ширли совершенно новый, удивительный мир. Тогда, у рояля, Джулия Фоли ненароком подвела её вплотную к давней мечте: скромно сцепив перед собой руки, Ширли будет стоять с ламинированным пропуском на шее, когда вдоль шеренги добровольных помощников медицины неспешно прошествует её величество. Тут Ширли сделает идеальный реверанс и тем самым обратит на себя внимание королевы; та остановится, чтобы перемолвиться словом с Ширли, поблагодарит её, что она, не считаясь со временем… вспышка фотокамеры, а на следующий день — фото в газете: «Королева беседует с миссис Ширли Моллисон, работающей на общественных началах…» Когда Ширли воображала эту сцену, её порой охватывал почти священный трепет.

А кроме того, волонтёрство давало ей в руки сверкающее оружие против заносчивости Морин. Когда вдова Кена вдруг преобразилась, как Золушка, из продавщицы в совладелицу, она стала задирать нос, чем приводила в бешенство Ширли (которая, впрочем, неизменно встречала её кошачьей улыбкой). Но Ширли поднялась на ступень выше: она трудилась не ради наживы, а ради высоких идеалов сердца. Волонтёрство давно стало признаком хорошего тона: оно привлекало таких женщин, которые, как она сама и Джулия Фоли, не нуждались в деньгах. Более того, пропуск в больницу давал Ширли доступ к неограниченным запасам сплетен, с которыми не мог сравниться назойливый щебет Морин по поводу открытия нового кафе.

Сегодня утром Ширли уверенно попросила координатора волонтёрской службы направить её в двадцать восьмую палату онкологического отделения. На посту возле этой палаты она рассчитывала застать единственную медсестру, с которой сумела подружиться; молоденькие девчонки порой дерзили и выговаривали волонтёрам, тогда как Рут Прайс, вернувшаяся к сестринской профессии после шестнадцатилетнего перерыва, привлекла её с самого начала. Обе они, как подчёркивала Ширли, были «уроженками Пэгфорда», и это их сближало.

(Если уж совсем честно, Ширли не была уроженкой Пэгфорда. Они с младшей сестрой выросли в Ярвиле, в тесной, грязноватой квартирке, принадлежавшей их матери. Мать Ширли была пьянчужкой; она не давала развода отцу девочек, которого те никогда не видели. Казалось, все мужчины в округе знали мать Ширли по имени и говорили о ней с ухмылкой… но это давным-давно кануло в прошлое, а Ширли считала, что прошлое выветривается, если только о нём не вспоминать. Она и не вспоминала.)

Ширли и Рут радостно поздоровались, но сегодня у обеих была масса дел, и они успели только обменяться короткими фразами насчёт внезапной кончины Барри Фейрбразера. Они договорились пойти в столовую около половины первого, и Ширли отправилась за библиотечной тележкой.

Она пребывала в прекрасном расположении духа. Будущее виделось ей столь же отчётливо, как настоящее. Говард, Майлз и Обри Фоли собирались сплотиться, чтобы раз и навсегда покончить с предместьем Филдс; такое достижение не грех будет отметить торжественным приёмом в Суитлав-Хаусе…

Ширли завораживало это имение: огромный сад с прудами, солнечными часами и затейливо подстриженной живой изгородью; широкий коридор, обшитый деревом, на рояле — фотография в серебряной рамке: хозяйка дома беседует с дочерью королевы. Со стороны четы Фоли не чувствовалось ни тени высокомерия к Говарду и Ширли; правда, попав в орбиту этой семьи, Ширли заметила, что хозяев дома во время каждой встречи что-нибудь отвлекает. А ведь как мило было бы им впятером устроить приватный ужин в одном из этих восхитительных малых залов: Говард сел бы рядом с Джулией, Ширли — по правую руку от Обри, а между ними — Майлз. (У Саманты в фантазиях её свекрови неизменно находились другие дела.)

Ровно в половине первого Ширли и Рут нашли друг друга у стойки с йогуртами. В шумной больничной столовой ещё не было того столпотворения, какое начиналось в час дня, и они без труда нашли липкий, в крошках, столик на двоих у стены.

— Как Саймон? Как мальчики? — спрашивала Ширли, пока Рут вытирала столешницу.

Затем они переставили на столик содержимое своих подносов и сели друг к дружке лицом, собираясь поболтать.

— Сай — лучше всех, спасибо, прекрасно. Сегодня привезёт домой новый компьютер. Мальчики ждут не дождутся, вы же понимаете.

Это не вполне соответствовало истине. У Эндрю и Пола были свои простенькие ноутбуки; большой компьютер находился в углу тесной гостиной, и мальчики к нему не прикасались, предпочитая лишний раз не попадаться на глаза отцу. В рассказах Рут её сыновья выглядели намного младше, чем на самом деле: покладистые, предсказуемые, смешливые. По-видимому, она и себя старалась выставить моложе, подчеркнуть разницу в возрасте — почти в два десятка лет — между собой и Ширли, чтобы они с ней ещё более походили на мать и дочь. Рут потеряла мать десять лет назад, и у неё не осталось старшей подруги, а у Ширли хоть и была дочь, но отношения с ней, как она намекала, оставляли желать лучшего.

— Мы с Майлзом всегда были очень близки. А у Патриции довольно трудный характер. Она сейчас живёт в Лондоне.

Рут не терпелось узнать подробнее, но они с Ширли в первую очередь ценили друг в дружке сдержанную гордость: обе с достоинством являли миру ничем не омрачённый фасад. Запрятав подальше своё любопытство, она всё же не оставляла надежды со временем разузнать, в чём проявляется трудный характер Патриции. Взаимная симпатия Ширли и Рут основывалась на признании того факта, что подруга более всего гордится многолетней привязанностью своего мужа. Они, как члены масонской ложи, выработали особый код, благодаря которому чувствовали себя друг с дружкой более комфортно, чем в компании других женщин. Их заговору добавляло остроты чувство превосходства: каждая втайне жалела другую за выбор такого мужа. Рут считала Говарда физически омерзительным и не могла понять, как Ширли, хоть и полненькая, но вполне симпатичная, согласилась за него выйти. А Ширли, которая в глаза не видела Саймона и не слышала, чтобы его упоминали в высших сферах Пэгфорда, заключила, что Рут страшно далека от светской жизни, а муж у неё — домосед и неудачник.

— Так вот, Майлз и Саманта доставили Барри в моё дежурство, — без предисловий заговорила Рут. В отличие от Ширли она не владела тонкостями светской беседы и не умела маскировать свою жадную тягу к пэгфордским сплетням: если они и долетали к ней на вершину взмывшего над городом холма, то разбивались о нелюдимость Саймона. — Они и вправду всё видели?

— О да, — подхватила Ширли. — В воскресенье вечером они ужинали в гольф-клубе: девочки после каникул вернулись в школу, а Сэм предпочитает питаться вне дома, готовит-то она посредственно…

Мало-помалу, во время перерывов на кофе, Рут сделала для себя выводы относительно изнанки брака Майлза и Саманты. Ширли упомянула, что её сын женился в силу своей порядочности, когда Саманта забеременела старшей дочкой, Лекси.

— Комар носу не подточит, — вздохнула Ширли с прозрачной бравадой. — Майлз поступил как положено; иного я от него и не ждала. Девочки у них — само очарование. Жаль, что у Майлза нет сына — это был бы чудный мальчик. Но Сэм третьего не захотела.

Каждый завуалированный выпад против Саманты был для Рут на вес золота. Она с первого взгляда невзлюбила невестку Ширли ещё в ту пору, когда водила четырёхлетнего Эндрю в подготовительную группу; туда же Саманта водила Лекси. Визгливый смех, выкаченный наружу бюст и солёные шуточки, адресованные молодым матерям, ожидавшим во дворике, делали её в глазах Рут опасной хищницей. Не первый год Рут наблюдала, как Саманта, приходя в школу на день открытых дверей, выпячивает массивную грудь, перед тем как вызвать на разговор доктора Викрама Джаванду, и спешила увести Саймона за угол, чтобы им не пришлось с ней общаться.

Ширли во всех подробностях пересказывала с чужих слов повесть о последнем путешествии Барри, всячески подчёркивая заслуги Майлза, который мгновенно вызвал «скорую», поддержал Мэри Фейрбразер, сопроводил её в больницу и оставался там до приезда супругов Уолл. Рут слушала внимательно, хотя и с некоторой досадой: у Ширли куда увлекательнее получалось критиковать многочисленные недостатки Саманты, нежели превозносить достоинства сына. А главное, ей самой не терпелось рассказать кое-что интересное.

— Значит, в совете образовалось свободное место, — подытожила Рут, едва дождавшись того момента, когда Майлз с Самантой уступили сцену Колину и Тессе Уолл.

— Для этого есть термин: «случайная вакансия», — любезно подсказала Ширли.

Рут собралась с духом.

— Саймон, — выговорила она с радостным волнением, — хочет выставить свою кандидатуру!

Машинально улыбнувшись, Ширли удивлённо-вежливо вздёрнула брови, а потом отпила чаю, чтобы спрятать лицо. Рут и подумать не могла, что её слова вывели приятельницу из равновесия. Она заранее представляла, как обрадуется Ширли, узнав, что их мужья будут вместе заседать в совете, а возможно, и чем-нибудь посодействует.

— Я от него вчера вечером узнала, — с важным видом продолжала Рут. — Он давно об этом задумывался.

Некоторые другие планы Саймона, как то развести на деньги Грейза, чтобы оставить его фирму подрядчиком совета, Рут немедленно выбросила из головы, как вычёркивала из памяти все его неприглядные делишки и мелкие нарушения закона.

— Кто бы мог подумать, что Саймона интересует участие в местном самоуправлении, — пропела Ширли лёгким и приятным тоном.

— Ещё как, — подтвердила Рут, которая до вчерашнего вечера ни сном ни духом об этом не догадывалась. — Очень даже интересует.

— А он обращался к доктору Парминдер Джаванде? — спросила Ширли, отпив ещё чаю. — Она не вызвалась помочь?

Рут слегка оторопела и не смогла скрыть замешательство.

— Да нет, я не… Саймон сто лет к врачам не обращался. Он на здоровье не жалуется.

Ширли улыбнулась. Если Саймон выступает сам по себе, без поддержки фракции Джаванды, то его можно сбросить со счетов. Ей даже стало жаль Рут: младшую подругу ждал неприятный сюрприз. Сама Ширли, знакомая со всеми мало-мальски уважаемыми гражданами Пэгфорда, не узнала бы мужа Рут, надумай он зайти в кулинарию за продуктами; бедняжка Рут — хоть бы спросила себя, кто станет за него голосовать. В то же время был один вопрос, который, по мнению Ширли, Говард и Обри непременно попросили бы её задать как бы невзначай:

— Саймон с рождения живёт в Пэгфорде, да?

— Не совсем: он родом из Филдса, — ответила Рут.

— Понимаю, — сказала Ширли.

Аккуратно вскрыв стаканчик йогурта, она задумчиво погрузила в него пластмассовую чайную ложку. Саймон наверняка присоединится к тем, кто ратует за сохранение Филдса, а это полезно знать наперёд, вне зависимости от его шансов на выборах.

— Это на сайте появится или как там положено о себе заявлять? — спросила Рут, всё ещё надеясь на запоздалый проблеск интереса и поддержки.

— Видимо, да, — туманно произнесла Ширли. — Думаю, так.

III

В среду последним уроком у Эндрю, Пупса и двадцати семи других стояла, как выражался Пупс, «спазматика». Это был если не самый дебильный, то второй по дебильности набор математических дисциплин, который доверили самой слабой учительнице — прыщавой девушке, вчерашней студентке, которая не справлялась с дисциплиной и временами чуть не плакала. Пупс, ещё в прошлом учебном году сознательно решивший снизить свою успеваемость, был низвергнут из наиболее сильной группы в ряды изучающих спазматику. А Эндрю, который всю жизнь был не в ладу с цифрами, постоянно опасался, как бы его не перевели на самый дебильный уровень — к таким, как Кристал Уидон и её двоюродный братец Дейн Талли.

Эндрю и Пупс сидели вместе за последней партой. Время от времени, когда ему надоедало смешить одноклассников и подбивать их на разные приколы, Пупс подсказывал Эндрю решение задачки. В классе стоял оглушительный гвалт. Мисс Харви кричала во всё горло, призывая учеников к порядку. Листки для классной работы были исписаны похабщиной; ребята свободно перемещались по классу, грохоча стульями; стоило мисс Харви отвернуться, как из трубочек летели пульки жёваной бумаги. Иногда Пупс под надуманным предлогом поднимался из-за парты и начинал расхаживать туда-сюда, изображая дёрганую, с неподвижными руками походку Кабби. Здесь Пупс давал волю своему юмору; зато на уроках английского и литературы, где они с Эндрю были в самой сильной группе, на такие пародии он не разменивался.

Непосредственно перед Эндрю сидела Сухвиндер Джаванда.

Давным-давно, в младших классах, Эндрю, Пупс и другие ребята дёргали Сухвиндер за иссиня-чёрную косичку; при игре в пятнашки это напрашивалось само собой, да и на уроках, когда учитель отворачивался, трудно было удержаться, если эта косичка болталась, вот как сейчас, прямо у тебя перед глазами. Но Эндрю отошёл от этих детских шалостей; его больше не тянуло дотрагиваться до этой косички, равно как и до самой Сухвиндер: она была одной из немногих девчонок, на которых не задерживался его взгляд. Как указал ему Пупс, у Сухвиндер над верхней губой темнели усики. Другое дело — её старшая сестра, Ясвант: фигуристая, с осиной талией и таким личиком, которое до появления Гайи казалось Эндрю прекрасным: высокие скулы, гладкая золотистая кожа, миндалевидные влажные карие глаза. Само собой разумеется, Ясвант оставалась недосягаемой: на два класса старше, круглая отличница, да ещё с полным осознанием (вплоть до последнего мальчишеского стояка) своих прелестей.

Сухвиндер, единственная в классе, не издавала ни звука. Ссутулившись и склонив голову к парте, она окружила себя коконом сосредоточенности. Левый рукав джемпера спускался на кисть руки, делая её похожей на шерстистый клубок. Такая неподвижность подчас выглядела неестественной.

— Большой гермафродит, как мумия, сидит, — нашёптывал Пупс. — Усы и крупные молочные железы: научный мир теряется в догадках относительно противоречивой женско-мужской природы.

Эндрю хоть и посмеивался, но испытывал неловкость. Хотелось всё-таки верить, что Сухвиндер этого не слышала. Когда он в прошлый раз заходил к Пупсу домой, тот показал ему сообщения, которые регулярно отправлял на страничку Сухвиндер в «Фейсбуке». Раскопав в интернете информацию о повышенной волосатости у женщин, он ежедневно посылал ей то цитату, то картинку.

Может, и было в этом что-то прикольное, но Эндрю стало не по себе. Сухвиндер — слишком лёгкая мишень, она ведь никогда не выпендривалась. Эндрю предпочитал, чтобы Пупс упражнялся в остроумии там, где видел власть, заносчивость или самомнение.

— Отрезанное от своего бородатого, грудастого стада, это существо подумывает, не отпустить ли эспаньолку.

Хохотнув, Эндрю тут же устыдился, но Пупс быстро утратил интерес к этой теме и занялся преобразованием каждого нуля в сморщенный анус.

Эндрю пытался сообразить, в каком месте поставить десятичную запятую, одновременно размышляя о поездке домой в школьном автобусе и, конечно, о Гайе. На обратном пути гораздо труднее было занять такое место, откуда он мог её видеть, потому что она часто оказывалась там раньше или садилась слишком далеко. Пусть в понедельник они вместе посмеялись на общем собрании, это ни к чему не привело. За четыре недели этого наваждения Эндрю так и не заговорил с Гайей. В шуме и гаме спазматики он старался придумать первую фразу: «Прикольно было в понедельник, на общем сборе…»

— Сухвиндер, тебе плохо?

Мисс Харви, которая наклонилась к Сухвиндер, чтобы проверить ответы, пялилась на неё во все глаза. Эндрю видел, как Сухвиндер помотала головой и закрыла лицо руками, не распрямляя спину.

— Уолла! — выразительным шёпотом окликнул Кевин Купер, сидевший через две парты впереди. — Уолла! Арахис!

Он хотел привлечь внимание к тому обстоятельству, которое и без него стало очевидным: Сухвиндер, судя по тому, как у неё вздрагивали плечи, плакала, а миссис Харви испуганно и безнадёжно пыталась докопаться до причины.

Весь класс, воспользовавшись очередной утратой педагогической бдительности, разошёлся ещё сильнее.

— Арахис! Уолла!

Эндрю до сих пор не решил для себя, нарывается Кевин Купер умышленно или бессознательно, но у этого урода была поразительная способность действовать людям на нервы. Ненавистная кличка Арахис прилипла к Эндрю ещё в начальной школе. Пупс никогда её не произносил и тем самым вывел из употребления — в таких вопросах он был главным авторитетом. Купер ухитрился достать даже Пупса: кличка Уолла появилась только в прошлом году, да и то ненадолго.

— Арахис! Уолла!

— Отъебись, Купер-хуюпер, — прошипел Пупс.

Купер нависал над спинкой своей парты, глазея на Сухвиндер, которая ещё больше съёжилась и почти уткнулась в парту; мисс Харви сидела возле неё на корточках, комично размахивая руками: прикасаться к ученикам она не имела права и никак не могла понять, что стряслось. Ещё кое-кто заметил это необычное происшествие и вылупился на Сухвиндер, но у доски по-прежнему бесновались мальчишки, не видевшие дальше своего носа. Один схватил с учительского стола губку на деревянной подложке и запустил её через весь класс.

Губка угодила в настенные часы, которые свалились с гвоздя и разбились вдребезги; пластмассовые и металлические внутренности разлетелись по полу, и девчонки, а вместе с ними и мисс Харви завизжали от страха.

Дверь с грохотом распахнулась. Класс умолк. На пороге застыл Кабби, красный и злой.

— Что здесь происходит? Что за безобразие?

Мисс Харви вскочила, как чёртик из табакерки, с виноватым и перепуганным видом.

— Мисс Харви! У вас в классе невообразимый шум. Что происходит?

Мисс Харви проглотила язык. Кевин Купер, откинувшись на спинку стула, переводил взгляд с мисс Харви на Кабби, потом на Пупса и обратно. Пупс заговорил:

— Ну, если уж совсем честно, папа, то мы водили хоровод вокруг этой несчастной женщины.

Класс взорвался хохотом. На шее у мисс Харви проступила отталкивающая пунцовая сыпь. Пупс как ни в чём не бывало раскачивался на задних ножках стула и с вызывающим отчуждением смотрел на Кабби.

— Довольно, — потребовал Кабби. — Если будете шуметь, весь класс останется после уроков. Ясно? Весь класс. — Под общий смех он затворил за собой дверь.

— Все слышали, что сказал заместитель директора? — вскричала мисс Харви, устремляясь к своему столу. — Тихо! Я требую тишины! А ты… Эндрю… и ты… Стюарт… принимайтесь за уборку! Соберите обломки часов!

Они, как водится, стали громогласно требовать справедливости; их поддержал кое-кто из девчонок. А истинные виновники, которых мисс Харви боялась как огня, ухмылялись со своих мест. До конца уроков оставалось пять минут, и Эндрю с Пупсом стали изображать ленивую деятельность в надежде на скорое освобождение. Пупс продолжал набирать очки, пародируя чопорную, дёрганую походку Кабби, а Сухвиндер тайком вытерла глаза натянутым на ладонь рукавом и тут же была забыта.

Со звонком мисс Харви даже не сделала попытки проконтролировать или сдержать хлынувшую из класса лавину. Эндрю с Пупсом ногами распихали обломки под стоящие у задней стены шкафы и схватили свои рюкзаки.

— Уолла! Уолла! — прокричал Кевин Купер, догоняя Эндрю и Пупса в коридоре. — А ты и дома зовёшь Кабби «папа»? Серьёзно? Кроме шуток?

Он думал вогнать Пупса в краску, хотел его зацепить.

— Вот объебос, — утомлённо сказал Пупс, а Эндрю посмеялся.

IV

— Доктор Джаванда освободится на пятнадцать минут позже, — сообщила Тессе дежурная сестра.

— Ничего страшного, — ответила Тесса, — я подожду.

День близился к вечеру, и сквозь окна приёмной на стены падали чистые голубые прямоугольники. Пациентов было двое: скрюченная, одышливая старушка в домашних шлёпанцах и молодая мать, которая углубилась в чтение, посадив свою маленькую дочку в манеж с игрушками. Тесса выбрала в середине стола потрёпанный журнал и принялась разглядывать иллюстрации. Задержка давала ей возможность ещё раз обдумать, что она скажет Парминдер.

Утром они коротко поговорили по телефону. Тесса мучилась угрызениями совести оттого, что сразу не сообщила Парминдер о смерти Барри. Парминдер сказала, что всякое бывает, что Тесса напрасно себя корит и что она ничуть не обиделась. Но Тесса, много лет занимавшаяся тонкими и хрупкими материями, поняла, что Парминдер под своим колючим панцирем глубоко задета. Тесса попыталась объяснить, что в последние дни совершенно выдохлась из-за Мэри, Колина, Пупса и Кристал Уидон, а потому больше одной мысли у неё в голове не держится. Парминдер прервала поток её извинений и спокойно предложила Тессе подойти к концу приёма.

Из своего кабинета показался доктор Крофорд, похожий на белого медведя; он радостно помахал Тессе и вызвал:

— Мейзи Лофорд?

Молодая мать с трудом убедила дочку оторваться от старого игрушечного телефона на колёсиках, обнаруженного в манеже. Бережно увлекаемая доктором Крофордом, девчушка с сожалением оглядывалась через плечо, так и не разгадав тайны телефона.

Когда за ними закрылась дверь, Тесса поймала себя на том, что глупо улыбается, и поспешила изменить выражение лица. Чего доброго, с годами она превратится в одну из тех жутких старух, которые сюсюкают над детишками, пугая их своим видом. Она мечтала, чтобы у неё была пухленькая светленькая дочурка в дополнение к голенастому темноволосому мальчику. Какой это ужас, думала Тесса, вспоминая малыша Пупса, что крошечные призраки наших живых детей навсегда остаются у нас в сердце; им не дано знать, а если бы узнали, то не обрадовались бы неотступной скорби, сопровождавшей их взросление.

Дверь в кабинет Парминдер открылась; Тесса подняла голову.

— Миссис Уидон, — вызвала Парминдер.

Встретившись глазами с Тессой, она как-то неулыбчиво улыбнулась, а может, просто поджала губы. Старушка в шлёпанцах с трудом выбралась из кресла и поковыляла за перегородку. Тесса услышала стук закрываемой двери.

На журнальных фото позировала жена какого-то футболиста в разных нарядах, которые она сменяла на протяжении пяти дней. Изучая длинные, стройные ноги этой женщины, Тесса подумала: будь у неё такие ноги, жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. У Тессы ноги были толстые, бесформенные, короткие; она бы охотно скрывала их сапожками, но не могла подобрать такие, чтобы молния сходилась на её икрах. Как-то во время индивидуальной беседы она втолковывала одной ученице, что внешность не имеет значения — куда важнее твоя личность. «Какую только чушь не приходится вдалбливать в детские головы», — думала Тесса, листая журнал.

Тут с грохотом распахнулась невидимая дверь. Кто-то кричал скрипучим голосом:

— От вас один вред. Где такое видано? Я за помощью пришла. А вы обязаны… ваше дело…

Тесса встретилась глазами с дежурной сестрой и повернулась на крик. До неё донёсся голос Парминдер, в котором до сих пор угадывался бирмингемский говор.

— Миссис Уидон, вы по-прежнему курите, из-за этого мне приходится увеличивать дозу медикаментов. Если вы откажетесь от сигарет… у курильщиков теофиллин разлагается быстрее, а значит, сигареты не только усугубляют вашу эмфизему, но и не дают этому препарату…

— Учить меня вздумала! Достала уже! Я на тебя жалобу напишу! Травишь меня дерьмом всяким! Пусть меня к другому назначат! К доктору Крофорду!

Старушка, вся красная, неверным шагом ввалилась в приёмную, держась за стенку и тяжело дыша.

— Извести меня хочет, чурка проклятая! Не ходи к ней! — пролаяла она Тессе. — Она и тебя потравит, гадина чернявая!

На негнущихся ногах, обутых в тапки, она зашаркала к выходу, с трудом переводя дыхание, но ругаясь с такой яростью, на какую только были способны её истерзанные лёгкие.

За ней захлопнулась входная дверь. Дежурная сестра опять стрельнула глазами в сторону Тессы. Они услышали, как дверь в кабинет Парминдер осторожно прикрыли. Прошло минут пять, прежде чем Парминдер вышла в приёмную. Дежурная сестра демонстративно уставилась на свою стойку.

— Миссис Уолл, — пригласила Парминдер с очередной натянутой неулыбкой.

— Из-за чего столько шуму? — спросила Тесса, подсаживаясь к её столу.

— У миссис Уидон расстройство желудка от нового препарата, — спокойно объяснила Парминдер. — Значит, сегодня — анализ крови, как договаривались, да?

— Да, — кивнула Тесса, придавленная и обиженная профессиональной деловитостью Парминдер. — Как ты, Минда?

— Я? — переспросила Парминдер. — Я — прекрасно. А что?

— Ну… Барри… Я понимаю, как много он для тебя значил и сколько ты для него значила.

В глазах у Парминдер блеснули слёзы; она попыталась их сморгнуть, но было поздно: Тесса заметила.

— Минда…

Тесса накрыла своей пухлой ладонью тонкую руку Парминдер, но Парминдер дёрнулась, как ужаленная, а потом, не в силах больше сдерживаться, горько заплакала — в тесном кабинете ей некуда было спрятаться, она лишь отвернулась от Тессы в своём вертящемся кресле.

— Мне дурно сделалось, когда я вспомнила, что тебе не позвонила, — говорила Тесса сквозь отчаянные попытки Парминдер унять всхлипывания. — Я готова сквозь землю провалиться. Хотела к тебе зайти, — солгала она, — но мы глаз не сомкнули — считай, всю ночь провели в больнице, а утром я помчалась на работу. Колин, когда объявлял, разрыдался прямо на утреннем сборе, а потом спровоцировал эту жуткую сцену с Кристал Уидон. А потом Стюарт прогулял школу. Мэри совсем расклеилась… но я так виновата, Минда, я обязана была зайти.

— Нелепо… — сдавленно выговорила Парминдер, закрывая лицо салфеткой, вытащенной из рукава. — Мэри… самое главное.

— Барри позвонил бы тебе первой, — с тоской произнесла Тесса и, к своему ужасу, тоже расплакалась. — Минда, я так виновата, — захлёбывалась она, — но на мне был Колин и все прочие.

— Не распускайся, — сказала Парминдер, судорожно втягивая воздух и вытирая лицо. — Мы обе распускаемся.

«Нет, не обе. Хоть раз в жизни дай себе волю, Парминдер».

Но доктор Джаванда уже распрямила свои хрупкие плечи, высморкалась и подвинулась к столу.

— Ты от Викрама узнала? — робко спросила Тесса, доставая ком бумажных салфеток из стоящей на столе коробки.

— Нет, — ответила Парминдер. — От Говарда Моллисона. В его кулинарии.

— Боже, Минда. Как я виновата.

— Не переживай. Всё нормально.

Парминдер выплакалась; она даже потеплела к Тессе, вытиравшей своё доброе некрасивое лицо. У Парминдер чуть-чуть отлегло от сердца: ведь после смерти Барри у неё не осталось других близких друзей в Пэгфорде. (Про себя она всегда добавляла: «в Пэгфорде»; можно подумать, за пределами этого городка у неё было сто верных друзей. Даже наедине с собой она не хотела признаваться, что друзья, которых время развело в разные стороны, остались в бирмингемских школьных воспоминаниях да ещё, пожалуй, среди медиков, с которыми они вместе учились в университете, а потом в интернатуре и до сих пор обменивались поздравительными открытками к праздникам, хотя никогда не ездили друг к другу в гости.)

— Как там Колин?

Тесса застонала:

— Не спрашивай, Минда… Господи. Он собирается претендовать на место Барри в совете.

Между густыми тёмными бровями Парминдер резко обозначилась вертикальная морщина.

— Ну с чем Колин пойдёт на выборы? — Тесса комкала в руке мокрые салфетки. — Неужели он способен противостоять таким, как Обри Фоли и Говард Моллисон? Вознамерился продолжить дело Барри, убеждает себя, что обязан выиграть его битву… а какая ответственность…

— Колин и на работе несёт большую ответственность, — заметила Парминдер.

— Ох уж, — вырвалось у Тессы.

Она вдруг почувствовала себя предательницей и снова расплакалась. Странное дело: она вошла в этот кабинет, чтобы утешить Парминдер, а вместо этого стала изливать душу.

— Ты же знаешь Колина: он всё принимает близко к сердцу, всё пропускает через себя.

— И при всём том очень неплохо справляется, — настаивала Парминдер.

— Да знаю я, — устало выговорила Тесса. — Знаю.

Колин был единственным, к кому суровая, замкнутая Парминдер проявляла неподдельное сочувствие. В свою очередь, Колин не допускал ни слова осуждения в её адрес; в Пэгфорде он слыл её преданным заступником. «Прекрасный врач, — обрывал он любого, кто при нём осмеливался её критиковать. — Лучшего я не знаю». У Парминдер было не так уж много заступников; пэгфордские старожилы относились к ней с недоверием: она не любила назначать антибиотики и выписывать повторные рецепты.

— Если Говард Моллисон настоит на своём, то выборов и вовсе не будет, — сказала Парминдер.

— То есть как?

— Он сделал рассылку. Полчаса назад.

Повернувшись к компьютеру, Парминдер ввела пароль и открыла почтовый ящик. Монитор она повернула так, чтобы Тесса увидела послание Говарда. В первом абзаце выражались сожаления по поводу кончины Барри. Во втором говорилось, что ввиду истечения одного года его полномочий целесообразнее просто ввести в состав совета нового человека, нежели запускать обременительную процедуру выборов.

— У него определённо кто-то есть на примете, — сказала Парминдер. — Если его не остановить, он протащит какую-нибудь марионетку. Не удивлюсь, если это будет Майлз.

— Исключено, — быстро возразила Тесса. — Майлз отвозил Барри в больницу… нет, он был так подавлен…

— Не будь такой наивной, Тесса, — сказала Парминдер, и Тессу поразила резкость её тона. — Ты не понимаешь, что представляет собой Говард Моллисон. Это страшный человек, страшный. Ты не слышала, что он устроил, когда пронюхал о статье Барри по поводу Филдса. Ты не знаешь, каковы его виды на наркологическую клинику. Погоди. Он ещё себя покажет.

У неё так дрожала рука, что она не сразу сумела закрыть сообщение Моллисона.

— Он ещё себя покажет, — повторила она. — Ладно, к делу. Через минуту я должна отпустить Лору. Давай-ка для начала измерим давление.

Парминдер шла Тессе навстречу, когда принимала её без записи, после школы. Процедурная сестра, которая жила в Ярвиле, обещала по пути домой отвезти пробу крови в больничную лабораторию. Ощущая нервозность и какую-то странную беззащитность, Тесса закатала рукав старого зелёного кардигана. Доктор Джаванда затянула выше её локтя манжету тонометра. Вблизи, если пренебречь разницей в телосложении (Парминдер была сухощавой, а Сухвиндер — крепенькой), значительное сходство между Парминдер и её второй дочерью не могло остаться незамеченным: тот же слегка ястребиный нос, крупный рот с полной нижней губой, округлые чёрные глаза. Манжета больно впивалась в дряблую руку Тессы; Парминдер следила за стрелкой.

— Сто шестьдесят пять на восемьдесят восемь, — нахмурилась Парминдер. — Это много, Тесса, очень много.

Изящная и точная в каждом своём движении, она распечатала одноразовый шприц, распрямила бледную, в пигментных пятнах руку Тессы и ввела иглу в сгиб локтя.

— Завтра вечером повезу Стюарта в Ярвил, — сообщила Тесса, глядя в потолок. — Надо костюм купить, а то ему на похороны идти не в чем. Явится в джинсах, так Колин его просто убьёт.

Тесса пыталась отвлечься от мистической тёмной жидкости, набиравшейся в пластмассовый цилиндрик. Она боялась, как бы эта жидкость её не выдала, как бы не указала на что-нибудь плохое; все съеденные шоколадки и кексы могли аукнуться предательским уровнем сахара.

Она с грустью подумала, что отказаться от шоколада было бы куда проще, будь её жизнь хоть чуточку спокойнее. А притом что она, считай, всё своё время посвящала чужим бедам, не грех было заесть их кексом. Наблюдая, как Парминдер помечает этикетками пробирки с её кровью, Тесса нечаянно понадеялась, втайне от мужа и подруги, что Говард Моллисон настоит на своём и не допустит выборов.

V

Саймон Прайс ежедневно выходил из дверей ярвилской типографии ровно в семнадцать ноль-ноль. Отработал своё — и баста; у него как-никак есть дом на горке, там чистота, свежий воздух, никакого тебе лязга и грохота. Даже минутная задержка после смены (хоть Саймон и дорос до заведующего производством, он по-прежнему мыслил понятиями своего ученичества) означала бы, что тебя нигде не ждут или, ещё того хуже, что ты прогибаешься перед начальством.

Впрочем, сегодня ему ещё предстояло сделать небольшой крюк. На стоянке его поджидал вечно жующий жвачку водитель автопогрузчика, вызвавшийся поехать вместе с ним на машине, чтобы в потёмках указать ему адресок в Филдсе, — к слову, путь лежал мимо дома, где прошло детство Саймона. Он сто лет там не бывал: мать умерла, а отца он не видел с четырнадцати лет и понятия не имел, где его носит. Саймон даже расстроился и пал духом, когда увидел, что в их старом доме одно окошко заколочено досками, а кругом трава по колено. Мать-то за домом ой как следила.

Парнишка-водитель посоветовал ему припарковаться в конце Фоули-роуд и направился к самой неприглядной хибаре. При свете ближайшего фонаря Саймону даже показалось, что под нижним окном громоздится куча мусора. Тут у него закрались сомнения: не прокололся ли он, приехав за ворованным компьютером на своей машине? Нынче всюду понатыканы камеры слежения: у кого гопницкий вид, у кого на голове капюшон — тут же на заметку. Но ни одной камеры он вокруг не заметил; похоже, никто его не видел, если не считать какой-то бабёнки, в открытую глазевшей на него из квадратного оконца казённого вида. Саймон бросил на неё недобрый взгляд, но она только затянулась сигаретой; он в негодовании прикрыл лицо рукой и уставился в лобовое стекло.

Его знакомец уже выходил из хибары, слегка пошатываясь под тяжестью запакованного компьютера. У него за спиной Саймон разглядел девчонку с мальцом, жавшимся к её ногам; она тут же отступила в темноту и утащила с собой мальчишку.

Любитель жвачки был уже рядом; движок завёлся с полоборота.

— Аккуратно. — Саймон открыл заднюю дверь. — Ставь.

Парнишка опустил коробку на ещё тёплое сиденье. Саймон хотел было её вскрыть и удостовериться, что деньги не зря плачены, но ещё сильнее задёргался из-за своей неосмотрительности. Он довольствовался тем, что ткнул коробку кулаком: тяжёлая, с места не сдвинешь; задерживаться не было смысла.

— Обратно ты сам, лады? — окликнул он парнишку, готовясь сорваться с места.

— Может, подбросите хотя бы до гостиницы «Крэннок»?

— Извини, брат, мне в другую сторону, — сказал Саймон. — Бывай.

Он нажал на газ. Глянув в зеркало заднего вида, он заметил, что парень кипит от ярости: с его губ определённо слетело «фак». Но Саймону было плевать. Он спешил убраться подальше, чтобы его номера не попали на зернистую чёрно-белую плёнку, какую что ни день крутили в новостях.

Через десять минут машина въехала на окружную, но Саймон, даже оставив позади Ярвил, свернув с автострады и преодолев подъём в направлении разрушенного аббатства, не мог успокоиться; вопреки обыкновению его не радовали ни вечерняя панорама, ни вид собственного дома, лоскутком белеющего на противоположном склоне, за лощиной, в которой лежал Пэгфорд.

Вернувшись с работы, Рут за десять минут приготовила поесть и уже накрывала на стол, когда Саймон втащил в дом компьютер. В Хиллтоп-Хаусе спать ложились рано, как того требовал глава семьи. Восторженные ахи и охи Рут сильно раздосадовали Саймона. Где ей понять, что он претерпел; где ей понять, что дёшево просто так не бывает. Рут чувствовала, что муж на взводе, а значит, того и гляди взорвётся. Предотвратить скандал можно было только одним известным ей способом: оживлённо щебетать о работе и надеяться, что попавшая в желудок домашняя еда смягчит его нрав, а новых поводов для злости не добавится.

Ровно в восемнадцать часов, после того как Саймон открыл коробку и не нашёл внутри никакой технической документации, семья села за стол. Эндрю понимал, что мать психует: она несла какую-то бессвязную чушь со знакомыми притворно-весёлыми нотками в голосе. Годы ничему её не научили: ей всё ещё верилось, что отец не станет разрушать доброжелательную атмосферу. Эндрю ел мясную запеканку (Рут готовила её сама и держала в морозильнике, чтобы в будние дни побыстрее подать на стол) и старался не встречаться глазами с отцом. У него были более увлекательные предметы для размышлений. Перед лабораторкой по биологии он столкнулся в коридоре с Гайей, и та сказала ему «привет», сказала на автомате, походя, и во время урока не удостоила его взглядом.

Эндрю не отказался бы получше узнать, что представляют собой девчонки; он с ними никогда не общался и не понимал, как у них работают мозги. Зияющий пробел в знаниях не играл никакой роли, пока в школьный автобус впервые не вошла Гайя. У Эндрю проснулся острый, как игла, человеческий интерес, не имевший ничего общего с размытым и безадресным влечением, которое зрело в нём уже не один год: он видел, как у одноклассниц набухают груди и как под белыми форменными блузками появляются лямки от бюстгальтеров; с брезгливым любопытством задумывался он и о природе месячных. К Пупсу изредка приезжали погостить двоюродные сёстры. Однажды, зайдя в туалет, когда оттуда вышла самая симпатичная из этих девочек, Эндрю заметил на полу возле мусорного контейнера прозрачную обёртку от гигиенической прокладки. Это осязаемое, физическое доказательство месячных у находящейся рядом девочки было для тринадцатилетнего Эндрю сродни зрелищу редкой кометы. У него хватило ума не рассказывать об этом волнующем открытии Пупсу. Одними ногтями он поднял с пола обёртку, тут же выбросил её в контейнер и с небывалым усердием вымыл руки.

Немало времени Эндрю проводил на страничке Гайи в «Фейсбуке». Перед этой страничкой он благоговел ещё сильнее, чем перед самой Гайей. Он мог часами разглядывать фотографии её столичных знакомых. Она явилась из другого мира: в друзьях у неё были азиаты, чернокожие, а фамилии — язык сломаешь. Ему в память врезалась её фотография в купальнике и ещё одна, где она льнула к смазливому парню кофейного цвета. У того на чистейшем лице пробивалась реальная щетина. На основании прочитанного Эндрю сделал вывод, что этому типу восемнадцать лет и зовут его Марко де Лука. Сосредоточенно, как дешифровщик, Эндрю изучил их переписку вдоль и поперёк, но не нашёл явных указаний на серьёзные отношения.

Сидеть в «Фейсбуке» было стрёмно, потому что Саймон, который имел самые смутные представления об интернете и нутром восставал против той единственной сферы жизни, где его сыновья чувствовали себя свободнее и увереннее, чем он, взял привычку врываться к ним в комнаты, чтобы проверить, чем они занимаются. По заверениям Саймона, он следил, чтобы сыновья не вводили его в расход, но Эндрю понимал, что отец просто хочет показать свою власть, а потому всё время держал курсор на крестике, чтобы в любую секунду закрыть страничку Гайи.

Рут перескакивала с одной темы на другую в тщетной попытке разговорить Саймона, вывести его из мрачности.

— Ой, — воскликнула она, — чуть не забыла, Саймон: я же сегодня разговаривала с Ширли — как раз о том, что ты собираешься баллотироваться в совет.

От этих слов Эндрю вздрогнул, как от удара.

— Ты собираешься баллотироваться? — вырвалось у него.

Саймон медленно поднял брови. На щеке дёрнулся мускул.

— А ты против? — угрожающе спросил он.

— Нет, — солгал Эндрю.

«Обалдел, что ли? Ты? Лезешь на выборы? Охренеть».

— Сдается мне, ты против. — Саймон сверлил его глазами.

— Нет, — повторил Эндрю, опуская взгляд в тарелку.

— Почему это я не могу баллотироваться? — продолжал Саймон, не собираясь отступать.

Он хотел дать выход накопившемуся бешенству.

— Конечно можешь. Просто я удивился, вот и всё.

— Удивился, что тебя не спросили?

— Нет.

— Ну спасибочки, — процедил Саймон, выпятив нижнюю челюсть, что всегда предвещало взрыв. — Ты, кстати, работу нашёл, дерьмо ленивое?

— Нет ещё.

Саймон испепелял взглядом Эндрю, держа перед собой вилку с остывшим куском запеканки. Эндрю занялся едой, твёрдо решив не поддаваться на провокацию. На кухню словно давила неимоверная тяжесть. Пол звякнул ножом о тарелку.

— Ширли говорит, Саймон, — опять завела Рут тонким голоском, решив до последнего делать вид, будто всё в порядке, — что информация будет размещена на сайте совета. Как зарегистрироваться кандидатом.

Саймон не отвечал.

Потерпев крах с последней попыткой, Рут тоже умолкла. Она боялась спросить, чем раздосадован муж. Её снедало беспокойство; она всегда была паникёршей и ничего не могла с собой поделать. Когда она молила Саймона развеять её тревогу, он злился ещё сильнее. Нет, лучше уж переключиться на другое.

— Сай?

— Что?

— Всё в порядке, да? С компьютером?

Актриса из неё была никакая. Ей хотелось, чтобы это прозвучало легко и спокойно, а вышло нервно, на высокой ноте.

У них в доме не в первый раз появлялось краденое. Вдобавок Саймон поставил у электросчётчика «жучок» и брал левые заказы — на те же типографские работы, за наличку. От этого у неё крутило живот; она даже просыпалась по ночам. Но Саймон презирал робость (кстати, в молодости он, почти со всеми дерзкий и неукротимый, высокомерный, грубый и агрессивный, подкупил её тем, что ухаживать стал именно за ней; вечно всем недовольный, он выбрал её как единственно достойную).

— Ты о чём? — спокойно уточнил Саймон.

Теперь его внимание переключилось с Эндрю на Рут, о чём свидетельствовал всё тот же немигающий змеиный взгляд.

— Ну… у нас не будет… неприятностей, правда ведь?

Саймон готов был её убить: она почуяла его страхи и добавила их к своей вечной боязливости.

— Не хотел говорить, ну да ладно, — с растяжкой произнёс он, сочиняя свою небылицу. — Похоже, влипли мы. — (Эндрю и Пол перестали жевать и уставились на отца.) — Охранника пришлось вырубить. Надеюсь, не очухается.

Рут задохнулась. Её не мог обмануть спокойный, ровный тон, каким Саймон говорил о преступлении. Вот, значит, почему он вернулся домой в таком настроении; теперь всё стало ясно.

— Так что не вздумайте проболтаться, — добавил Саймон и обвёл всех свирепым взглядом, чтобы неповадно было противиться силе его личности.

— Нет, ни в коем случае, — заверила его Рут.

Быстрое воображение уже нарисовало ей, как дом наводняют полицейские, как они разглядывают компьютер, как уводят с собой Саймона, предъявляют ему ложные обвинения в грабеже с отягчающими обстоятельствами… и бросают за решётку.

— Слышали, что папа сказал? — полушёпотом обратилась она к сыновьям. — Никому ни слова про новый компьютер.

— Всё устаканится, — сказал Саймон. — Глядишь, и обойдётся. Если никто не будет языком трепать.

Он вернулся к запеканке. Рут переводила взгляд с мужа на сыновей и обратно. Пол, испуганный и притихший, размазывал еду по тарелке.

Но Эндрю не поверил ни единому слову.

«Ври больше, ублюдок. Тебе лишь бы её застращать».

После ужина Саймон сказал:

— Давайте хотя бы проверим, как этот чёртов агрегат фурычит. Ты, — он ткнул пальцем в Пола, — пойди вынь его из коробки и аккуратно — аккуратно — опусти на подставку. А ты, — он указал на Эндрю, — ты ведь у нас спец по компьютерам, так? Покажешь мне, что к чему.

Саймон прошёл в гостиную впереди всех. Эндрю знал, что это провокация: Пол, маленький и нервный, мог запросто уронить компьютер, а он, Эндрю, непременно должен был где-то лохануться.

За их спинами Рут гремела посудой. По крайней мере, она осталась за линией огня.

Эндрю бросился помогать брату, когда тот взялся за тяжёлый системный блок.

— Он не слюнтяй какой-нибудь, сам справится! — рявкнул Саймон.

Каким-то чудом Пол трясущимися ручонками опустил компьютер на подставку и, обессиленный, застыл на месте, преградив Саймону подход к машине.

— Прочь с дороги, щенок паршивый, — взъелся Саймон.

Пол юркнул за диван. Саймон взялся за первый попавшийся кабель и обратился к Эндрю:

— Это куда вставлять?

«В жопу себе вставь, ублюдок».

— Можно, я…

— Тебя спрашивают, куда эту хрень вставлять! — взревел Саймон. — Ты ж у нас продвинутый… показывай, куда вставлять.

Нагнувшись, Эндрю осмотрел заднюю панель; сперва он ошибся, но со второй попытки случайно ткнул в нужный разъём.

Когда дело уже близилось к концу, в гостиную пришла Рут. Эндрю сразу понял: она не хочет, чтобы этот агрегат заработал; она хочет, чтобы Саймон отвёз его на свалку и махнул рукой на выброшенные деньги.

Саймон уселся перед монитором. Повозив беспроводной мышью, он сообразил, что в ней нет батареек. Пол тут же был отправлен в кухню на поиски. Когда он, выполнив поручение, вернулся, отец выхватил батарейки у него из ладони, как будто Пол грозился утащить их обратно.

Оттопырив языком нижнюю губу, что делало его похожим на первобытного человека, Саймон с преувеличенной дотошностью начал возиться с батарейками. Таким зверским, свирепым выражением лица он всегда показывал, что его терпение на исходе и вскоре он перестанет отвечать за свои поступки. Эндрю представил, как сейчас зашагает прочь из комнаты и лишит отца аудитории, которая всегда ему требовалась, чтобы себя накачивать. В своём воображении Эндрю уже развернулся и почти ощутил, как ему запустили мышью в затылок.

— Ко мне, чтоб тебя!

Саймон зашёлся своим коронным рыком, под стать звериному оскалу.

— Ыырр… ыырр… Зараза! А ну, ты попробуй! Ты! У тебя пальцы как у девчонки-мокрощёлки!

Саймон сунул в грудь Полу разобранную мышь и батарейки. Мальчонка трясущимися руками вставил металлические цилиндры в пазы, защёлкнул крышку и протянул мышь отцу.

— Вот спасибо, сопля Полина.

Саймон ещё раз оттопырил языком губу и стал похожим на неандертальца. Он, как всегда, изображал, будто неодушевлённые предметы сговорились ему досадить. Мышь снова опустилась на коврик.

«Хоть бы заработала».

Возникшая на экране белая стрелка курсора весело запрыгала, послушная воле Саймона. Тиски страха ослабли; трое наблюдателей облегчённо вздохнули. Эндрю представилась группа японцев — мужчин и женщин — в белых халатах: у них, собравших чудо-машину, были тонкие, ловкие пальцы, как у Пола; эти люди приветливо и учтиво кланялись ему с экрана. Эндрю безмолвно благословил японцев вместе со всей их роднёй за то, что эта отдельно взятая машина заработала.

Рут, Эндрю и Пол неотрывно следили за действиями Саймона. Тот выводил на экран всевозможные каталоги, с трудом их закрывал, кликал на иконки, назначение которых было ему неведомо, путался во всплывающих окнах, но всё же спустился с вершин опасной ярости. Методом тыка он вернулся в исходное меню и сказал, глядя на Рут:

— Похоже, нормально фурычит, да?

— Бесподобно! — поспешила заверить она и выдавила улыбку, как будто и не было прошедших тридцати минут, как будто компьютер приобрели в «Диксоне» и подсоединили с большой лёгкостью, а не под угрозой расправы. — А скорость какая, Саймон. Этот намного быстрее старого.

«Да он в Сеть ещё не вышел, глупая ты женщина».

— Ага, мне тоже так показалось.

Он пригвоздил взглядом сыновей.

— Вещь новая, дорогая, требует к себе уважения, понятно? Не вздумайте кому-нибудь сболтнуть, — повторил Саймон, и в комнату влетел холодный призрак новой злобы. — Ясно вам? Вы меня хорошо поняли?

Они снова закивали. На неподвижном лице Пола застыло страдание. Пока не видел отец, он тонким указательным пальцем чертил восьмёрку на внешней стороне бедра.

— И занавески задёрните, к чёртовой матери. Почему весь дом нараспашку?

«Потому что мы все стояли как истуканы, пока ты тут выдрючивался».

Задёрнув занавески, Эндрю ушёл к себе.

Он бросился на кровать, но не смог вернуться к приятным размышлениям о Гайе Боден. Кандидатура отца, выставленная для участия в выборах, маячила перед ним гигантским айсбергом, заслоняя своей тенью всё остальное, в том числе и Гайю.

Сколько помнил себя Эндрю, отец всегда был добровольным узником собственного презрения к окружающим: свой дом он превратил в крепость, где его воля была законом, а его настроение делало погоду. До Эндрю с возрастом дошло, что почти полная изоляция — явление нетипичное, и он начал слегка этого стесняться. Родители его приятелей, не припоминая их семью, спрашивали, где он живёт, невзначай интересовались, придут ли мама с папой на местный праздник или благотворительный вечер. Некоторые вспоминали Рут, с которой познакомились на детской площадке у начальной школы Святого Фомы, когда их сыновья были ещё маленькими. Общительностью мать намного превосходила отца. Если бы не этот нелюдь, она была бы примерно такой, как мать Пупса: встречалась бы с подругами за обедом и ужином, ездила бы по делам в город.

В тех редчайших случаях, когда Саймон общался лицом к лицу с человеком, до которого решал снизойти, он строил из себя пуп земли, отчего Эндрю внутренне содрогался. Отец вечно перебивал, отпускал неуклюжие шутки и постоянно, даже не замечая, наступал на самое больное место, потому что совершенно не знал и не желал знать своих собеседников. В последнее время Эндрю даже сомневался, видит ли отец перед собой живых людей.

Эндрю не мог понять, почему отцу вдруг приспичило выйти на широкую арену, но катастрофа была неизбежна. Другие родители, насколько знал Эндрю, спонсировали велопробеги для сбора средств на рождественскую иллюминацию главной площади, руководили скаутскими отрядами девочек, учреждали книжные клубы. Саймон никогда не поддерживал общественные начинания и отмахивался от всех дел, не суливших ему прямой выгоды.

Перед мысленным взором Эндрю сменялись жуткие видения: вот Саймон выступает с речью, напичканной прозрачным враньём, которое только его жена заглатывала целиком; вот Саймон строит неандертальскую рожу для устрашения оппонента; вот Саймон выходит из себя и начинает выкрикивать в микрофон свои любимые словечки: «зараза», «говнюк», «сопля», «дерьмо»… Эндрю придвинул к себе ноутбук — и тут же оттолкнул. Не прикоснулся к лежавшему на столе мобильнику. Мгновенное сообщение или эсэмэска не смогли бы вместить его тревог и страхов; он оказался перед ними бессилен, и даже Пупс его не понял бы, а куда деваться?

Пятница

Тело Барри Фейрбразера перевезли в ритуальный зал. Глубокие чёрные разрезы на белой коже головы, как следы от коньков на льду, были прикрыты копной густых волос. Холодное, восковое, пустое тело, одетое в купленную к годовщине свадьбы выходную рубашку с брюками, покоилось в сумраке ритуального зала, где играла тихая музыка. Деликатно подгримированное лицо приобрело естественный оттенок. Казалось (правда, только с первого взгляда), будто человек просто спит.

Двое братьев и вдова с четырьмя детьми простились с телом Барри накануне похорон. Мэри до последнего не могла решить, кого из детей следует взять с собой. Деклан рос очень впечатлительным, по ночам его мучили страшные сны. А помимо всего прочего, в пятницу, во второй половине дня, возникла одна неловкость.

Колин Уолл по прозвищу Кабби вознамерился пойти на церемонию прощания вместе с ними. Мэри, обычно покладистая и доброжелательная, сочла это лишним. Во время телефонного разговора с Тессой в её голосе зазвучали пронзительные нотки, а потом она и вовсе разрыдалась, с трудом объяснив, что рассчитывала лишь на присутствие самых близких, только родственников… Со множеством извинений Тесса заверила её, что всё понимает, и поспешила к мужу, который погрузился в уязвлённое, обиженное молчание.

Он ведь просил о такой малости: постоять в одиночестве над телом Барри, отдать дань безмолвного уважения человеку, занимавшему особое место в его жизни. С ним одним Колин делился истинами и тайнами, не предназначенными для чужих ушей, и в маленьких карих глазах-бусинках всегда находил теплоту и понимание. За всю жизнь у Колина не было таких близких друзей; только поселившись в Пэгфорде, он оценил настоящее мужское доверие, равного которому найти больше не надеялся. Чудом был уже тот факт, что он, Колин, белая ворона и вечный неудачник, для кого жизнь сводилась к нескончаемой повседневной борьбе, нашёл общий язык с оптимистом Барри, весёлым и общительным. Собрав в кулак все свои понятия о чести, Колин дал себе слово не держать зла на Мэри, но весь день думал, что Барри был бы очень удивлён и расстроен её решением.

В трёх милях от Пэгфорда, в аккуратном пригородном домике под названием «Смити», то есть «Кузница», Гэвин сражался с нарастающей мрачностью: днём ему позвонила Мэри. Дрожащим от слёз голосом она сообщила, что дети единодушно изъявили желание пойти на похороны. Шивон, которая любовно вырастила из семечка подсолнух, собиралась его срезать для украшения крышки гроба. Все четверо написали письма, которые хотели положить в гроб рядом с телом отца. Мэри тоже написала письмо, но намеревалась положить его в нагрудный карман Барри, над сердцем.

От таких разговоров Гэвину стало дурно. Ему не было дела до заветного подсолнуха и детских писем, но эти подробности упрямо роились в голове, пока он у себя на кухне доедал лазанью. Не имея привычки читать чужие письма, он всё же терялся в догадках: что такого Мэри надумала сообщить покойному мужу?

В спальне, как висельник, болтался на плечиках доставленный из химчистки чёрный костюм, ещё в полиэтиленовом чехле. Слов нет, Гэвин ценил оказанную ему честь, ведь Мэри прилюдно показала, что считает его одним из ближайших друзей всеми любимого Барри, однако перспектива похорон вызывала у него отторжение. Ополоснув посуду, Гэвин стал думать, что охотней остался бы дома. И уж меньше всего хотелось ему созерцать мёртвое тело.

Накануне они с Кей серьёзно повздорили и больше не перезванивались. Всё началось с того, что она захотела пойти вместе с ним на похороны. «Ещё не хватало», — ненароком вырвалось у Гэвина.

По её лицу он тут же понял, что она расслышала всё как есть: ещё не хватало — люди, мол, подумают чёрт-те что; ещё не хватало — с какой, мол, стати? Вообще говоря, он именно это и подразумевал, но сделал попытку оправдаться: «Ты же его совсем не знала, верно? Это будет бестактно, ты согласна?»

А Кей как с цепи сорвалась: решила загнать его в угол, требовала признаний, допытывалась, чего он вообще хочет от жизни и как представляет их совместное будущее. Он пустил в ход весь свой арсенал: попеременно глупил, увиливал и ловил её на слове… удивительно, как легко можно заболтать выяснение отношений, если настаивать на точности формулировок. В конце концов она его просто выставила; он и не сопротивлялся, но понимал, что так просто не отделается. Это было бы слишком хорошо. Отражение Гэвина в кухонном окне несло на себе печать уныния и тоски; украденное будущее Барри скалистым утёсом нависало над его собственной жизнью; Гэвин переживал и малодушничал, но больше всего ему хотелось, чтобы Кей убралась назад, в Лондон.

Над Пэгфордом собирался вечер; в бывшем доме викария Парминдер Джаванда перебирала свой гардероб, не зная, что надеть на похороны Барри. У неё было несколько подходящих тёмных платьев и костюмов, но она снова и снова оглядывала длинную штангу с вешалками.

«Надень сари. Чтобы позлить Ширли Моллисон. Ну же, надень сари».

Глупая мысль, безумная, неправильная, и, что ещё хуже, её высказал голос Барри. Барри мёртв; вот уже пять дней она скорбит о нём, а завтра его закопают в землю. Парминдер не могла спокойно об этом думать. Идея захоронения была для неё неприемлема: тело медленно гниёт в почве, пожираемое червями и мухами. У сикхов покойника кремируют, а прах развеивают над бегущими водами. Она снова окинула взглядом развешенные в шкафу вещи, однако к ней взывали сари, которые в Бирмингеме она надевала на бракосочетания родственников и семейные сборы. Но сейчас-то откуда вдруг эта необъяснимая тяга? Парминдер не любила привлекать к себе внимание. Протянув руку, она взялась за самое любимое, синее с золотом. В последний раз она надевала его на встречу Нового года в доме Фейрбразеров; Барри тогда вызвался научить её танцевать джайв. Эксперимент с треском провалился, главным образом потому, что сам Барри был из тех танцоров, кому многое мешает; но она запомнила, что смеялась, как никогда в жизни, — неудержимо, исступлённо, словно пьяная. Сари всегда смотрится элегантно и женственно, а кроме того, скрывает все возрастные дефекты фигуры; мать Парминдер в свои восемьдесят два года носила исключительно сари. Парминдер стесняться было нечего: её фигура оставалась такой же изящной, как в двадцать лет. И всё же она вытащила из шкафа длинный тёмный купон и приложила его к себе поверх домашнего халата. Украшенная тончайшей вышивкой материя ласкала босые ноги. Появление в таком виде означало бы тайную шутку, понятную только ей и Барри: как «дом бычком», как все комичные замечания, которые отпускал Барри в адрес Говарда, когда выходил вместе с ней после долгих, изматывающих заседаний совета. На душе у Парминдер лежала страшная тяжесть, но разве не учит священная книга «Гуру Грантх Сахиб», что родным и близким покойного негоже предаваться скорби? Они должны радоваться, что их незабвенный друг возвращается к Господу. Сдерживая предательские слёзы, Парминдер без единого звука нараспев читала вечернюю молитву «Киртан сохила»:

Друг мой, говорю тебе, настало время служить святости. Кто обретёт милость Господа в этой жизни, тот найдёт мир и покой в следующей.

Жизнь укорачивается с каждым днём и с каждой ночью. О разум, следуй заветам гуру, и ты уладишь дела свои…

Лёжа в темноте на кровати, Сухвиндер слышала всё, что делалось у них в доме. Прямо внизу раздавалось приглушённое бормотанье телевизора, то и дело перекрываемое негромким смехом отца и брата, которые по пятницам смотрели юмористическую передачу. Через площадку звучал голос старшей сестры, болтавшей по мобильнику с одной из множества подружек. Ближе всех находилась мама, которая рылась во встроенном шкафу за стенкой.

Сухвиндер задёрнула шторы и положила под дверь похожий на длинную колбасу валик от сквозняка. В отсутствие защёлки этот валик хотя бы не давал быстро распахнуть дверь, хотя бы предупреждал об опасности. Впрочем, она и так знала, что к ней никто не зайдёт. Она находилась у себя и занималась делом. Так они считали.

Она только что совершила жуткий каждодневный ритуал: открыла свою страницу в «Фейсбуке» и удалила очередное сообщение от неизвестного отправителя. Как только она заносила его имя в чёрный список, профиль менялся — и мерзости продолжались. Они могли появиться в любое время. Сегодня ей прислали чёрно-белую цирковую афишу девятнадцатого века: «Подлинная бородатая женщина, мисс Анна Джонс Эллиот». На ней была изображена одетая в кружевное платье темноволосая девушка с окладистой бородой и пышными усами. Сухвиндер считала, что за этим стоит Пупс Уолл, хотя, возможно, и кто-нибудь другой. Тот же Дейн Талли с дружками, которые всякий раз, когда она отвечала на уроках английского, издавали сдавленное обезьянье уханье. Они бы точно так же издевались и над другими ребятами с тёмным цветом кожи, просто в школе «Уинтердаун» таких больше не нашлось. Сухвиндер мучилась от позора и унижения, тем более что мистер Гэрри ни разу их не одёрнул. Как будто оглох. Наверное, он и сам считал, что Сухвиндер Каур Джаванда — обезьяна, волосатая обезьяна.

Лёжа на спине поверх одеяла, Сухвиндер больше всего хотела умереть. Если бы усилием воли можно было совершить самоубийство, она бы пошла на это не задумываясь. Смерть недавно забрала мистера Фейрбразера, а почему не её? А лучше всего было бы поменяться с ним местами: у Нив и Шивон по-прежнему был бы отец, а она, Сухвиндер, просто ушла бы в небытие, растворилась, пропала без следа.

Ненависть к себе, как рубашка из крапивы, жгла и саднила каждую клеточку её тела. Нелегко было минуту за минутой держать себя в узде, терпеть, не двигаться, оттягивать одно-единственное дело, которое только и могло дать ей избавление. Приходилось выжидать, пока родные не улягутся спать. Какая мука — лежать пластом, слушать своё дыхание, ощущать тяжесть безобразного, отвратительного туловища. Сухвиндер предпочитала видеть себя утопленницей, которая опускается в прохладную зелёную воду и медленно исчезает…

Большой гермафродит, как мумия, сидит…

Стыд зудящей сыпью пробежал по телу. Она и слова такого не знала, пока Пупс Уолл не прошипел его на уроке у неё за спиной. Из-за своей дислексии она бы даже не смогла найти его в интернете. Но такая необходимость быстро отпала, потому что Пупс услужливо подсказал:

Противоречивая женско-мужская природа…

Он был ещё хуже, чем Дейн Талли (тот не отличался изобретательностью). А грязный язык Пупса Уолла каждый раз устраивал ей нестерпимую новую пытку — не могла же она отключить слух. Все прозвища, все издёвки застревали в голове у Сухвиндер прочнее любой науки. Заставь её сдавать экзамен по этим гадостям, она бы впервые в жизни заработала пятёрку с плюсом. Титьки-На-Тонну. Гермафродит. Бородатый тормоз.

Волосатая, жирная, глупая. Некрасивая, неуклюжая. Ленивая, ежедневно выговаривала ей мама, не скупясь на упрёки. Отстающая наша, повторял папа, скрывая своё равнодушие за любовным тоном. Он не разменивался на отстающих. Зачем? У него ведь есть Ясвант и Раджпал, круглые отличники.

«Бедняжка Джолли», — мягко сокрушался Викрам, просматривая её оценки.

Отцовское равнодушие всё же было лучше, чем упрёки матери. У Парминдер не укладывалось в голове, что её ребёнок может быть обделён талантами. Когда кто-нибудь из учителей заикался, что Сухвиндер могла бы успевать лучше, Парминдер торжествующе хваталась за эту мысль. «Вот: „Сухвиндер часто бросает начатое дело, ей не хватает уверенности в своих силах“. Ну? Теперь ты видишь? Учительница здесь пишет, что ты не стараешься, Сухвиндер». По поводу информатики — единственного предмета, в котором Сухвиндер достигла второго уровня (Пупса Уолла в этой группе не было, так что она изредка отваживалась поднять руку), — Парминдер пренебрежительно говорила: «Если столько времени просиживать в интернете, можно было бы и в самую сильную группу перейти». О том, чтобы пожаловаться родителям на обезьянье уханье или на бесконечные потоки желчи Стюарта Уолла, не могло быть и речи. Этим она бы только подтвердила, что посторонние тоже считают её бездарью и уродкой. А кроме всего прочего, Парминдер дружила с матерью Стюарта Уолла. Сухвиндер иногда спрашивала себя, почему Стюарт так распоясался, и приходила к выводу, что он уверен в её молчании. Он видел её насквозь. Видел её трусость, поскольку читал самые нелестные мысли Сухвиндер о себе самой и пересказывал их Эндрю Прайсу. Когда-то ей нравился Эндрю Прайс, но со временем до неё дошло, что она не имеет права увлекаться кем бы то ни было, что она — посмешище и чучело.

Сухвиндер заслышала на лестнице шаги и голоса папы с братом. Смех Раджпала зазвенел прямо у неё под дверью.

— Время позднее, — долетел из родительской спальни голос мамы. — Викрам, ему спать пора.

Из-за двери прозвучал голос Викрама, громкий и тёплый:

— Ты не спишь, Джолли?

Он давно наградил её этим ироническим прозвищем. Ясвант у него звалась Джаззи, а Сухвиндер, насупленная, безрадостная, неулыбчивая девочка, стала Джолли[8].

— Нет ещё, — отозвалась Сухвиндер. — Я только что легла.

— Представь себе, твой брат, он…

Что натворил Раджпал, она так и не узнала: папины слова утонули в смешливых протестах брата; теперь отец удалялся и на ходу поддразнивал Раджпала.

Сухвиндер дожидалась тишины. Она знала только одно избавление и держалась за него, как за спасательный круг, а сама всё ждала, ждала, когда же они угомонятся…

(А пока ждала, вспомнила, как однажды вечером, уже давно, после тренировки они шли сквозь темноту к автостоянке на берегу канала. От гребли всё болело: руки, живот, но это была здоровая, чистая боль. В дни тренировок Сухвиндер всегда легко засыпала. Так вот: Кристал, замыкавшая группу вместе с Сухвиндер, обозвала её «чуркой». Ни с того ни с сего. До этого они все дурачились вместе с мистером Фейрбразером. Кристал считала себя острячкой. Через слово вставляла «бля» — можно подумать, очень смешно. А потом обозвала её «чуркой», как могла бы сказать «чудачка» или «дурочка». Сухвиндер почувствовала, что у неё вытянулось лицо, а внутри, как всегда, что-то вспыхнуло и оборвалось.

— Как ты сказала?

Резко обернувшись, мистер Фейрбразер оказался лицом к лицу с Кристал. Они впервые увидели его по-настоящему злым.

— А чё такого? — растерянно ощетинилась Кристал. — Пошутить нельзя. Она ж знает, что это я по приколу. Сама скажи, — потребовала она от Сухвиндер, и та покорно выдавила, что знает, да, это шутка.

— Чтобы я от тебя больше таких слов не слышал.

Ни для кого не было секретом, что Кристал — его любимица. Ни для кого не было секретом, что иногда он оплачивал её поездки из своего кармана. Мистер Фейрбразер громче всех смеялся её шуткам; она и вправду умела смешить.

Они побрели дальше; всем было неловко. Сухвиндер боялась смотреть на Кристал и, как всегда, чувствовала себя виноватой.

А на подходе к стоянке Кристал прошептала — так тихо, что не услышал даже мистер Фейрбразер:

— Ну пошутила я.

Сухвиндер поспешила ответить:

— Я знаю.

— Ну чё там. Прости уж.

У неё получилось как-то скомканно, и Сухвиндер сочла за лучшее не отвечать. Но тем не менее это её распрямило. Это вернуло ей достоинство. И по пути в Пэгфорд она первой затянула их коронную песню, попросив Кристал вначале изобразить рэп Джей-Зи.)

Медленно, очень медленно её родные начали успокаиваться. Ясвант долго плескалась в ванной, там что-то звякало и падало. Сухвиндер это переждала, переждала родительские разговоры, и дом погрузился в тишину.

Теперь никаких препятствий не осталось. Сухвиндер села в постели, дотянулась до своего любимого плюшевого зайца и достала у него из уха бритвенное лезвие. Это было лезвие из запасов Викрама, хранившихся в шкафчике над ванной. Встав с кровати, она ощупью нашла у себя на полке фонарик и ком бумажных салфеток, а потом забилась в самый дальний угол, в небольшую круглую нишу. Отсюда — она проверяла — свет фонарика не был виден из коридора. Сухвиндер села на пол, прислонилась к стене и, закатав рукав ночной рубашки, обшарила лучом света шрамы, оставшиеся с прошлого раза и до сих пор темневшие крестом на внутренней стороне руки. С лёгким трепетом страха, который крупным планом высветил путь к желанному избавлению, она примерилась и рассекла кожу в направлении локтевого сгиба.

Резкая обжигающая боль и кровь хлынули единой струёй; Сухвиндер заткнула длинную ранку бумажным комом, чтобы не запачкать рубашку и ковёр. Выждав пару минут, она сделала второй надрез, поперёк первого, а потом ещё и ещё, промокая кровь. Лезвие отсекло боль от её горячечных мыслей и перенесло на поверхность, к животным нервным окончаниям; каждый следующий надрез был ступенькой к избавлению и лёгкости.

Наконец она вытерла лезвие и обвела взглядом груду окровавленных салфеток; кровавая лесенка причиняла такие муки, что из глаз брызнули слёзы. Лучше всего было бы заснуть, если только отступит боль, но для этого требовалось выждать минут двадцать, чтобы свежие порезы чуть подсохли. Подтянув к себе коленки, она зажмурила мокрые глаза и застыла под окном, спиной к стене.

Вместе с кровью из неё понемногу вытекала и ненависть к себе. Мысли устремились к новенькой девочке по имени Гайя Боден, которая почему-то сразу к ней потянулась. Гайя при своей внешности, да ещё с такой шикарной столичной речью, могла бы подружиться с кем угодно, однако в столовой и в школьном автобусе всегда подсаживалась к Сухвиндер, чем вызывала её недоумение. У Сухвиндер даже вертелся на языке вопрос: чего ты добиваешься? Новенькая вот-вот должна была понять, что не стоит иметь дела с такой волосатой обезьяной, тупой и медлительной, достойной только презрения, фырканья и оскорблений. Пойми она свою промашку, на долю Сухвиндер осталось бы, как прежде, только жалостливое снисхождение давних её подруг, близняшек Фейрбразер.

Суббота

I

К девяти утра все парковочные места на Чёрч-роу были заняты. Одетые в тёмное люди поодиночке, парами и группами сверху и снизу брели по склону, стягиваясь к церкви Архангела Михаила и Всех Святых, как металлические стружки к магниту. На дорожке, ведущей к ступеням церкви, стало людно, а потом и тесно; кого оттеснили в сторону, те рассредоточились среди могил и с осторожностью огибали надгробные плиты, чтобы не потревожить мёртвых, но и не уйти слишком далеко от входа. Ясно было, что на скамьях поместятся далеко не все из тех, кто пришёл проститься с Барри Фейрбразером. Его коллеги, банковские служащие, сгруппировались вокруг одного из самых вычурных памятников некрополя Суитлавов и досадовали на члена правления: тот говорил без умолку, да ещё и отпускал плоские шутки, не двигаясь ни туда ни сюда. Лорен, Холли и Дженнифер, девочки из гребной восьмёрки, отделились от родителей и жались друг к дружке под замшелым тисовым деревом. Тесса Уолл надела выходное пальто из серой чистошерстяной ткани, которое сильно жало под мышками и не давало поднять руки выше уровня груди. Стоя рядом с сыном на краю дорожки, она приветствовала знакомых грустными улыбками и жестами, а сама не переставала спорить с Пупсом, но из чувства приличия почти не размыкала губ. Посреди дорожки чинно беседовали депутаты местного самоуправления — довольно пёстрая компания: лысеющие головы, толстые стёкла очков, несколько чёрных соломенных шляпок и ниток искусственно выращенного жемчуга. Члены сквош- и гольф-клубов обменивались сдержанными приветствиями; университетские однокашники, издали узнавая друг друга, сбивались в кучку, а вокруг этих персонажей кишело едва ли не всё население Пэгфорда в самых добротных одеждах неярких расцветок. В воздухе негромко рокотали голоса; повсюду мельтешили внимательные, выжидающие лица.

— Прошу тебя, Стю. Он был папиным другом. Хоть раз потерпи.

— Меня никто не предупреждал, что придётся здесь торчать до опупения. Ты сама говорила, что к полдвенадцатого эта бодяга закончится…

— Придержи язык. Я говорила, что около половины двенадцатого мы выйдем из церкви Архангела Ми…

— …и я решил, что сразу можно будет свалить, непонятно, что ли? Мы уже с Арфом договорились.

— Но ты обязан присутствовать на похоронах — твой отец понесёт гроб! Позвони Арфу и договорись на завтра.

— Завтра он не сможет. Тем более у меня с собой мобильника нет. Кабби сказал, в церковь с мобильником нельзя.

— Не называй отца Кабби. Я тебе свой дам, — сказала Тесса, роясь в карманах.

— Я номер наизусть не помню, — на голубом глазу соврал Пупс.

Накануне Тесса и Колин ужинали вдвоём: Пупс сел на велосипед и укатил к Эндрю «делать проект по английскому». Во всяком случае, так он сказал матери, а она сделала вид, что поверила. Ей было только легче, если Пупс убирался из дому и не изводил Колина.

Ладно хоть надел новый костюм, купленный Тессой в Ярвиле. В третьем магазине она потеряла терпение: сын, долговязый и неуклюжий, в любом костюме смотрелся как огородное пугало, и она в раздражении подумала, что он нарочно паясничает — захотел бы, так приосанился, чтобы выглядеть по-человечески.

— Ш-ш-ш, — подстраховалась Тесса.

Пупс и не собирался ничего говорить, но к ним приближался Колин, за которым тянулись Джаванды, — похоже, от волнения он взял на себя ещё и обязанности распорядителя: суетился у ворот, встречал вновь прибывших. Парминдер в своём сари казалась тощей, как скелет; за ней тащился её выводок; зато Викрам в тёмном костюме выглядел просто клёво, как герой экрана.

В нескольких шагах от церковных ступеней поджидала своего мужа Саманта Моллисон; уставившись в ясное, почти белое небо, она жалела, что солнце понапрасну растрачивает свои лучи где-то над пеленой облаков. Саманта прочно приросла к утоптанной дорожке; старухи вполне могли обойти по траве — не увязать же ей в грязи и сырости лакированными туфельками на шпильках.

На приветствия знакомых Майлз и Саманта отвечали доброжелательно, однако между собой не разговаривали. Накануне вечером они разругались. Знакомые спрашивали, где Лекси и Либби; обычно девочки приезжали на выходные, но в этот раз гостили у подруг. Саманта понимала, что Майлз этим недоволен: на публике он любил изображать образцового семьянина. Наверняка попросит, думала она не без приятного злорадства, чтобы и она, и дочки позировали с ним вместе для предвыборных листовок. Вот тут-то она ему всё выскажет.

Он явно не ожидал такого столпотворения. Небось, жалел, что ему не отвели заметной роли в предстоящей церемонии, — была бы отличная возможность исподволь начать кампанию за место в совете при большом скоплении избирателей. Саманта сделала мысленную засечку, чтобы съязвить на этот счёт при первом же удобном случае.

— Гэвин! — окликнул Майлз, завидев продолговатую светловолосую голову.

— А, здорово, Майлз. Привет, Сэм.

На фоне белой рубашки Гэвина лоснился новёхонький чёрный галстук. Под блёклыми глазами пролегли фиолетовые круги. Саманта привстала на цыпочки, чтобы он волей-неволей поцеловал её в щечку и вдохнул терпкий аромат духов.

— Народищу-то, — заметил Гэвин, озираясь по сторонам.

— Гэвин понесёт гроб, — сообщил жене Майлз, как будто объявил, что отстающего ученика наградили книжкой за прилежание.

По правде говоря, он слегка удивился, когда Гэвин сказал ему, что удостоен такой чести. У Майлза теплилась надежда, что им с Самантой будет отведено особое место, окружённое ореолом тайны и значительности: не они ли находились рядом с Барри до последнего его вздоха? Мэри или её близкие могли бы из уважения попросить его, Майлза, прочесть, как положено, отрывок из Священного Писания или же сказать несколько слов у гроба. Но Саманта всем своим видом показывала, что выбор совершенно справедливо был сделан в пользу Гэвина.

— Вы ведь с Барри были очень дружны, правда, Гэв?

Гэвин кивнул. Его знобило и подташнивало. Ночь прошла беспокойно: проснулся он ни свет ни заря от кошмарного сна, в котором уронил гроб, да так, что Барри выкатился на каменный пол; затем решил ещё немного вздремнуть — и увидел другой сон, как проспал похороны и примчался в церковь Архангела Михаила и Всех Святых к шапочному разбору, а Мэри, бледная и злая, одиноко стоявшая на кладбище, стала кричать, что его убить мало.

— Ума не приложу, где мне следует находиться, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Никогда не выступал в такой роли.

— Дело нехитрое, — отозвался Майлз. — Главное — ничего не уронить, хи-хи-хи.

Писклявый смех Майлза совершенно не вязался с его басовитым голосом. Ни Гэвин, ни Саманта не улыбнулись.

Из плотной толпы появился Колин Уолл. Большой и нескладный, с высоким шишковатым лбом, он всегда напоминал Саманте чудовище Франкенштейна.

— Гэвин, — проговорил он, — вот ты где. Думаю, нам нужно стоять на тротуаре, они с минуты на минуту прибудут.

— Есть, — сказал Гэвин, радуясь, что за него всё решили.

— Колин, — кивнул Майлз.

— Да, здравствуйте. — Колин засуетился и тут же исчез.

В толпе опять началось какое-то движение, и Саманта услышала рык Говарда: «Прошу прощения… извиняюсь… тут где-то наши родные…» Люди расступались, пропуская живот, а затем и самого Говарда, которому пальто с бархатной отделкой придавало совсем уж исполинские габариты. Сзади семенили Ширли и Морин: первая — ладненькая, собранная, в чём-то тёмно-синем, вторая — костлявая, как стервятница, в шляпке с небольшой чёрной вуалью.

— Здрасте, здрасте, — приговаривал Говард, от души целуя Саманту в обе щеки. — Как наша Сэмми?

Её ответ утонул в общем шорохе и неловком шарканье ног: пришло время освободить дорожку, но никто не хотел сдавать завоёванные позиции у входа. Когда толпа раскололась посредине, в разломе стали видны знакомые лица, словно семечки какого-то плода. Среди этой бледной немочи Саманта выхватила взглядом семейство Джаванда с кожей цвета кофе: Викрам в тёмном костюме смотрелся до неприличия эффектно, а Парминдер вырядилась в сари (зачем? Неужели непонятно, что своим видом она только играет на руку таким, как Говард и Ширли?).

Мэри Фейрбразер с детьми медленно шла по дорожке к церкви. Белая как полотно, исхудавшая. Как ей удалось сбросить такой вес за шесть дней? Она вела за руку одну из близняшек и обнимала за плечи своего младшего, а старший сын, Фергюс, шагал сзади. Глаза её были устремлены вперёд, губы плотно сжаты. Следом шли родственники; сразу за порогом процессия исчезла в тёмном чреве церкви.

Тут все дружно ринулись ко входу; началась неприличная давка. Моллисоны оказались прижатыми к Джавандам.

— После вас, мистер Джаванда, сэр, только после вас… — грохотал Говард, любезно вытягивая вперёд руку и пропуская хирурга.

Но при этом он удачно перегородил собою весь дверной проём и втиснулся сразу за Викрамом, предоставив их семьям следовать в кильватере.

В центральном проходе церкви Архангела Михаила и Всех Святых была расстелена голубая ковровая дорожка. На сводах поблескивали серебристые звёзды; в медных табличках отражались люстры. Изумительные витражи светились всеми цветами и оттенками. В середине нефа, в южной его части, из самого большого витражного окна смотрел вниз сам архистратиг Михаил. Обутая в сандалию нога пригвоздила спину поверженного крылатого Сатаны с тёмным лицом; тот норовил вывернуться. Святой излучал благость.

Говард остановился под архистратигом Михаилом и указал своим на скамью слева от прохода; Викрам повернул в противоположную сторону. Пока Моллисоны, а с ними Морин, рассаживались, Говард, незыблемо стоя на голубом ковре, обратился к поравнявшейся с ним Парминдер:

— Вот ужас-то. Барри. Такой удар.

— Да, — только и сказала она, переборов отвращение к Говарду.

— Всё время думаю: какой это удобный наряд. Я прав? — добавил он, кивая на её сари.

Она не ответила и села рядом с Ясвант. Говард тоже сел, образовав собой внушительную затычку на краю скамьи, чтобы чужие не лезли.

Ширли скромно потупилась и сцепила пальцы, как перед молитвой, но в действительности она размышляла об этом сари. В Пэгфорде было немало горожан — к их числу относилась и Ширли, — которые оплакивали судьбу старинного дома викария, где прежде обитал англиканский священник с пышными бакенбардами и целый штат его прислуги в крахмальных фартуках, а нынче поселились индусы по фамилии Джаванда (какой они придерживались веры, Ширли так и не поняла). Надумай Ширли с мужем прийти в какую-нибудь пагоду, в мечеть или в другой молельный дом, их бы непременно заставили покрыть головы, снять обувь, и это ещё в лучшем случае, иначе был бы скандал. А Парминдер почему-то возомнила, что по церкви можно разгуливать в сари. Другое дело, если бы у неё не было нормальной одежды, но на работу-то она так не ходила. Весь ужас в том, что у этих людей двойная мораль; никакого уважения к чужой вере, а следовательно, и к Барри Фейрбразеру, в котором она, говорят, души не чаяла.

Расцепив пальцы и подняв голову, Ширли стала смотреть, как одеты другие, а заодно считать прислонённые к алтарной преграде букеты и венки, оценивая их размеры. Она нашла глазами венок от местного совета — сбор средств организовали они с Говардом лично. Венок заказали традиционный: большой, круглый, из белых и голубых (как герб Пэгфорда) цветов. Но все цветочные подношения затмила композиция в форме весла в натуральную величину, составленная из хризантем бронзового цвета по заказу девочек из школьной команды по гребле.

Сухвиндер со своего места высматривала Лорен, чья мама, художница-флористка, создала это весло; ей хотелось подать знак, что она его увидела и пришла в восторг, но народу было столько, что найти Лорен не удалось. Сухвиндер испытывала скорбную гордость оттого, что они это сделали, тем более что цветочное весло привлекало всеобщее внимание. Деньги на него сдали пятеро девочек из восьми. Лорен рассказала Сухвиндер, как на обеденной перемене разыскала Кристал Уидон, курившую с подружками у низкого парапета возле газетного павильона. Хотя девчонки её обхамили, она всё-таки спросила, внесёт ли Кристал какую-нибудь сумму, и та сказала: «А то как же, внесу», однако деньги так и не сдала, поэтому её имя на карточке не значилось. Похоже, Кристал и на похороны не пришла — Сухвиндер её не увидела.

На Сухвиндер давила свинцовая тяжесть, но боль в левой руке, усиливаемая малейшим движением, оттягивала мысли на себя; хорошо ещё, что Пупс Уолл, который явно изводился в новом чёрном костюме, сидел где-то в другом месте. Когда их семьи столкнулись перед входом в церковь, его сдержало присутствие родителей, как иногда сдерживало присутствие Эндрю Прайса.

Вчера к ночи анонимный мучитель прислал чёрно-белую, викторианских времён, фотографию голого ребёнка, поросшего мягким тёмным пушком. Сухвиндер обнаружила и удалила её утром, собираясь на похороны. Когда ей в последний раз было спокойно? А ведь в какой-то другой жизни, где ещё не было обезьяньего фырканья, она год за годом приходила в эту самую церковь, садилась, всем довольная, на скамью и с воодушевлением распевала гимны на Рождество, Пасху и праздник урожая. Ей всегда нравился архистратиг Михаил: красивый, златовласый, с чуть женственным лицом, как на картинах прерафаэлитов… но сегодня утром она впервые увидела его другими глазами: он невозмутимо топтал изнемогающего смуглого дьявола, и в этой невозмутимости сквозило нечто зловещее и надменное.

Свободных мест уже не осталось. Приглушённый лязг, гулкий топот и тихие шорохи оживляли пыльный воздух: люди тянулись сплошным потоком и выстраивались сзади, вдоль левой стены. Немногочисленные оптимисты на цыпочках бродили по проходу, высматривая, куда бы втиснуться. Говард сидел неподвижным утёсом, но вдруг Ширли постукала его по плечу и шепнула:

— Обри и Джулия!

Говард обернулся всем своим массивным корпусом и помахал программкой церковной службы, чтобы привлечь внимание четы Фоли. Те заспешили по голубой дорожке: высокий, худой, лысоватый Обри, одетый в тёмный костюм, и Джулия, чьи бледно-рыжие волосы были стянуты на затылке в низкий пучок. Они благодарно заулыбались, потому что Говард подвинулся, утрамбовал остальных и удостоверился, что мужу и жене Фоли будет просторно.

Саманту так стиснули между Майлзом и Морин, что с одного боку в неё впивалась острая кость, а с другой — связка ключей мужа. Она недовольно поёрзала, чтобы отвоевать себе хоть сантиметр пространства, но Майлзу и Морин двигаться было некуда, и ей осталось только глазеть перед собой и мстительно вспоминать Викрама, который ничуть не утратил своей привлекательности за тот месяц с небольшим, что она его не видела. Он был вызывающе, неоспоримо, абсурдно хорош собой. Длинные ноги, широкие плечи, плоский живот под рубашкой и брюками, карие глаза в опушке густых чёрных ресниц — он выглядел как бог в сравнении с другими мужчинами Пэгфорда, рыхлыми, бесцветными и обрюзгшими. Когда Майлз, нагнувшись вперёд, стал любезничать с Джулией Фоли, его ключи едва не пропороли Саманте бедро, и она вообразила, как Викрам рвёт застежку её тёмно-синего платья, а под ним даже не надета (что не соответствовало действительности) тщательно подобранная в цвет комбинация, скрывающая глубокий каньон её бюста…

Скрипнули органные регистры, а затем наступила тишина, нарушаемая только настойчивым мягким шорохом.

Доверенные лица, которые несли гроб, оказались до странности разнокалиберными: братья Барри, шедшие впереди, были пяти футов и шести дюймов росточку каждый, а шедший сзади Колин Уолл возвышался на две головы, отчего гроб в задней части был вздёрнут кверху. Причём гроб этот был изготовлен не из полированного красного дерева, а из плетёных прутьев.

«На пикник, что ли?!» Возмущению Говарда не было предела.

Многие не могли скрыть своего удивления, когда мимо проплывал ивовый короб, но некоторые знали его предысторию. Мэри поделилась с Тессой (а та — с Парминдер): такой материал выбрал Фергюс, старший сын Барри, потому что ивняк экологически рационален, быстро возобновляем и безопасен для природы и человека. Фергюс был страстным борцом за сохранение окружающей среды.

Парминдер отнеслась к этому плетёному гробу намного, намного благосклоннее, чем к массивным деревянным сундукам, в которые англичане, как правило, помещают своих усопших. Её бабушку всегда преследовал суеверный страх, что душа не сможет вырваться из массивной непроницаемой темницы, тем более что гробовщики-британцы ещё и заколачивали гроб гвоздями. Ивовый гроб опустили на похоронные дроги, накрытые парчой; сын Барри, его братья и шурин сели в первый ряд, а Колин прыгающей походкой направился к жене с сыном.

Гэвин пару мгновений разрывался от нерешительности. Парминдер видела, что он не знает, куда себя девать: ему претило идти по всему проходу под взглядами трёх сотен присутствующих. Но Мэри, вероятно, сделала ему знак, потому что он, отчаянно краснея, юркнул в первый ряд, под бок к матери покойного. Парминдер общалась с Гэвином только у себя в кабинете, когда нашла у него хламидиоз и провела курс лечения. После этого он старался не попадаться ей на глаза.

«Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня если и умрёт, оживёт; и всякий живущий и верующий в Меня не умрёт вовек…»

Викарий, как ей казалось, не вдумывался в смысл произносимых слов, а заботился лишь о выразительности, читая ритмично и нараспев. Такой стиль был ей знаком: Парминдер вместе с другими родителями, чьи дети посещали начальную школу Святого Фомы, годами водила детей на рождественские богослужения с пением гимнов. За это время бледнолицый воин, взиравший на неё сверху вниз, обилие тёмного дерева, неудобные скамьи, чужой алтарь с изукрашенным золотым крестом не стали ей ближе, а отпевание вызывало у неё холодок и тревогу.

От декламации викария она вернулась мыслями к своему отцу. В тот день она увидела его из кухонного окна: он лежал ничком, а над кроличьей клеткой по-прежнему надрывалось радио. Он пролежал во дворе два часа, а они с матерью и сёстрами всё это время изучали ассортимент магазина готовой одежды. До сих пор она явственно ощущала, как трясёт отца за плечо сквозь нагретую солнцем рубашку: «Папа-а-а. Папа-а-а».

Прах Даршана развеяли над бирмингемской речушкой Ри. Парминдер хорошо помнила, как в тот облачный июньский день тусклая глинистая поверхность вод уносила от неё серо-белые хлопья.

Орган, звякнув, проснулся к жизни, и Парминдер вместе со всеми встала. Впереди виднелись золотисто-рыжие затылки Нив и Шивон; она сама в таком же возрасте осталась без отца. Её охватили нежность и щемящая боль; в смущении она поймала себя на том, что готова прижать их к себе и сказать, как ей знакомо и понятно…

Утро настало, как первое утро…[9]

В первом ряду Гэвин различил пронзительный дискант: у младшего сына Барри ещё не начал ломаться голос. Ему было известно, что Деклан сам выбрал этот гимн. Это была ещё одна неприятная ему подробность, которую он узнал от Мэри.

Церемония оказалась ещё более гнетущей, чем он ожидал. Возможно, деревянный гроб не произвёл бы на него такого отталкивающего впечатления, а так он с животным ужасом ощущал в этой лёгкой плетёной люльке мёртвое тело Барри, его физическую массу. Все эти люди, как ни в чём бывало взиравшие на него со своих мест, — они хоть понимали, что именно он несёт по проходу?

Потом настал ужасающий миг: до него дошло, что никто не занял ему места, а потому сейчас придётся у всех на виду шагать назад, прятаться за спинами стоящих… но вместо этого его усадили в первый ряд, опять же на погляд всем. Как на переднем сиденье вагончика американских горок, когда ты первым принимаешь на себя все обрывы и виражи.

Сидя у моря фрезий и лилейников, на расстоянии вытянутой руки от подсолнуха Шивон, похожего на крышку от сковороды, он, как ни странно, пожалел, что не взял с собой Кей. Окажись рядом кто-нибудь из своих, ему было бы легче; Кей хотя бы место для него придержала бы. Да и люди, наверное, сочли его бирюком, когда он явился в одиночку.

Гимн отзвучал. Старший брат Барри вышел вперёд, чтобы сказать прощальное слово. У Гэвина не укладывалось в голове, как можно на такое решиться, когда труп Барри лежит прямо здесь, накрытый этим подсолнухом (за долгие месяцы любовно выращенным из семечка); не понимал он и Мэри, которая спокойно сидела на скамье и, как могло показаться со стороны, разглядывала сложенные на коленях руки. Гэвин стал про себя комментировать речь, чтобы разбавить елей.

«Сейчас пробубнит положенные фразы, а потом начнёт рассказывать, как Барри встретил Мэри… счастливое детство, разные экивоки, ля-ля… Давай не тяни…»

Потом Барри опять погрузят в катафалк и повезут в Ярвил, на городское кладбище, потому что здешний скромный погост при церкви Архангела Михаила и Всех Святых закрыли двадцать лет назад. Гэвин представил, как на виду у всей толпы будет опускать в могилу плетёный гроб. Это почище, чем нести его в церковь и обратно…

Одна из близняшек заплакала. Краем глаза Гэвин заметил, как Мэри взяла её за руку.

«Да закругляйся ты, чёрт возьми. Сколько можно».

— Думаю, будет справедливо сказать, что Барри всегда знал, чего хочет, — хрипло продолжал брат покойного.

Он рассказал несколько случаев из детства Барри, удостоившись сдержанных смешков. Его не отпускало ощутимое напряжение.

— Перед свадьбой я устраивал мальчишник и позвал друзей на природу; Барри — ему тогда было двадцать четыре — приехал к нам из Ливерпуля. В первый же вечер мы нагрянули в паб, где по субботам за стойкой подрабатывала студентка, белокурая красавица, дочка владельца. К неудовольствию отца этой девушки, Барри весь вечер торчал у стойки, как будто знать не знал шумную компанию, которая бузила в углу.

Вялый смешок. Мэри потупилась и взяла за руки сидевших рядом детей.

— В ту ночь, когда мы вернулись в палатку, Барри сообщил мне, что решил жениться. Я ещё подумал: «Кто из нас пьян?» — (Опять приглушённое хмыканье.) — На другой день он потащил нас в тот же паб. А по возвращении домой первым делом послал этой девушке открытку, пообещав приехать на следующие выходные. Ровно через год они поженились. Думаю, все согласятся: у Барри был глаз-алмаз. У них родилось четверо прекрасных детей: Фергюс, Нив, Шивон и Деклан…

Гэвин с трудом восстановил дыхание и постарался дальше не слушать; можно было только догадываться, что сказал бы в такой ситуации его родной брат. Не всем так повезло, как Барри; в жизни Гэвина романтические истории заканчивались неприглядно. Он бы тоже не возражал заглянуть в паб и найти там идеальную жену, улыбчивую блондинку, готовую налить пинту пива. Так нет же, ему досталась Лиза, которая ни в грош его не ставила; после семи лет беспрестанной вражды он от неё словил на конец, а потом, практически сразу, появилась Кей, которая присосалась к нему, как хищная голодная пиявка…

Но всё равно надо будет потом ей позвонить, чтобы только не возвращаться после таких испытаний в пустой дом. Он ей расскажет как на духу, какой стресс и ужас пережил на этих похоронах и как сожалел, что её не было рядом. Это, конечно, смягчит её обиду. Ему определённо не хотелось коротать вечер в одиночестве.

В двух рядах позади от него Колин Уолл тихо всхлипывал в мокрый носовой платок. Тесса бережно положила руку ему на колено. Она думала о Барри: как он ей помогал приводить в чувство Колина, как они все вместе смеялись, как он поражал её своей душевной щедростью. Она не могла забыть, как он, приземистый, раскрасневшийся, учил Парминдер танцевать джайв, как смешно передразнивал Говарда Моллисона, задумавшего уничтожить Филдс, и насколько тактично советовал Колину не придавать значения подростковым закидонам Пупса и не искать в них преступного умысла.

Тессе страшно было подумать, какие последствия будет иметь для сидящего рядом с ней человека потеря Барри Фейрбразера и как теперь закрывать зияющую брешь, которая образовалась с его внезапным уходом; её страшило, что Колин дал покойному невыполнимую клятву и до сих пор не понял, какую неприязнь испытывает к нему Мэри, — его постоянно тянуло с ней побеседовать. А за всеми скорбными тревогами Тессу червячком подтачивало неотвязное и привычное беспокойство — Пупс: как бы он не взбрыкнул, как бы не сбежал перед поездкой на кладбище, а если сбежит (возможно, это было бы к лучшему), как выгородить его перед Колином.

— В завершение прощальной церемонии прозвучит песня, выбранная дочерьми Барри — Нив и Шивон: она много значила для них самих и для их отца, — объявил викарий.

Судя по его тону, он снял с себя ответственность за то, что должно было сейчас произойти.

Барабанная дробь вырвалась из замаскированных динамиков так резко, что прихожане вздрогнули. Громкий американский голос выводил «ах-ха, ах-ха», а потом вступил рэпер Джей-Зи:

Good girl gone bad —
Take three —
Action.
No clouds in my storms…
Let it rain, I hydroplane into fame
Comin’ down with the Dow Jones…

Многие решили, что это досадная накладка; Говард и Ширли обменялись возмущёнными взглядами, но никто не подумал отключить звук или извиниться перед прихожанами. А песню уже продолжил мощный чувственный женский голос:

Yo u had my heart
And we’ll never be worlds apart
Maybe in magazines
But you’ll still be my star…[10]

Все те же доверенные лица несли плетёный гроб к выходу; Мэри с детьми шла следом.

…Now that it’s raining more than ever
Know that we’ll still have each other
You can stand under my umbuh-rella
You can stand under my umbuh-rella.[11]

Прихожане тоже потянулись к дверям, стараясь не пританцовывать.

II

Эндрю Прайс осторожно вывел из гаража отцовский гоночный велосипед и удостоверился, что не поцарапал машину. По каменным ступеням и по дорожке он пронёс велик на себе, а за калиткой поставил одну ногу на педаль, оттолкнулся, проехал несколько метров, как на самокате, и только потом перекинул другую ногу через седло. Он помчался налево, потом вниз по склону и, ни разу не нажав на тормоза, вихрем понёсся в сторону Пэгфорда. Небо пятном растворилось в живой изгороди; он воображал себя велогонщиком, а ветер хлестал его по отдраенному до жжения лицу. Поравнявшись с клиновидным садом Фейрбразеров, он нажал на тормоза, потому что за пару месяцев до этого не вписался в поворот и грохнулся, после чего пришлось тащиться обратно в разорванных джинсах и с расцарапанной в кровь щекой…

Когда он на свободном ходу, придерживая руль одной рукой и успев ещё раз насладиться скоростью (правда, уже не столь захватывающей), покатил по Чёрч-роу, из церкви вынесли гроб и стали грузить в катафалк, а вслед за тем из массивных деревянных дверей повалила тёмная толпа. Эндрю стал изо всех сил крутить педали, чтобы поскорей скрыться за углом и не вогнать Пупса в краску, когда тот будет выходить из церкви вместе с убитым горем Кабби, в дешёвом костюме и галстуке, которые он с комичным отвращением описал ему вчера на уроке английского. Это было бы всё равно что ворваться в сортир, когда друг тужится на толчке.

Неспешно нарезая круги по главной площади, Эндрю одной рукой пригладил волосы и попытался определить, как подействовал холодный ветер на его пунцово-красные прыщи и помогло ли жидкое антибактериальное мыло. На всякий случай у него была заготовлена отмазка: он был у Пупса (такое вполне возможно, почему нет?), а от него по Хоуп-стрит спустился к реке — совершенно естественный маршрут, ничем не хуже, чем переулками. Это чтобы Гайя Боден (если вдруг она случайно выглянет из окошка, когда он проедет мимо, случайно его заметит и случайно узнает) не подумала, что он примчался сюда ради неё. Эндрю вовсе не предполагал, что ему нужно будет перед ней обставляться, но с этой легендой он чувствовал, что у него всё под контролем.

Ему просто хотелось посмотреть, где она живёт. Уже два раза по выходным, трепеща каждым нервом, он проезжал по короткой, спускающейся уступами улочке, но так и не выяснил, где именно хранится Священный Грааль. Единственное, что он тайком разобрал сквозь замызганное окно школьного автобуса: дом её должен быть справа, на чётной стороне.

Свернув за угол, он напустил на себя сосредоточенный вид: ну, едет человек на речку, думает о своём, но заметь он кого-нибудь из одноклассников — непременно поздоровается…

Она была тут как тут. На тротуаре. Эндрю продолжал работать ногами, не чувствуя педалей, и вдруг почувствовал, что шины у велика страшно узкие. Она рылась в кожаной сумке, бронзово-каштановые волосы ниспадали ей на лицо. У неё за спиной, над неплотно прикрытой дверью, — табличка с номером десять; чёрная майка не достаёт до талии; полоска голой кожи, тяжёлый ремень, джинсы в обтяжку… Не успел он с ней поравняться, как она уже захлопнула дверь и обернулась, отбросила волосы со своего прекрасного лица и отчётливо произнесла столичным тоном:

— А, привет.

— Привет, — отозвался он.

Ноги сами крутили педали. Он отъехал футов на шесть, потом на двенадцать; почему было не остановиться? Шок толкал его в спину до самого конца улицы; он так и не решился посмотреть через плечо; хотя бы не свались, придурок; велосипед свернул за угол, и Эндрю даже не успел понять, что это было: облегчение или разочарование.

Зараза.

Он доехал до лесистого подножья холма Паргеттер, где среди деревьев поблёскивала речка, но видел перед собой только Гайю, которая неоном обжигала ему сетчатку. Узкая дорога перешла в лесную тропу, и лёгкий речной ветерок погладил его по лицу, которое, как он считал, даже не успело покраснеть, потому что всё произошло слишком быстро.

— Мать вашу! — крикнул он свежему ветру и безлюдной тропинке.

Эндрю возбуждённо перерывал свою богатую нежданную сокровищницу: идеальное тело, подчёркнутое узкими джинсами и эластичным топиком; табличка с номером десять на облупленной синей двери; лёгкое и непринуждённое «а, привет», говорившее, что его черты запечатлелись где-то в уме, живущем за этим удивительным лицом.

Велосипед подпрыгивал на неровной, каменистой тропке. От полноты чувств Эндрю едва не навернулся и только после этого притормозил. Дальше он покатил велик прямо между деревьями и бросил его на узком берегу, где с прошлого раза успели расцвести белые звёздочки ветрениц.

Когда он повадился брать этот велосипед, отец ему сказал: «Отойдёшь в магазин — велосипед замкни цепью. Если сопрут, пеняй на себя…»

Но цепь была слишком короткой, чтобы замкнуть её вокруг дерева; кроме того, чем дальше Эндрю уходил от своего отца, тем меньше его боялся. Вспоминая плоскую голую полоску кожи и необыкновенное лицо Гайи, Эндрю шагал туда, где берег упирался в выветренный склон, нависающий каменисто-земляной стеной над бурными зелёными водами.

Вдоль подножья холма тянулся едва заметный искрошенный, скользкий выступ. Теперь, когда ступни стали вдвое больше, чем в ту пору, когда Эндрю наведался сюда впервые, преодолеть его можно было только бочком, прижимаясь к отвесной стене и крепко держась где за корни, где за выступающие камни.

Прелый зелёный запах речки и сырого дёрна был ему так же хорошо знаком, как этот узкий выступ под ногами, как трещины и камни склона под ладонями. Они с Пупсом открыли это место в одиннадцать лет. Понятно, что это был запретный и опасный плод: родители не разрешали спускаться к реке. Не показывая своего страха, Пупс и Эндрю преодолели выступ, цепляясь за всё, что торчало из стены, а в самом узком месте — друг за друга.

С годами Эндрю наловчился и теперь спокойно полз, как краб, вдоль каменисто-земляного обрыва, под которым в трёх футах от его кроссовок бежала вода; ловко, с поворотом, спрыгнув, он оказался в расщелине, открытой ими давным-давно. Тогда им показалось, что это награда за смелость. Эндрю уже не мог выпрямиться здесь в полный рост — места в пещере было не больше, чем в двухместной палатке, но лёжа они вполне помещались тут вдвоём и сквозь треугольную рамку глядели на воду, на деревья, на синеющее сквозь ветви небо.

В первый раз они обстучали всю заднюю стену палками, но так и не нашли подземный ход в аббатство; зато у них теперь было секретное убежище, и они поклялись хранить его в тайне от всех до самой смерти. Эндрю уже смутно помнил, как звучала их клятва и как они плевали через плечо. Вначале они называли это место пещерой, но не так давно переименовали в «каббину».

В тесной нише пахло землёй, хотя потолок, переходящий в стены, образовывала горная порода. Тёмно-зелёная полоска говорила о том, что в прошлом сюда поднималась вода, правда не до потолка. На полу валялись их окурки и обрывки сигаретных пачек. Эндрю сел на краю, свесив ноги к воде, и достал из кармана куртки сигареты и зажигалку, которые купил на последние гроши, полученные ко дню рождения: карманных денег ему теперь не давали. Он закурил, сделал глубокую затяжку и ещё раз перебрал в уме все подробности встречи с Гайей Боден: тонкая талия, округлые бёдра, кремовая кожа между ремнём и майкой, полные, сочные губы, «а, привет». Он впервые увидел её без школьной формы. Куда она собиралась с этой кожаной сумкой? Чем занималась в Пэгфорде субботним утром? Или намылилась в Ярвил? Что вытворяла вдали от посторонних глаз, какие женские тайны занимали её ум?

В который раз он задался вопросом: не может ли быть, что за такой плотью скрывается банальная личность? Раньше он об этом не задумывался; до знакомства с Гайей он не разделял тело и душу. Он бы охотно заглянул под её тонкую форменную блузу, скрывавшую белый лифчик, чтобы узнать, каковы на вид и на ощупь её груди, но при этом не хотел верить, что его влечёт к ней только физиология. Её движения волновали его больше, чем музыка, а музыка волновала его больше всего на свете. Наверняка душа, оживлявшая это несравненное тело, тоже необыкновенна? Зачем природа создала такой сосуд, если не поместила туда нечто ещё более ценное?

Эндрю знал, как выглядят голые женщины: у Пупса в мансарде на компьютере не было родительского контроля. Они вдвоём изучили всю бесплатную порнушку: бритые лобки, разведённые в стороны розовые половые губы, открывающие тёмную щель; раздвинутые ягодицы с морщинистым анусом в середине; густо накрашенные рты; тягучие капли спермы. Правда, Эндрю немного дёргался из-за того, что миссис Уолл всегда неслышно поднималась по лестнице, обнаруживая себя уже под дверью. Иногда им попадались такие странности, на которые невозможно было смотреть без хохота; правда, Эндрю не всегда понимал, насколько они его возбуждают и насколько отталкивают (плетки и седла, упряжь, верёвки, шланги, а однажды — даже Пупс не засмеялся — они увидели снятые крупным планом какие-то приспособления с металлическими болтами, иголки, вогнанные в нежную плоть, и женские лица, искажённые мучительным криком).

Они с Пупсом стали большими знатоками силиконовых бюстов, огромных, упругих, шарообразных. «Фальшак», — походя указывал либо Эндрю, либо Пупс, когда они сидели перед монитором, на всякий случай подперев дверь. Экранная блондинка с поднятыми руками оседлала волосатого мужика, и её груди с коричневыми сосками выпирали из щуплого торса, как шары для боулинга, причём под каждой краснел тонкий шрам, указывающий, где вставляли силиконовый имплантат. По виду несложно было догадаться, каковы они на ощупь: тугие, как будто под кожу загнали футбольный мяч. Эндрю не мог представить ничего более эротичного, чем естественная женская грудь: мягкая, губчатая и, вероятно, слегка пружинистая, и только соски (как он надеялся) твёрдые.

И все эти образы поздними вечерами сливались в его сознании с теми возможностями, которые сулили нормальные человеческие девчонки, а также с той малостью, которую можно было прощупать через одежду, если подойти вплотную. Нив была менее привлекательной из близняшек Фейрбразер, но в душном театральном зале, во время рождественской дискотеки, оказалась более покладистой. Полускрытые пыльным занавесом, они с ней прижались друг к другу, и Эндрю засунул язык ей в рот. Руки добрались до её бретелек, но не дальше, потому что она стала вырываться. Его подхлёстывало главным образом то, что где-то на улице, в темноте, Пупс продвигался гораздо дальше.

Но сейчас его мысли полнились и пульсировали Гайей. Она была самой сексуальной из всех известных ему девчонок и в то же время служила источником совершенно иного, необъяснимого влечения. Бывали такие переборы струн, такие ритмы, от которых вздрагивало всё его существо; вот и в Гайе Боден было нечто такое, что действовало на него примерно так же.

Он прикурил вторую сигарету от первой и бросил ненужный окурок в воду. Тут до него донеслось знакомое шарканье по узкому уступу, и, высунувшись из расщелины, он увидел, как приближается Пупс: прямо в чёрном костюме тот жался к вертикальной стене обрыва, перебирал руками от выступа к выступу и боком подползал к пещере, где сидел Эндрю.

— Пупс.

— Арф.

Эндрю поджал ноги, чтобы пропустить Пупса в «каббину».

— Задолбали, — сказал Пупс, вползая в пещеру.

Неловкий и голенастый, он смахивал на паука; траурный костюм подчёркивал его худобу.

Эндрю протянул ему сигарету. Пупс всегда прикуривал будто на ветру: старательно защищал пламя ладонью и слегка хмурился. Он затянулся, выпустил из «каббины» колечко дыма и ослабил тёмно-серый галстук. Вид у него в этом костюме был, в общем-то, совсем не дурацкий, но Пупс выглядел в нём старше своих лет; на коленях и обшлагах остались следы от скалолазания.

— Можно подумать, они и вправду были голубки, — выговорил Пупс после очередной глубокой затяжки.

— Кабби расстраивается, да?

— Расстраивается? Да он истерит. До икоты себя довёл. Вдова и та сопли не распускала.

Эндрю усмехнулся. Пупс опять выдул колечко дыма и подёргал себя за оттопыренное ухо.

— Пришлось откланяться пораньше. Тело ещё не предано земле.

С минуту они молча курили и смотрели на илистую воду. Размышляя над фразой «Пришлось откланяться пораньше», Эндрю подумал, что у Пупса гораздо больше свободы, чем у него. Между Эндрю и свободой стояли Саймон и его злоба: в Хиллтоп-Хаусе легко можно было схлопотать по башке, всего лишь попав под горячую руку. Однажды на уроке по философии и религии его воображение захватила тема языческих богов, отличавшихся беспричинной гневливостью и жестокостью; на заре цивилизации люди пытались их умилостивить. Тогда Эндрю впервые задумался о сущности правосудия, как он её понимал: отец представился ему языческим богом, а мать — верховной жрицей, которая берёт на себя толкование и заступничество, доказывая, чаще всего безуспешно, вопреки очевидному, что в основе всех поступков её божества лежат великодушие и целесообразность.

Пупс прислонился головой к каменной стене «каббины» и стал пускать кольца дыма в потолок. Он готовился сказать Эндрю то, что собирался. Во время отпевания, пока отец хлюпал и рыдал в платок, он в уме репетировал, как начнёт. Нетерпение было так велико, что он едва сдерживался, но твёрдо решил не комкать такое известие. Для Пупса сказать было не менее важно, чем сделать. Он не хотел, чтобы Эндрю подумал, будто он только за этим и примчался.

— Ты же знаешь, что Фейрбразер был в совете? — спросил Эндрю.

— Ну, — ответил Пупс, радуясь, что Эндрю заполнил паузу.

— Сай-Мой-Зай говорит, что хочет пролезть на его место.

— Кто? Сай-Мой-Зай? — Пупс нахмурился. — С чего это?

— Он считает, что Фейрбразер получал откаты от какого-то подрядчика. — В то утро Эндрю слышал, как Саймон на кухне обсуждал это с Рут. Ему всё стало ясно. — Хочет урвать свой кусок.

— Да это не Фейрбразер! — хохотнул Пупс, стряхивая пепел на камни. — И не в местном совете. Это какой-то Фрайерли, из Ярвила. Он входил в школьный совет «Уинтердауна». Кабби чуть не рехнулся. Журналюги припёрли его к стенке и всё такое. Этого Фрайерли сразу вышибли. Сай-Мой-Зай газет не читает, что ли?

Эндрю уставился на Пупса:

— Он же самый умный.

Он загасил сигарету о земляной пол, стыдясь отцовского идиотизма. Саймон в очередной раз показал свою тупость. Поливал помоями горожан, высмеивал их возню, кичился своим паршивым домишком на горе, а потом услышал звон, да не понял, где он; теперь семья позора не оберётся.

— Выходит, Сай-Мой-Зай решил погреть руки, — заключил Пупс.

Пупс однажды был приглашён к ним на чаепитие и услышал, как Рут говорила мужу «Сай, мой Зай»; кличка приросла.

— Да, типа того, — ответил Эндрю, а сам задумался, как бы помешать этой затее, объяснив отцу, что он подумал не на тот совет и не на того человека.

— Бывают же такие совпадения, — сказал Пупс. — Кабби тоже решил баллотироваться. — Он выпустил дым через ноздри, глядя в стену поверх головы Эндрю, и спросил: — За кем же пойдут избиратели? За сопляком или за мудаком?

Эндрю захохотал. Он обожал, когда Пупс обзывал его отца мудаком.

— Такое дело надо перекурить, — сказал Пупс, зажав сигарету в зубах и похлопывая себя по бёдрам, хотя прекрасно знал, что конверт лежит у него в нагрудном кармане. — Вот. — Открыв клапан, он показал Эндрю содержимое: бурые зёрна размером с горошины чёрного перца в грубом порошке раскрошенных стеблей и листьев. — Называется сенсимилья.

— Это ещё что?

— Почки и побеги неопылённой конопли, — объяснил Пупс. — Приготовлено специально для вашего наслаждения.

— Чем она отличается от обычной дури? — спросил Эндрю, которому Пупс пару раз приносил в «каббину» восковые кусочки чёрной смолы каннабиса.

— Просто дымок другой, — ответил Пупс, загасив свою сигарету, достал из кармана упаковку папиросной бумаги и слепил вместе три листочка.

— У Кирби взял? — поинтересовался Эндрю, вороша пальцем и нюхая бурую смесь.

Все знали, что у Ская Кирби всегда можно разжиться наркотой. Он учился на класс старше. Его деда, старого хиппаря, не раз привлекали за выращивание анаши.

— У него. Кстати, есть один тип, зовут Оббо, — добавил Пупс, вытряхивая табак из сигарет на папиросную бумагу, — в Филдсе живёт, так у него можно достать абсолютно всё. В том числе и герыч.

— Не, герыч не надо, — возразил Эндрю, не сводя глаз с Пупса.

— Никто и не предлагает, — сказал Пупс, высыпая сенсимилью поверх табака.

Скрутив косяк, он лизнул край бумажного квадратика и тщательно утрамбовал содержимое.

— Кайф, — с довольным видом протянул он.

Свою новость он хотел предварить употреблением сенсимильи — для разогрева.

Взяв у Эндрю зажигалку, он сжал косяк губами, раскурил и глубоко, вдумчиво затянулся, а потом выдохнул длинную голубую змейку дыма и повторил этот процесс ещё раз.

— Мм, — протянул он, задерживая дым в лёгких, и передразнил Кабби, которому Тесса как-то подарила на Рождество справочник сомелье: — Пряный букет. Сильное послевкусие. С нотками… зараза… — Хоть он и сидел, его качнуло; он выдохнул и захохотал. — Курни.

Эндрю наклонился к нему и взял косяк, ухмыляясь от предвкушения и от вида блаженной улыбки Пупса, которая совершенно не вязалась с его обычной, насупленной, как при запоре, миной.

Он затянулся и сразу почувствовал, как от его лёгких исходит удивительная сила, которая снимает напряжение и придаёт лёгкости. Ещё одна затяжка — и его разум будто встряхнули, как перину, разровняли каждую складочку, и всё стало гладко, просто и хорошо.

— Кайф, — эхом повторил он за Пупсом и заулыбался звукам своего голоса.

Вкладывая косяк в нетерпеливые пальцы Пупса, он смаковал ощущение полного благополучия.

— Хочешь, расскажу кое-что клёвое? — предложил Пупс, непроизвольно ухмыляясь.

— Валяй.

— Я вчера её трахнул.

Эндрю чуть не спросил «кого?», но его затуманенный рассудок подсказал: Кристал Уидон, естественно, Кристал Уидон, кого же ещё?

— Где? — задал он дурацкий вопрос, хотя интересовало его совсем другое.

Всем своим закованным в траурный костюм телом Пупс вытянулся ногами к речке. Эндрю без единого звука вытянулся в противоположном направлении. В детстве, оставаясь друг у друга ночевать, они всегда спали «валетиком». Уставившись в каменный потолок, под которым медленно плыл голубой дым, Эндрю сгорал от нетерпения.

— Я сказал Кабби и Тесс, что еду к тебе, — смотри не проболтайся, — предупредил Пупс. Он сунул косяк в протянутую руку Эндрю, а потом сцепил на груди свои длинные пальцы и стал слушать собственный рассказ. — А сам на автобус — и в Поля. Встретились у винного.

— Возле бензоколонки? — уточнил Эндрю.

Он сам не мог понять, к чему задаёт такие идиотские вопросы.

— Ну да, — подтвердил Пупс. — Пошли мы с ней к складам. Там есть общественная уборная, а за ней скверик, деревья. Тихо, народу никого. Уже темнело.

Он сменил позу и отдал хабарик Эндрю.

— Вставить было труднее, чем я думал, — сообщил Пупс, и Эндрю замер; хотел заржать, но побоялся упустить откровенные подробности. — Когда я пальцами к ней залезал, и то мокрее было.

У Эндрю из груди поднялся смешок, но застрял на полпути.

— Еле-еле вставил. Не думал, что у неё такая тугая.

Эндрю видел, как над тем местом, где полагалось быть голове Пупса, поднимается струйка дыма.

— Кончил секунд через десять. Когда вставишь как следует, это уже такой кайф.

И снова Эндрю подавил смешок, ожидая продолжения.

— Я в презике был. Лучше бы, конечно, без него.

Хабарик перешёл к Эндрю. Сделав затяжку, Эндрю призадумался. Еле-еле вставил; кончил через десять секунд. Не так чтобы очень, но он бы за это отдал всё. Он вообразил распластавшуюся перед ним Гайю Боден и тихо застонал; хорошо ещё Пупс не услышал. Задыхаясь от эротических видений, попыхивая хабариком, Эндрю не мог унять эрекцию, хотя наваливался животом на согретый его телом клочок земли и старательно прислушивался к мягкому речному течению в считаных футах от своей головы.

— Что в этой жизни главное, Арф? — спросил Пупс после долгой мечтательной паузы.

Ощущая приятное головокружение, Эндрю ответил:

— Секс.

— Ага, — радостно подхватил Пупс. — Главное — потрахаться. Инстик… инстинкт продолжения рода. Долой презики. Плодитесь и размножайтесь.

— Ага, — подтвердил Эндрю и наконец засмеялся.

— И смерть, — продолжил Пупс. Его поразил вид гроба: такие тонкие стенки отделяли настоящее мёртвое тело от этих любопытных стервятников. Правильно он сделал, что не стал дожидаться похорон. — Она тоже кое-что значит, верно? Смерть.

— Ага. — Эндрю воображал битвы, автокатастрофы, гибель в ореоле скорости и славы.

— Ага, — сказал Пупс. — Потрахаться и умереть. Что ещё нужно? Потрахаться и умереть. Вот это жизнь.

— Потрахаться — и постараться не умереть.

— Или постараться умереть, — размышлял Пупс. — Как некоторые. Кто рискует.

— Ага. Кто рискует.

Они опять помолчали; к ним в укрытие проникал туман с холодом.

— И музыка, — негромко добавил Эндрю, следя глазами за движением голубого дыма под тёмным скалистым потолком.

— Ага, — откуда-то издалека проговорил Пупс. — И музыка.

Мимо «каббины» стремительно бежала река.

Часть вторая

7.33 Добросовестное толкование вопросов, относящихся к сфере общественных интересов, не влечёт за собой судебного преследования.

Чарльз Арнольд-Бейкер
Организация работы местного совета
7-е изд.

I

Могилу Барри Фейрбразера поливало дождём. Надписи на карточках поплыли. Мощному подсолнуху Шивон назойливые струи были нипочём, зато лилии и фрезии Мэри поникли, а потом и осыпались. Весло из хризантем потемнело и стало подгнивать. От дождя в реке прибыло воды, по канавам побежали ручьи, крутые улочки Пэгфорда заблестели и сделались опасно скользкими. Окна школьного автобуса запотели; подвесные кашпо на Центральной площади приобрели неопрятный вид; по дороге домой с работы Саманта Моллисон, включив дворники, попала в небольшую аварию.

В дверях дома миссис Кэтрин Уидон на Хоуп-стрит трое суток торчала газета «Ярвил энд дистрикт», промокшая настолько, что читать её уже было невозможно. В конце концов Кей Боден, инспектор социальной службы, вытащила её из прорези почтового ящика и, приподняв ржавый клапан, заглянула в прихожую: старушка лежала под лестницей, раскинув руки и ноги. Вызванный полицейский вскрыл дверь, и миссис Уидон на «скорой» увезли в Юго-Западную клиническую больницу.

А дождь лил как из ведра, и маляр, приглашённый закрасить вывеску на здании бывшего обувного магазинчика, вынужденно приостановил работу. Непогода бушевала день и ночь, по Центральной площади бродили горбуны в дождевиках, а на узких тротуарах то и дело сцеплялись зонты.

Говарда Моллисона успокаивал стук дождя по тёмному оконному стеклу. Сидя у себя дома, в кабинете, где прежде была спальня его дочери Патриции, он изучал сообщение, которое пришло по электронной почте из редакции местной газеты. Редакция собиралась опубликовать статью советника Фейрбразера, выступавшего за сохранение предместья Филдс в составе Пэгфорда, но в интересах объективности выражала надежду, что в следующем номере кто-нибудь из членов местного совета выскажет иную точку зрения.

«Тебе там не икается, Фейрбразер? — удовлетворённо говорил про себя Говард. — Ты, небось, думал, что твоя взяла…»

Закрыв почту, он обратился к небольшой стопке бумаг на письменном столе. Это были стекавшиеся тонкой струйкой требования организации выборов для заполнения случайной вакансии. По закону для проведения выборов достаточно было девяти голосов, а поступило уже десять. Он ознакомился с каждым из них, краем уха ловя доносившиеся из кухни обрывки разговора жены с его партнёршей по бизнесу: они подробно обсуждали нашумевшую историю о том, как старая миссис Уидон пролежала больше суток без сознания и чудом была обнаружена.

— …Без причины никто на лечащего врача не бросается, правда? Карен говорит, она так голосила…

— …Утверждает, что ей назначили неправильное лечение, да, я это знаю, — говорила Ширли, признававшая за собой единоличное право на медицинские суждения — недаром же она работала на общественных началах в больнице. — В Юго-Западной, я считаю, должны провести полное расследование.

— Я бы на месте доктора Джаванды с ума сошла.

— Видимо, она надеется, что Уидоны юридически безграмотны и не станут подавать в суд, но, если расследование выявит врачебную ошибку, от родственников даже не потребуется исковое заявление.

— Вылетит с треском, — порадовалась Морин.

— Безусловно, — поддержала Ширли. — Думаю, многие вздохнут с облегчением. Попутного ей ветра.

Говард методично сортировал почту. Заполненные бланки заявок Майлза сразу отложил в сторону. Остальные письма поступили от действующих членов совета. Здесь никаких сюрпризов не было: как только Парминдер сообщила по электронной почте, что ей известно как минимум об одном потенциальном кандидате на место Барри, он понял, что эти шестеро сгруппируются вокруг неё и потребуют выборов. Их шестёрку во главе с самой Бен-Задирой он окрестил Фракцией Баламутов; недавно она лишилась своего предводителя. Поверх этих писем легла заявка Колина Уолла — их кандидата.

В третью стопку он положил четыре письма, также поступившие из предсказуемых источников — от известных городских жалобщиков, вечно подозрительных и всем недовольных, бомбардировавших письмами газету «Ярвил энд дистрикт». Каждый из них, зацикливаясь на отдельно взятой стороне внутренней городской жизни, считал себя «независимым»; эти первыми завопили бы «По блату!», если бы только Майлза кооптировали в совет; зато в городе они принадлежали к самым закоренелым антифилдсовцам.

Ещё два письма он взял по одному в каждую руку и взвесил на ладонях. Первое было от совершенно незнакомой женщины, которая, по её словам (Говард ничего не принимал на слово), занимала какую-то должность в наркологической клинике «Беллчепел» (этому он склонен был верить, поскольку она представилась не «миссис» и не «мисс», а, как положено деловой женщине, «миз»). После некоторых колебаний он положил этот листок поверх заполненных бланков Кабби Уолла.

Последнее письмо, анонимное, распечатанное на принтере, в резких выражениях требовало проведения выборов. Оно грешило опечатками и в целом носило следы спешки и небрежности. В нём пелись дифирамбы Барри Фейрбразеру, а дальше говорилось, что Майлз — именно он — не может «притендовать» на его место. Говард предположил, что волну гонит кто-то из обиженных клиентов Майлза. О потенциальных угрозах полезно знать наперёд. Вместе с тем у Говарда возникли сомнения, что анонимку правомерно рассматривать как требование выборов. Поэтому он тут же отправил её в компактный настольный шредер, подаренный женой к Рождеству.

II

Пэгфордская адвокатская контора «Эдвард Коллинз и компания» занимала второй этаж кирпичного дома в районе ленточной застройки; первый этаж занимал магазин оптики. После смерти Эдварда Коллинза фирму составляли двое: Гэвин Хьюз, зарплатный партнёр, сидевший в кабинете с одним окном, и Майлз Моллисон, долевой партнёр, сидевший в кабинете с двумя окнами. Секретарша была одна на двоих: двадцати восьми лет, внешне скромная, но с великолепной фигурой. Шона подолгу смеялась шуткам Майлза, а на долю Гэвина оставляла почти оскорбительное снисхождение.

В первую пятницу после похорон Барри Фейрбразера Майлз в час дня постучался к Гэвину и вошёл, не дожидаясь ответа. Его партнёр стоял у испещрённого дождевыми каплями окна и разглядывал свинцовое небо.

— Отойду перекусить, — сказал Майлз. — Если Люси Биван подъедет раньше времени, скажи, что я буду к двум, ладно? Шона отгул взяла.

— Да, конечно, — ответил Гэвин.

— Всё в порядке?

— Мэри звонила. Там небольшие проблемы со страховкой Барри. Она просит разобраться.

— Ну хорошо, ты сам справишься? Если что, я к двум вернусь.

Набросив пальто, Майлз сбежал по крутой лестнице и энергичным шагом направился в сторону Центральной площади. Ненадолго выглянувшее солнце осветило поблёскивающий военный мемориал и подвесные кашпо. На подходе к магазину «Моллисон энд Лоу» его охватила атавистическая гордость: как-никак в Пэгфорде это эксклюзив, самый высокий уровень; с течением времени гордость его не угасала, а только крепла.

Над дверью звякнул колокольчик. В обеденное время здесь было людно; к прилавку выстроилась небольшая очередь, и Говард, облачённый в свою торговую униформу, включая фетровую охотничью шляпу с рыболовными мушками, разливался соловьём.

— …И четверть фунта маслин, Розмари, — всё для вас. Ещё что-нибудь желаете, Розмари? Больше ничего… это будет восемь фунтов и шестьдесят два пенса; для вас ровно восемь, душенька, в знак нашего долгого и приятного знакомства.

Смешки, благодарности, звяканье колокольчика.

— А вот и мой адвокат, нагрянул с проверкой, — во всеуслышанье объявил Говард, подмигивая Майлзу поверх голов. — Будьте любезны пройти в кабинет, сэр, чтобы я ничем себя не выдал перед миссис Хаусон…

Майлз одарил улыбкой немолодых покупательниц, и те заулыбались ему в ответ. Рослый, с густыми, коротко стриженными, тронутыми сединой волосами, в тёмном пальто, которое скрадывало живот, Майлз неплохо смотрелся на фоне местных сыров и домашней выпечки. Осторожно огибая столики, на которых были выставлены всевозможные деликатесы, он помедлил в арочном проёме, соединившем торговый зал с помещением бывшего обувного магазина: отсюда впервые убрали защитный пластик. На перегородившем арку щитке Морин (Майлз узнал её руку) повесила объявление: «Проход воспрещён. Скоро открытие… „Медный чайник“». Майлз не удержался и заглянул в просторное, только что отремонтированное помещение, где в скором времени откроется самое новое и самое шикарное кафе во всём Пэгфорде: побелённые потолки, свежая краска, покрытый тёмным лаком пол.

Майлз прошёл за прилавок, протиснулся мимо Морин, которая, управляясь с ломтерезкой, фыркнула и двусмысленно хохотнула, и нырнул в грязноватую тёмную подсобку. Здесь стоял дешёвый стол, на котором лежал принесённый Морин сложенный номер «Дейли мейл», на крючках висели пальто Говарда и Морин, а за дверью был туалет, откуда веяло искусственной лавандой. Сняв пальто, Майлз придвинул к столу шаткий стул. Через пару минут появился Говард с двумя полными тарелками деликатесов прямо с прилавка.

— Это название окончательное — «Медный чайник»? — уточнил Майлз.

— Да, Мо так решила. — Говард поставил одну из тарелок перед сыном.

Он вышел и вернулся с двумя бутылками эля, закрыл дверь пяткой, и глухая подсобка погрузилась в полумрак, прорезаемый лишь свисающей с потолка тусклой лампочкой. Крякнув, Говард присел к столу. В утреннем телефонном разговоре он напустил туману и сейчас заставил сына ещё подождать, пока откупоривал первую бутылку.

— Уолл прислал заявку, — сообщил он наконец, протягивая сыну пиво.

— Так-так, — сказал Майлз.

— Думаю, надо установить крайний срок. Ещё две недели — и хватит.

— Вполне, — согласился Майлз.

— Мама считает, этот субъект, Прайс, тоже на что-то надеется. Ты спросил у Сэм, ей хоть что-нибудь о нём известно?

— Нет, — коротко ответил Майлз.

Едва умещаясь на скрипучем стуле, Говард почесал складку под животом.

— Как у вас с Сэм, ничего не случилось?

Майлза всегда восхищала отцовская проницательность.

— Да как тебе сказать…

Матери он бы ни за что не признался, чтобы не подливать масла в огонь незримой войны между Ширли и Самантой, в которой он оказался и заложником, и трофеем.

— Она не хочет, чтобы я баллотировался, — пояснил Майлз, и Говард вздёрнул брови; когда он жевал, у него тряслись щёки. — Не знаю, какая муха её укусила. Опять на Пэгфорд бочку катит.

Говард проглотил пищу и помолчал. Вытер бумажной салфеткой губы. Рыгнул.

— Как только ты пройдёшь в совет, она тут же одумается. Престиж-то какой. Для жены советника открываются новые перспективы. Будет ходить на приёмы в Суитлав-Хаус. Это ведь её стихия. — Он сделал глоток пива и опять почесал живот.

— Даже не представляю, как он выглядит, этот Прайс, — Майлз вернулся к главной теме, — но, сдаётся мне, Лекси училась в подготовительном классе с его сыном.

— Он уроженец Филдса, а это важно, — заметил Говард. — Уроженец Филдса — это нам только на руку. Голоса профилдсовцев разделятся между ним и Уоллом.

— Что ж, — согласился Майлз. — Резонно.

Сам бы он не додумался. Его восхищало, как у отца работает голова.

— Мама уже позвонила его жене, чтобы та скачала для мужа форму заявки. Попрошу-ка я маму вечерком опять ей позвонить и сказать, что осталось всего две недели, — пускай поторопит своего благоверного.

— Значит, кандидатов пока трое? — уточнил Майлз. — Включая Колина Уолла.

— О других не слышал. Возможно, ещё кто-нибудь прорежется, когда на сайте появятся детали. Но я не сомневаюсь в наших шансах. Не сомневаюсь. Тут, кстати, Обри звонил, — добавил Говард. Называя Обри Фоли запросто, по имени, он придавал разговору особую значительность. — Естественно, обеими руками за тебя. Сегодня к вечеру приедет. Он сейчас в городе.

Для жителей Пэгфорда «в городе» обычно значило «в Ярвиле», но Говард и Ширли, вслед за Обри Фоли, подразумевали «в Лондоне».

— Предлагает нам всем встретиться, пообщаться. Скорее всего, завтра. Возможно, даже у них в доме. Сэм будет довольна.

Майлз только что откусил изрядный кусок бездрожжевого хлеба с печёночным паштетом, но выразил своё согласие энергичным кивком. Приятно было слышать, что Обри «обеими руками» за него. Саманта могла сколько угодно твердить, что его родители прогибаются перед четой Фоли, но от Майлза не укрылось, что в тех редких случаях, когда Саманта сталкивалась лицом к лицу с Обри или Джулией, у неё даже менялся выговор, а манера поведения становилась заметно более скромной.

— И ещё кое-что, — сказал Говард, в который раз почёсывая живот. — Сегодня утром пришёл мейл из «Ярвил энд дистрикт». Просят меня, как главу местного самоуправления, высказаться на предмет Филдса.

— Ты шутишь? Мне казалось, Фейрбразер поставил в этом деле точку…

— Небось, икается ему, — с глубоким удовлетворением произнёс Говард. — Его статью, конечно, напечатают, но в следующем номере покажут, что есть и другая точка зрения. Другой взгляд. Я на тебя рассчитываю. Вы, адвокаты, мастера красиво излагать.

— Нет проблем, — откликнулся Майлз. — Можно сосредоточиться на той наркотской клинике. Этого будет достаточно.

— Да… мысль неплохая… прямо-таки отличная.

Набив полный рот, он от восторга поперхнулся; Майлз постукал отца по спине, чтобы тот откашлялся. Промокнув слезящиеся глаза салфеткой, Говард с трудом отдышался и сказал:

— Обри, со своей стороны, обещает урезать им финансирование из областных фондов, а я выскажусь в том смысле, что договор аренды пора аннулировать. Об этом не вредно заявить в прессе. Сколько сил и средств вбухано в эту чёртову клинику, а где, спрашивается, результат? У меня все цифры есть. — Говард звучно рыгнул. — Прошу прощения.

III

Гэвин готовил для Кей домашний ужин, хотя считал, что это не королевское дело: открывал консервные банки, давил чеснок.

После ссоры полагается говорить какие-то слова, чтобы закрепить перемирие; таковы правила игры, они всем известны. После похорон Барри он прямо из машины позвонил Кей, сказал, что ему без неё очень плохо, что день прошёл ужасно и что все свои надежды он возлагает на вечернее свидание. Эти смиренные признания были той ценой — не больше и не меньше, — которую он готов был заплатить за необременительную встречу.

Но Кей, похоже, восприняла их как авансовую выплату по новому договору. Ты без меня скучал. Ты нуждался во мне, когда тебе было плохо. Ты жалеешь, что мы не пошли вместе, как пара. Что ж, давай не будем повторять эту ошибку. После того случая она проявляла некоторое самодовольство, бодрость, новые ожидания.

Он готовил спагетти болоньезе; специально не стал покупать десерт и накрывать на стол заранее; пусть видит, что он не собирается лезть из кожи вон. Но Кей, похоже, этого не заметила и даже восприняла его непринуждённое отношение как комплимент. Сидя за небольшим кухонным столом, она слушала стук дождя по верхнему окну и болтала, обшаривая глазами технику и хозяйственные приспособления. Здесь она бывала нечасто.

— Этот жёлтый цвет, наверное, Лиза выбрала, да?

Опять она за своё: нарушала табу, как будто они перешли на новую ступень близости. Гэвин избегал разговоров о Лизе; нарочно она, что ли? Посыпая выложенный на сковороду фарш специями, он сказал:

— Нет, так было у предыдущего владельца. Я не перекрашивал.

— Угу. — Она потягивала вино. — На самом деле неплохо. Только немного безлико.

Гэвина это задело: с его точки зрения, в плане интерьера «Кузница» не шла ни в какое сравнение с домом номер десять по Хоуп-стрит. Не поворачиваясь лицом к Кей, он смотрел, как в кастрюле булькают спагетти.

— Ой, что я тебе расскажу, — вспомнила Кей. — Видела сегодня Саманту Моллисон.

Гэвин резко развернулся: откуда Кей могла знать, как выглядит Саманта Моллисон?

— На площади, возле кулинарии; я как раз вот за этим шла. — Кей постукала ногтем по винной бутылке. — Она спросила, не я ли «девушка Гэвина».

Кей произнесла это насмешливо, но на самом деле такая формулировка её приободрила; она сделала для себя приятный вывод, что именно так говорил о ней Гэвин своим друзьям.

— И что ты ей сказала?

— Что я сказала… сказала «да».

У неё вытянулось лицо. Гэвин невольно выплеснул свою агрессивность. Он бы дорого дал, чтобы пути Кей и Саманты никогда не пересекались.

— Короче, — продолжила Кей с некоторой обидой, — она пригласила нас в пятницу на ужин. Ровно через неделю.

— Вот чёрт, — рассерженно бросил Гэвин.

Приподнятое настроение Кей почти сошло на нет.

— А в чём проблема?

— Ни в чём. Просто… ни в чём. — Он помешал спагетти. — Если честно, мне Майлз и так надоел, в конторе.

Этого он и опасался: что она без мыла пролезет в его жизнь, что они будут восприниматься как «Гэвин и Кей», вращаться в одном и том же кругу, а потом от неё будет не отделаться. Как же он это допустил? Почему не помешал её переезду? Досада на себя легко переросла в злость на неё. Неужели не ясно, что она ему до лампочки? Неужели нельзя убраться без скандала, пока он её не послал? Он слил воду и тихо ругнулся, обрызгавшись кипятком.

— Тогда позвони Майлзу с Самантой и откажись, — проговорила Кей.

В её голосе появилась жёсткость. Гэвин, по своей глубоко укоренившейся привычке, решил погасить назревающий конфликт, а дальше положиться на судьбу.

— Да нет, — сказал он, промокая забрызганную рубашку чайным полотенцем. — Давай сходим. Всё нормально. Давай сходим.

В нескрываемой тоске он напомнил себе установить точку отсчёта, на которую потом можно будет ссылаться. Ты же знала, что я не хотел идти. Нет, мне не понравилось. Нет, с меня хватит. Несколько минут они ели в молчании. Гэвин опасался, что конфликт вспыхнет сызнова и Кей опять начнёт выяснять отношения. Он стал соображать, о чём бы завести разговор, и начал рассказывать ей про Мэри Фейрбразер и страховую компанию.

— Это такие сволочи, — говорил он. — У него была всесторонняя страховка, так теперь их юристы ищут лазейки, чтобы не платить. Пытаются доказать, что он скрыл от них существенные факты.

— Какие?

— Ну, что у него дядя умер от аневризмы. Мэри клянётся, что Барри заявил об этом агенту, когда подписывал полис, но никаких следов не осталось. Якобы агент не понял, что это наследственное. А если вдуматься, Барри ведь и сам…

У Гэвина сорвался голос. Вспыхнув от стыда и ужаса, он склонился над тарелкой. В горле комом застряла скорбь — и ни туда ни сюда. Кей отодвинула стул; Гэвин понадеялся, что ей надо в туалет, но тут же почувствовал, как она обняла его за плечи и прижала к себе. Не подумав, он тоже обхватил её одной рукой.

Как хорошо, когда тебя обнимают. Ну почему отношения нельзя ограничить простыми, бессловесными утешительными жестами? Зачем только человечество научилось языку?

У него потекло из носа — прямо ей на спину.

— Извини, — поспешно сказал он и вытер её майку салфеткой.

Кей пододвинула стул поближе к Гэвину и положила руку ему на локоть. Так она нравилась ему гораздо больше: молчаливая, мягкая, заботливая.

— До сих пор не могу… хороший был мужик, — сказал он. — Барри. Хороший был мужик.

— Да, все так говорят, — подтвердила Кей.

Она не удостоилась чести быть представленной знаменитому Барри Фейрбразеру, но сейчас её заинтриговали и непривычная эмоциональность Гэвина, и фигура человека, который был тому причиной.

— Весёлый был? — спросила Кей, легко вообразив, что Гэвин мог потянуться к шутнику, к горластому заводиле, к собутыльнику.

— Наверное. Да нет, не слишком. Обычный. Посмеяться любил, но такой был… такой отличный мужик. Он любил людей, понимаешь?

Кей выжидала, но Гэвин не стал распространяться о положительных качествах Барри.

— А дети… а Мэри… бедная Мэри… Господи, тебе не понять.

Кей молча гладила его по руке, но её сочувствия поубавилось. Не понять, про себя переспросила она, каково быть одной? Не понять, каково тащить на себе семью? Кто бы пожалел её, Кей?

— Они были по-настоящему счастливы, — продолжил Гэвин надтреснутым голосом. — Она совсем расклеилась.

Кей не переставая гладила его по руке, а сама думала, что ни при каких условиях не смогла бы позволить себе расклеиться.

— Я в порядке. — Гэвин высморкался и снова взялся за вилку.

Едва заметно поёжившись, он дал ей понять, что гладить его больше не обязательно.

IV

Саманта пригласила Кей из мстительности, смешанной со скукой. Она решилась на это в пику Майлзу, который вечно строил какие-то планы, не спрашивая её мнения, но требуя содействия; будет знать, каково это, когда у тебя за спиной без спроса устраиваются какие-то дела. А потом она ещё перебежит ему дорогу и первой опишет эту встречу двум старым сплетницам, Морин и Ширли, которые так увлечённо перемывают косточки Гэвину, а сами ничего толком не знают о его романе с дамочкой из Лондона. А кроме всего прочего, на этом званом ужине она лишний раз подденет Гэвина за его трусость и нерешительность в личной жизни; можно будет либо завести в присутствии Кей разговор о свадьбах, либо прямо сказать: наконец-то Гэвин остепенился.

Однако намерение вогнать в краску других не доставило Саманте обычного удовольствия. Когда она в субботу утром поставила в известность Майлза, он откликнулся с подозрительным воодушевлением:

— Да, отлично, мы сто лет не приглашали Гэвина. Ты молодчина, что познакомилась с Кей.

— В каком смысле?

— Ну, вы ведь с Лизой в подругах были, разве нет?

— Майлз, я Лизу на дух не переносила.

— А, ну ладно… Может, с этой подружишься!

Испепелив его взглядом, она всё же не поняла, откуда такое благодушие. Лекси и Либби, приехавшие домой на выходные, не выходили на улицу из-за дождя и сейчас сидели в гостиной, поставив какой-то музыкальный DVD; гитарный стон сотрясал кухню, где стоя беседовали их родители.

— Послушай, — начал Майлз, жестикулируя мобильником, — Обри хочет со мной побеседовать насчёт совета. Я только что звонил папе: сегодня Фоли приглашают нас всех на ужин к себе в Суитлав…

— Нет, спасибо, — перебила его Саманта.

В необъяснимой ярости она развернулась и вышла.

Целый день они приглушённо спорили, переходя из комнаты в комнату, чтобы не отравлять дочкам выходные. Саманта отказывалась менять своё решение и даже не желала объясниться. Майлз, опасаясь не сдержаться, то искал примирения, то обливал её холодом.

— Подумай, как это будет выглядеть, если ты не придёшь, — сказал он без десяти восемь, стоя в дверях, уже при галстуке.

— А при чём тут я? — спросила Саманта. — Это же ты баллотируешься в совет.

Ей было приятно, что муж дёргается. Она знала, что он боится опоздать и всё ещё рассчитывает её уломать.

— Ты прекрасно знаешь: они ждут нас обоих.

— Неужели? Не помню, чтобы меня кто-нибудь приглашал.

— Брось, пожалуйста, это подразумевается само собой… они рассчитывали…

— Ну и дураки. Я же ясно сказала: мне там ловить нечего. А ты поторапливайся. Не заставляй мамочку с папочкой ждать.

Он ушёл. Саманта послушала, как машина задним ходом выехала из подъездной аллеи, а потом сходила на кухню и вернулась в гостиную с бутылкой вина и бокалом. Она воображала, как Говард, Ширли и Майлз ужинают в Суитлав-Хаусе. У Ширли это будет первый оргазм за долгие годы.

Но мыслями она невольно возвращалась к тому, что на прошлой неделе услышала от своего бухгалтера. Прибыли значительно снизились, как ни хорохорилась она перед Майлзом. Бухгалтер даже предложил закрыть бутик и организовать интернет-магазин. Это было бы равносильно поражению, признавать которое Саманта не собиралась. Во-первых, Ширли бы только порадовалась: она с самого начала была против. Ты, конечно, извини, Сэм, но это не в моём вкусе… слегка выходит за рамки… Но Саманте нравился этот маленький красно-чёрный бутик в Ярвиле; нравилось каждый день уезжать из Пэгфорда, болтать с покупательницами, сплетничать с продавщицей Карли. Этот бутик она холила и лелеяла уже четырнадцать лет, без него её мир ужмётся до размеров Пэгфорда.

(Пэгфорд, Пэгфорд, будь он трижды проклят. Саманта не думала, что застрянет в этой дыре. Когда-то они с Майлзом задумывали совершить кругосветное путешествие, а потом уже приступить к работе. Наметили маршрут, получили визы. Саманта в мечтах видела, как они, взявшись за руки, гуляют босиком по белым пляжам Австралии. И вдруг обнаружила, что залетела.

Через неделю после окончания университета, получив результаты теста на беременность, она приехала к Майлзу в «Эмблсайд». Через восемь дней они должны были отбыть в Сингапур.

Саманта не стала заводить разговор в доме его родителей: боялась, что они подслушают. Какую бы дверь ни открыла Саманта, за ней непременно оказывалась Ширли.

Поэтому она выжидала, пока они с Майлзом не оказались за неосвещённым угловым столиком в пабе «Чёрная пушка». До сих пор Саманта не могла забыть, как Майлз, стиснув челюсти, постарел на глазах и ненадолго застыл. А потом выговорил:

— Ладно. Тогда поженимся.

Он признался, что уже купил кольцо, но собирался сделать ей предложение в каком-нибудь романтическом месте — к примеру, на вершине Айерс-Рок[12]. По возвращении в родительский коттедж он и вправду раскопал у себя в рюкзаке приготовленную для поездки коробочку. В ней лежало кольцо с бриллиантом, купленное в ювелирном магазине Ярвила; деньги на покупку Майлз взял из бабушкиного наследства. Присев на краешек его кровати, Саманта долго плакала. Через три месяца вместо положенных шести они поженились.)

Наедине с винной бутылкой Саманта устроилась перед телевизором. В плеере ещё оставался DVD, который крутили Лекси и Либби: поющая четвёрка парней в облегающих футболках, лет двадцати, не старше. Она нажала на воспроизведение. Мальчики допели свою песню, а затем последовала врезка их интервью. Потягивая вино, Саманта смотрела, как музыканты пикировались друг с другом, а потом всерьёз начали объясняться в любви своим фанаткам. Она ещё подумала, что в них с первого взгляда, даже не включая звук, легко признать американцев. Зубы — просто сказка.

Становилось поздно; она нажала на паузу, поднялась наверх и распорядилась, чтобы девочки оставили в покое плейстейшн и ложились спать, а сама спустилась в гостиную, где ещё оставалось четверть бутылки вина. Включать торшер она не стала. Просто нажала «воспр.» и отхлебнула вина. Когда DVD доиграл до конца, она вернулась к началу и досмотрела пропущенные части.

Один из этих ребят выглядел ощутимо более зрелым в сравнении с тремя другими. Плечи широкие; накачанные бицепсы; шея крепкая, сильная; квадратный подбородок. Саманта наблюдала, как раскачивается его тело, как отрешённо и неулыбчиво смотрит в камеру его эффектное рубленое лицо с чёрным разлётом бровей.

Мысли перешли к супружескому сексу. В последний раз близость у них случилась три недели назад. Все телодвижения Майлза были предсказуемы, как масонское рукопожатие. Муж любил приговаривать: «От добра добра не ищут».

Вылив в бокал последние капли, Саманта представила, как занимается любовью с этим пареньком. Нынче груди её более выигрышно смотрелись в лифчике, а без него, да ещё в лежачем положении, растекались во все стороны; от этого она чувствовала себя квашнёй. Поэтому сейчас Саманта вообразила себя прижатой к стене, со вздёрнутой вверх коленкой, в задранной до пояса юбке, а этот крепкий загорелый паренёк в спущенных до коленей джинсах совершал мощные толчки: туда-обратно, туда-обратно…

Внизу живота что-то дрогнуло, и это было почти как счастье. Саманта услышала шорох шин; темноту гостиной прорезал свет фар за окном.

Повозившись с пультом дольше обычного, она включила новости, затолкала пустую бутылку под диван и взялась за ножку полупустого бокала как за опору. Открылась и закрылась входная дверь. За спиной у Саманты в комнату вошёл Майлз.

— Что в темноте сидишь?

Он включил торшер, и Саманта повернула голову. Он был при параде, в точности как перед уходом, только на плечах пиджака блестели дождевые капли.

— Как прошёл приём?

— Прекрасно, — ответил он. — Тебя вспоминали. Обри с Джулией расстроились, что ты не смогла прийти.

— О, не сомневаюсь. А твоя матушка, наверно, плакала от горя.

Майлз опустился в кресло, под прямым углом к ней.

Саманта откинула назад волосы, которые так и лезли в глаза.

— Что происходит, Сэм?

— Если ты не понимаешь, Майлз…

Она и сама не понимала; точнее, не знала, как спрессовать растущее ощущение несправедливости судьбы в связное обвинение.

— Ума не приложу, как моё решение баллотироваться в совет…

— Я тебя умоляю, Майлз! — вскричала она и слегка ужаснулась громкости собственного голоса.

— Объясни, пожалуйста, какая тебе разница?

Саманта в гневе уставилась на него, пытаясь сформулировать хоть что-нибудь доступное его педантичному юридическому мозгу, который она уподобляла пинцету, способному лишь выдернуть неудачное слово, но не охватить общую картину. Как объяснить, чтобы до него дошло? Как сказать, что у неё и без того поперёк горла стоят бесконечные разговоры Говарда и Ширли про местное самоуправление? Что он и так порядочный зануда и уже достал её своими байками про старые добрые времена в регби-клубе и про успехи на работе, а теперь и вовсе доконает разглагольствованиями насчёт Филдса?

— Знаешь, у меня было ощущение, — проговорила она, — что у нас с тобой другие планы.

— А именно? — не понял Майлз. — Ты о чём?

— Мы с тобой собирались, — тщательно артикулировала Саманта поверх дрожащего бокала, — как только девочки окончат школу, отправиться в путешествие. Вспомни, мы дали друг другу слово.

Безотчётная злость и обида, не отпускавшие её с той минуты, когда Майлз объявил о своём решении баллотироваться в совет, никак не ассоциировались у неё с упущенной возможностью кругосветного путешествия, но сейчас ей вдруг показалось, что в этом и кроется корень всех зол; во всяком случае, такое объяснение почти точно выражало её протест и неудовлетворённость.

Майлз окончательно растерялся:

— О чём ты говоришь?

— Когда я забеременела Лекси, — на повышенных тонах продолжала Саманта, — мы не смогли поехать в кругосветку, и твоя мать, чтоб ей повылазило, заставила нас пожениться, не выждав положенное время, а твой отец, ты сам говорил, запихнул тебя в «Эдвард Коллинз», и мы договорились, что совершим это путешествие, когда дети подрастут, — уедем вдвоём и наверстаем упущенное.

Майлз медленно покачал головой.

— Это что-то новое, — сказал он. — С чего ты взяла?

— Мы с тобой сидели в «Чёрной пушке», Майлз. Я сказала тебе, что забеременела, а ты — вспомни, ради всего святого, — пообещал, ты сам пообещал…

— Ты хочешь поехать в отпуск? — уточнил Майлз. — Правильно? Тебе нужен отдых?

— Нет, Майлз, какой, к чёрту, отдых, мне нужно… как же ты мог забыть? Мы договорились, что дождёмся, пока дети вырастут, а потом уедем на целый год!

— Ну хорошо. — Не иначе как он занервничал и решил от неё отмахнуться. — Хорошо. Когда Либби стукнет восемнадцать, то есть через четыре года, мы к этому вернёмся. Но всё равно не понимаю, при чём тут выборы.

— Мало того что мне придётся до второго пришествия выслушивать твой трендёж с родителями насчёт Филдса…

— До второго пришествия? — ухмыльнулся Майлз. — Это сколько же конкретно?

— Отвяжись! — взвизгнула она. — Умник нашёлся. Оставь эти хохмы для своей мамочки.

— Честно говоря, я так и не понял, в чём проблема…

— Проблема в том, — закричала Саманта, — что это вопрос нашего будущего, Майлз! Нашего с тобой будущего. И я не собираюсь откладывать этот разговор ещё на четыре года. Я хочу всё выяснить сейчас!

— Закусывать надо, — сказал Майлз, поднимаясь с кресла. — И пить меньше.

— Да пошёл ты в жопу!

— Если ты скатилась до оскорблений, то извини…

Развернувшись, он исчез. Саманта едва не запустила бокал ему вслед.

Совет по местному самоуправлению: если он сейчас пробьётся, потом его не сдвинешь с места; для него это шанс войти в ряды избранных и уподобиться Говарду. Теперь для него на первом месте будет его родной городишко, и он из кожи вон вылезет, чтобы обеспечить для Пэгфорда такое будущее, какое не снилось юной невесте, рыдавшей на краешке его кровати.

Когда у них в последний раз был разговор о кругосветном путешествии? Она уже не помнила. Наверное, давным-давно, однако сегодня Саманта решила, что ни на день не расставалась с этой мечтой. Да. Она всегда ждала, что они вот-вот соберут чемоданы и уедут туда, где солнце и свобода, за полмира от Пэгфорда, от Ширли, от кулинарии «Моллисон энд Лоу», от дождей, от ограниченности и монотонности. Допустим, она не тосковала именно по Сингапуру и Австралии, где белые пески, но уж лучше перенестись туда, невзирая на раздавшиеся бёдра и целлюлит, чем прозябать в Пэгфорде и смотреть, как Майлз медленно, но верно превращается в Говарда.

Откинувшись на спинку дивана, Саманта нащупала пульт и вернулась к тому же DVD. Музыканты, на этот раз в чёрно-белом изображении, шагали по длинному безлюдному пляжу и пели. Рубашка плечистого паренька развевалась на ветру. От пупка в джинсы уходила изумительная дорожка волос.

V

Элисон Дженкинс из газеты «Ярвил энд дистрикт» наконец-то выяснила, к какой именно семье из рода Уидонов принадлежала Кристал. Сделать это оказалось непросто: в списках избирателей никто по этому адресу не значился, и городского телефона там не было. В воскресенье Элисон лично приехала на Фоули-роуд, но Кристал не застала, а Терри, подозрительно и враждебно настроенная, отказалась сообщить, когда та появится и вообще проживает ли в этом доме.

Кристал появилась через двадцать минут после того, как журналистка на своей машине убралась восвояси, и они с матерью опять сцепились.

— Чё ты не сказала ей обождать? Она хотела взять у меня интервью — про Поля и всё такое.

— У тебя? Ври больше. На кой ты ей сдалась?

Конфликт разгорался, и Кристал опять ушла — отправилась к Никки, сунув в карман спортивных штанов мобильник Терри. Она частенько так делала; мать с пеной у рта требовала его обратно, а Кристал притворялась, что понятия не имеет, где его искать. В глубине души Кристал надеялась, что журналистка как-то узнала этот номер и вскоре позвонит.

С Никки и Лианной она встретилась в людном, шумном кафе торгового центра и как раз начала им рассказывать про эту журналистку, как вдруг раздался звонок.

— Кто-кто? Журналистка, типа?

— …кто… Тер…

— Это Кристал. Слышно меня?

— …твоей… не та… другая сестра…

— Кто-кто? — прокричала Кристал.

Заткнув пальцем свободное ухо, она протискивалась туда, где потише.

— Даниэлла, — проговорил чистый и отчётливый женский голос. — Матери твоей сестра.

— А-а-а, — разочарованно протянула Кристал.

«Сучка понтовитая», — каждый раз повторяла Терри при упоминании её имени. Кристал не была уверена, встречалась ли когда-нибудь с ней.

— Я насчёт прабабки.

— Кого-о-о?

— Насчёт бабули твоей, — с раздражением бросила Даниэлла.

Кристал остановилась на балконе, выходившем во двор торгового центра; приём здесь был намного лучше.

— Чё случилось? — спросила Кристал.

У неё словно перевернулось нутро, как бывало в детстве, когда она раскачивалась на перекладине вроде той, на которую опиралась сейчас. В тридцати футах внизу кишели покупатели с пластиковыми пакетами, тележками и упирающимися детьми.

— Да в Юго-Западной она. Уж неделю как. Её удар хватил.

— Неделю? — переспросила Кристал. — Чё ж нам-то не сказали?

— У неё, это, язык плохо ворочается, но тебя два раза по имени звала.

— Меня? — опять переспросила Кристал, крепко сжимая мобильный.

— Ну да. Вроде как хочет тебя видеть. Похоже, дело плохо. Говорят, уже не поднимется.

— В какой она палате? — У Кристал включился ум.

— В двенадцатой. Отделение интенсивной терапии. Посещение с двенадцати до четырёх и с шести до восьми. Всё поняла?

— А там…

— Некогда мне. Я только сообщить хотела — вдруг ты соберёшься её проведать. Всё, пока.

Связь прервалась. Кристал опустила мобильный и, глядя на экран, стала нажимать большим пальцем на кнопку, пока не увидела «номер заблокирован». Тётка внесла её в чёрный список.

Кристал вернулась к Никки и Лианне. Они сразу поняли, что у неё неприятности.

— Тебе нужно её навестить. — Никки проверила время на своём мобильном. — Часа в два там будешь. Дуй на автобус.

— Угу, — рассеянно сказала Кристал.

Сначала она хотела забежать за матерью, взять с собой и её, и Робби, но в прошлом году мать с бабулей Кэт жутко расплевались и с тех пор не разговаривали. Кристал подумала, что мать придётся долго уламывать, да и бабушка, скорее всего, не слишком ей обрадуется.

Похоже, дело плохо. Говорят, уже не поднимется.

— У тебя на билет-то хватит? — Они втроём спешили к автобусной остановке, и Лианна стала на ходу шарить в карманах.

— Угу. — Кристал проверила. — До больнички скоко стоит — один фунт, не больше?

В ожидании двадцать седьмого автобуса они успели выкурить одну сигарету на троих. Никки и Лианна стали махать ей на прощанье, как будто она отправлялась отдыхать. В последний момент Кристал сдрейфила и чуть не крикнула: «Айда со мной!», но автобус уже отъехал от тротуара; Никки с Лианной отвернулись и стали трепаться.

Сиденье было обтянуто потёртой, жёсткой, вонючей обивкой. Автобус продребезжал мимо полицейского участка и, свернув направо, оказался на оживлённой улице, где располагались все шикарные магазины. В животе у Кристал шевелился зародыш страха. Конечно, бабуля Кэт состарилась и одряхлела, но Кристал смутно надеялась, что она оправится, вернётся к своим лучшим временам, которые, кстати, были долгими, что волосы у неё опять почернеют, спина распрямится, а память сделается такой же острой, как язык. У Кристал даже в мыслях не было, что бабуля, твёрдая как кремень, может умереть. Если Кристал и замечала у неё признаки старости, то лишь впалую грудь да ещё бесчисленные морщины на лице, но выглядели они как почётные шрамы, полученные в победной битве за выживание. У Кристал никто из близких не умирал от старости.

(Из окружения матери смерть забирала молодых: тех, чьи тела и лица не успели сморщиться и усохнуть. Тот мертвец, которого Кристал в возрасте шести лет нашла в ванне, был видным парнем, белым и ладным, как памятник, — во всяком случае, так ей запомнилось. Но воспоминания иногда путались. Трудно было разобраться, чему можно верить, а чему нет. Многие вещи, услышанные ею в детстве, взрослые потом отрицали. Она могла бы поклясться, что Терри ей тогда сказала: «Это папка твой был». Но потом, много позже, мать стала отпираться: «Не дури. Папа твой не умер, он в Бристоль уехал, понятно?» И ей пришлось волей-неволей смириться с тем, что это был Хахаль — так все называли человека, про которого говорили, что он ей отец.

А где-то на заднем плане всегда маячила бабуля. Кристал только потому и не отдали в приёмную семью, что в Пэгфорде у неё была бабуля Кэт, надёжная, хотя и неласковая палочка-выручалочка. Бранясь и кипя от злости, она смешивала с грязью и Терри, и комиссию из органов опеки, а потом забирала правнучку, такую же злюку, к себе домой.

Кристал не смогла бы ответить, хорошо ей жилось в том домишке на Хоуп-стрит или плохо. Там было тесно, грязновато и воняло хлоркой. Но зато там она была в безопасности, в полной безопасности. Бабуля Кэт пускала на порог только проверенных лиц. А на краю ванны стояла склянка с пенными кубиками, такая древность.)

А вдруг в больничке у бабулиной кровати окажутся незнакомые люди? Половину своей родни Кристал в глаза не видела и страшилась чужаков, связанных с ней кровными узами. У Терри были сводные сёстры — плоды любвеобильности её отца, которых даже Терри никогда не видела, однако баба Кэт старалась не бросать ни одну, упрямо поддерживая большое и недружное потомство, которое наплодили её сыновья.

Когда Кристал бывала у бабули, к той в дом приходили какие-то незнакомые родственники. Они, как считала Кристал, смотрели на неё искоса и что-то нашёптывали прабабке; Кристал делала вид, будто ничего не замечает, а сама не могла дождаться их ухода, чтобы бабуля Кэт опять безраздельно принадлежала ей. Особенно противно ей было думать, что в бабулиной жизни есть ещё какие-то дети.

(«А это кто?» — спрашивала Кристал, когда ей было девять лет, ревниво тыча пальцем в стоявшую на комоде у прабабки обрамлённую фотографию двух мальчиков в форме средней школы «Пакстон».

«Правнуки мои, — отвечала бабуля Кэт. — Это Дэн, а это Рикки. Они тебе троюродные братья».

Кристал не хотела никаких троюродных, тем более если они стояли у бабы Кэт на комоде.

«А это?» — допытывалась она, указывая на девочку с золотистыми локонами.

«Это Майкла моего доченька, Рианнон зовут, тут ей пять годиков. Красивая была, видишь? А потом взяла да за чернявого замуж выскочила», — объясняла бабуля Кэт.

Фотографии Робби у прабабки никогда не было.)

Ты хоть знаешь, кто отец? Вот потаскуха! Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло; сама разбирайся, как хочешь.

Автобус тащился через весь город, мимо прохожих с воскресными покупками. Когда Кристал была маленькая, Терри чуть ли не каждую неделю возила её по выходным в центр Ярвила и по мере надобности силком запихивала в детскую коляску, из которой дочка давно выросла: в коляске удобно было заныкать краденое — под детскими ножками или среди пакетов, сложенных в сетке под сиденьем. От случая к случаю Терри брала с собой подельницу, Черил, единственную из сестёр, с кем она поддерживала отношения; Черил была замужем за Шейном Талли. Жила она в Полях, в четырёх улицах от Терри; когда сёстры ругались, а случалось это нередко, воздух раскалялся докрасна. После этого Кристал переставала понимать, не западло ли ей разговаривать с отпрысками семьи Талли, но в последнее время плюнула и спокойно трепалась с Дейном при каждой встрече. Однажды, в четырнадцать лет, распив бутылку сидра, они перепихнулись. Но об этом оба помалкивали. Кристал подозревала, что с двоюродным братом не положено. Никки что-то такое говорила: вроде бы нельзя.

Автобус остановился напротив главного входа в Юго-Западную больницу, ярдах в двадцати от огромного прямоугольного здания из бетона и стекла. Перед входом зеленели аккуратные островки травы и молодые саженцы; с ними соседствовал целый лес указателей.

Выйдя на остановке вместе с двумя старушками, Кристал сунула руки в карманы спортивных штанов и огляделась. Она успела забыть, какое отделение назвала ей Даниэлла; помнила только номер палаты: двенадцать. С небрежным видом, как бы случайно, Кристал подошла к ближайшему столбику и прищурилась: тарабарщина какая-то, строчка на строчке, слова такие, что язык сломаешь, и стрелки — налево, направо, наискось. Читала Кристал еле-еле; печатные знаки в большом количестве вызывали у неё смятение и враждебность. Исподтишка разглядев стрелки, она поняла, что на них вообще нет ни одной цифры, и двинулась следом за старушками-попутчицами к двойным стеклянным дверям.

В вестибюле толпились люди; здесь вообще невозможно было сориентироваться. Она увидела оживлённый магазинчик за стеклянной перегородкой; ряды пластмассовых стульев, сплошь занятых, как ей показалось, людьми, жующими сэндвичи; в углу — кафе без единого свободного места, а в середине — вроде как шестигранный прилавок, где перед мониторами сидели женщины, отвечавшие на вопросы посетителей. К ним и направилась Кристал, не вынимая руки из карманов.

— Двенадцатая палата где? — хмуро спросила она.

— На третьем этаже, — в тон ей ответила женщина.

Самолюбие не позволило Кристал задать уточняющие вопросы; она отошла в сторону, увидела в дальнем конце вестибюля лифты и вошла в тот, который отправлялся наверх. Палату она искала минут пятнадцать. Почему, спрашивается, не написать на стрелках цифры вместо этих идиотских длинных слов? Когда она, поскрипывая кроссовками по линолеуму, шла вдоль нескончаемой стены салатного цвета, кто-то окликнул её по имени:

— Кристал?

Это была её тётка Черил, рослая, широкая в кости, с чёрными у корней волосами, крашенными в бананово-жёлтый цвет, одетая в джинсовую юбку и тесную белую маечку. Толстые руки от костяшек пальцев до плеч покрывала татуировка; в каждом ухе болталось множество золотых обручей, похожих на кольца для занавесок. В руке она держала банку кока-колы.

— А эта, стало быть, не соизволила? — спросила Черил, широко, как часовой, расставив голые ноги.

— Кто?

— Терри. Не пожелала прийти?

— Да она не в курсах. Я и сама токо услыхала. Мне Даниэлла позвонила.

Черил откупорила банку и начала заглатывать кока-колу; поверх жестянки за Кристал следили крошечные глазки, утонувшие в широком плоском лице; покрытая белыми крапинками кожа напоминала свиную тушёнку.

— Это я ей сказала тебе позвонить. Мать честная, старуха трое суток лежала пластом, и ни одна сволочь к ней не заглянула. Представляю, каково ей было. Чёрт-те что.

Кристал не спросила, почему сама Черил не прошла два шага до Фоули-роуд, чтобы известить Терри. Как видно, сёстры опять расплевались. Отследить их отношения не было никакой возможности.

— Где её палата? — спросила Кристал.

Черил повела её за собой, громко шлёпая по линолеуму резиновыми босоножками без задников.

— Да, — спохватилась она. — Мне тут журналистка какая-то звонила, насчёт тебя.

— Честно?

— Номер оставила.

Она и рада была бы расспросить подробнее, но они уже вошли в мертвенно-тихую палату, и Кристал вдруг испугалась. Её поразил запах.

Бабуля Кэт изменилась почти до неузнаваемости. Одну половину её лица жутко перекосило, как будто мышцы стянуло проволокой. Рот свело; один глаз вроде как ввалился. К ней пластырем крепились какие-то трубочки, а в руку была вставлена игла. Когда прабабка лежала, её изуродованная грудная клетка особенно бросалась в глаза. Одеяло вздымалось и проседало в неожиданных местах, как будто нелепая голова на цыплячьей шее торчала из бочки.

Когда Кристал присела рядом, бабуля не шевельнулась. Она смотрела в никуда. Одна щуплая рука слегка подрагивала.

— Она не разговаривает, но вчера вечером позвала тебя по имени, два раза, — мрачно сказала Черил поверх края жестяной банки.

У Кристал спёрло дыхание. Она хотела взять бабулю за руку, но боялась сделать ей больно. Стала подвигать пальцы к её ладони, но остановилась на простыне, в паре дюймов.

— Рианнон приходила, — сообщила Черил. — Джон тоже был, и Сью. Сью хочет с Анной-Мари связаться.

— А где она щас? — спросила Кристал, приободрившись.

— Где-то во Френчи, что ли. Тебе известно, что она родила?

— Да, слыхала, — ответила Кристал. — Кто у неё?

— Без понятия. — Черил отхлебнула из банки.

Кто-то в школе ей сказал: «Слышь, Кристал, твоя сестрица-то с пузом!» Её взволновало это известие. Она, значит, будет тётей, даже если никогда не увидит этого младенца. Всю свою жизнь Кристал грезила об Анне-Мари, которую забрали у матери, когда Кристал ещё не было на свете, и перенесли в другое измерение, словно сказочную фею, прекрасную и таинственную, как тот мертвец у Терри в ванне.

Бабуля Кэт шевельнула губами.

— Чего? — переспросила Кристал, склоняясь над ней в полуиспуге-полурадости.

— Хочешь чё-нибудь, баба Кэт? — громогласно спросила Черил, и на них стали оглядываться другие посетители.

Кристал слышала только хрипы и постукивания, но баба Кэт явно силилась что-то выговорить. Черил нависла над ней с другой стороны, придерживаясь рукой за металлические прутья в изголовье кровати.

— Ох… мм… — вырвалось у бабули.

— Чего? — в один голос переспросили Кристал и Черил.

Кристал уловила движение глаз — слезящихся, мутных глаз, направленных на её гладкое юное лицо с раскрытым ртом, склонившееся над прабабкой: озадаченное, выжидательное, боязливое.

— …реб-лей… — выдавил надтреснутый старческий голос.

— Бредит, — объявила Черил, обращаясь через плечо к робкой супружеской паре у соседней кровати. — Трое суток на полу пластом лежала, шутка ли дело?

Но у Кристал навернулись слёзы. Палата с высокими окнами растворилась в тенях и искусственном свете; ей привиделась тёмно-зелёная вода и яркая солнечная вспышка, разбитая всплеском вёсел на бесчисленные сверкающие осколки.

— Да, — шепнула она бабуле Кэт. — Да, я занимаюсь греблей, ба.

И соврала, потому как мистер Фейрбразер умер.

VI

— Где портрет разукрасил? Опять с велосипеда навернулся? — спросил Пупс.

— Нет, — ответил Эндрю. — Сай-Мой-Зай приложил. Я пытался объяснить этому уроду, что он всё не так понял насчёт Фейрбразера.

Они с отцом были в сарае — грузили дрова в две корзины, чтобы отнести в гостиную и поставить по обеим сторонам камина. Саймон ударил Эндрю поленом по голове, тот упал на поленницу и ободрал прыщавую щёку.

Считаешь, ты умней меня, засранец паршивый? Если кому-нибудь сболтнёшь, что говорится у нас в доме… я покамест… я с тебя шкуру заживо спущу, понял? С чего ты взял, что Фейрбразер не был в доле? И что погорел только один козёл, у кого ума не хватило отмазаться?

А после этого — то ли от гордыни, то ли всем назло, то ли от невозможности расстаться с мечтой о шальных деньгах, которую не пошатнули даже факты, Саймон выставил свою кандидатуру. Позор, за который предстояло расплачиваться его семье, стал неизбежен.

Саботаж. Это слово не шло у Эндрю из головы. Он хотел столкнуть отца вниз с тех высот, куда его занесла жадность, причём сделать это (по возможности не поплатившись за победу жизнью) таким способом, чтобы Саймон никогда не догадался, кто его утопил.

Он не рассказывал об этом ни одной живой душе, даже Пупсу. Секретов от Пупса у него, считай, не было, а отдельные умолчания касались глобальных тем, занимавших почти всё его внутреннее пространство. Одно дело — сидеть у Пупса в мансарде и торчать от видео «девушки с девушкой», найденного в Сети, и совсем другое — признаваться в своём мучительном желании заговорить с Гайей Боден. Очень просто забиться в «каббину» и обзывать отца мудаком, но невозможно описать, как холодеют руки и к горлу подступает тошнота, когда Саймон впадает в ярость.

Но вот настал час, который всё изменил. В начале была тяга к никотину и красоте. Дождь наконец-то кончился, и бледное весеннее солнце заиграло на рыбьей чешуе грязных окон школьного автобуса, который дребезжал по закоулкам Пэгфорда. Эндрю сидел сзади, откуда ему не видно было Гайю, которая устроилась рядом с Сухвиндер и осиротевшими двойняшками Фейрбразер, недавно опять приступившими к занятиям. Он тосковал по Гайе весь день и теперь предвидел совершенно пустой вечер, а в качестве утешения — только старые фотографии из «Фейсбука».

На подъезде к Хоуп-стрит Эндрю как ударило: предков всё равно нет дома, никто не заметит его отсутствия. Во внутреннем кармане лежали три сигареты, полученные от Пупса, а Гайя уже вставала с места, крепко держась за поручень над спинкой сиденья и готовясь выходить вместе с Сухвиндер Джавандой.

Почему бы и нет? Почему бы и нет?

Он тоже встал, перекинул рюкзак через плечо, дождался остановки автобуса и быстро двинулся по проходу вслед за двумя девочками.

— Увидимся дома, — бросил он на ходу удивлённому Полу.

Он спрыгнул на солнечный тротуар, и автобус, ропща, отъехал. Эндрю раскуривал сигарету, исподтишка наблюдая за Гайей и Сухвиндер поверх сложенных щитком рук. Девочки направились не к дому Гайи, а в сторону Центральной площади. Затягиваясь и слегка хмурясь на манер самого беззастенчивого из всех известных ему людей — Пупса, Эндрю последовал за ними, наслаждаясь зрелищем рассыпавшихся по спине Гайи бронзово-каштановых волос, а также её летящей юбочки, под которой покачивались бёдра.

У площади девочки замедлили шаг и свернули к зданию «Моллисон энд Лоу», выделявшемуся среди других своим внушительным фасадом: над входом красовалась сине-золотая вывеска и крепились целых четыре кашпо. Эндрю крался сзади. Девочки ненадолго задержались у витрины нового кафе, изучили приклеенный к стеклу листок и исчезли в дверях магазина деликатесов.

Эндрю сделал круг по площади, мимо «Чёрной пушки» и отеля «Георг», а потом остановился у той же витрины. В ней было вывешено рукописное объявление, предлагавшее работу в выходные.

Мучительно чувствуя свои прыщи, которых, как назло, высыпало больше обычного, он загасил сигарету, вернул в карман вполне ещё годный окурок и нырнул следом за Гайей и Сухвиндер.

Девочки стояли возле столика, где высились стопки коробок с овсяным печеньем и крекерами, и не сводили глаз с необъятного человека в охотничьей шляпе, который через прилавок беседовал с престарелым покупателем. Гайя обернулась на звон колокольчика.

— Привет. — У Эндрю пересохло в горле.

— Привет.

Ослеплённый собственной дерзостью, Эндрю подошёл поближе и задел рюкзаком вертящуюся стойку с путеводителями по Пэгфорду и экземплярами кулинарной книги «Традиционная кухня Юго-Западных графств». Торопливо остановив и выровняв стойку, он снял рюкзак с плеча.

— Ты насчёт работы? — тихонько спросила Гайя с волшебным лондонским выговором.

— Ну да, — сказал он. — А вы?

Она кивнула.

— Разместите это на страничке предложений, Эдди, — грохотал Говард. — Отправьте на сайт, а я по вашему запросу включу это в повестку заседания. В одно слово: «pagfordcouncil», дальше точка, «co», точка, «uk», косая черта, «suggestionpage». Или же пройдите по ссылке: «pagford…» — он медленно повторил, видя, что старичок трясущейся рукой записывает карандашом на бумажке, — «council»…

Говард скользнул глазами по троице подростков, терпеливо ожидающих возле солёного печенья. На них была безликая форма школы «Уинтердаун», допускавшая столько вольностей и вариаций, что едва ли могла рассматриваться как форма (то ли дело в школе Святой Анны: аккуратная клетчатая юбочка и блейзер). При всём том белая девочка — просто загляденье: алмаз тонкой огранки, особенно рядом с дурнушкой Джавандой (как её по имени, Говард не знал) и невзрачным прыщавым юнцом.

Покупатель со скрипом потащился к дверям; звякнул колокольчик.

— Вам помочь? — спросил Говард, не отводя взгляда от Гайи.

— Да. — Она сделала шаг вперёд. — Хотела спросить… Насчёт работы. — Гайя указала на листок объявления.

— Ах вот оно что, — просиял Говард. Официантка, подрядившаяся к нему на выходные, поступила некрасиво: пару дней назад плюнула на кафе и устроилась в супермаркет. — Да-да. Желаешь подработать официанткой? Оклад у нас минимальный, работа с девяти до полшестого по субботам и с двенадцати до полшестого по воскресеньям. Открываемся через две недели; если опыта нет — научим. Сколько тебе лет, прелесть моя?

Идеальный, просто идеальный вариант: свеженькая, фигуристая; он сразу представил её в облегающем чёрном платье с белым кружевным передничком. Он её научит управляться с кассой, покажет, где и что в подсобке; с такой и пошутить приятно, а если дела пойдут на лад, не грех и премию дать.

Боком выбравшись из-за прилавка и не обращая внимания на Эндрю и Сухвиндер, он взял Гайю под ручку и повёл в соседнее помещение. Столы и стулья ещё не завезли, но стойка уже была на месте, а за ней — изразцовое панно, чёрное с бежевым, изображавшее Центральную площадь в старые времена. Там гуляли дамы в кринолинах и кавалеры в цилиндрах; четырёхместная карета стояла у вполне узнаваемого здания «Моллисон энд Лоу», к которому прижималось трогательное кафе «Медный чайник». На месте военного мемориала воображение художника поместило живописный фонтан.

Эндрю и Сухвиндер, оставшись вдвоём, неловко и неприязненно переминались с ноги на ногу.

— Да? Вам помочь?

Сутулая женщина с чёрным, как вороново крыло, начёсом возникла неизвестно откуда. Эндрю и Сухвиндер пробормотали, что они ждут знакомую девочку, и тут из-под арки появились Говард и Гайя. Завидев Морин, Говард отпустил локоть Гайи, за который рассеянно держался всё то время, что рассказывал о работе официантки.

— Кажется, я нашёл нам подмогу, — сообщил он.

— Неужели? — Морин перевела хищный взгляд на Гайю. — Опыт работы есть?

Но Говард её заглушил, решив объяснить Гайе, что их кулинария — это в некотором роде лицо города, местная достопримечательность.

— Магазину тридцать пять лет, — уточнил Говард, с царственно-пренебрежительным жестом отмахнувшись от панно. — Юная леди совсем недавно переехала к нам в город, Мо, — добавил он.

— А вы тоже работу ищете? — Морин вспомнила про двух других.

Сухвиндер помотала головой; Эндрю неопределённо пожал плечами. Но Гайя, глядя на подругу, сказала:

— Давай. Ты ведь хотела спросить.

Говард пригляделся к Сухвиндер: этой, конечно, узкое платье с воздушным фартучком противопоказано, однако его быстрый и гибкий ум работал на перспективу. Комплимент её отцу… какой-никакой рычаг воздействия на мать… непрошеное одолжение… кроме эстетики, есть и другие резоны.

— Что ж, если у нас дела пойдут так, как мы рассчитываем, можно будет обеих взять, — сказал он, почёсывая свои подбородки и сверля глазами отчаянно красневшую Сухвиндер.

— Я ещё не… — начала она, но Гайя не дала ей договорить:

— Давай вместе.

Сухвиндер, совсем побагровев, чуть не плакала.

— Но я…

— Соглашайся, — шепнула Гайя.

— Я… попробую.

— В таком случае мы вам назначим испытательный срок, мисс Джаванда, — объявил Говард.

Сгорая от ужаса, Сухвиндер едва дышала. Что скажет мама?

— А вы, юноша, видимо, рассчитываете на должность подсобного рабочего? — громогласно спросил Говард, обращаясь к Эндрю.

Подсобный рабочий?

— Нам нужен человек, способный поднимать тяжести, друг мой, — уточнил Говард.

Эндрю смешался: на листке объявления он прочёл только верхнюю строчку, написанную крупным почерком.

— Разгружать товар, поднимать из подвала ящики с молочными бутылками, выносить мешки с мусором. Настоящая физическая работа. Тебе это по плечу, как ты считаешь?

— Да, — ответил Эндрю.

Только будут ли у них с Гайей совпадать часы работы? Вот что главное.

— Приходить надо будет рано. Часам к восьми. Ну, в крайнем случае к половине девятого, а дальше посмотрим. Испытательный срок — две недели.

— Да, я согласен, — сказал Эндрю.

— А зовут тебя как?

Услышав ответ, Говард вздёрнул брови:

— Твой отец — Саймон? Саймон Прайс?

— Да.

Эндрю задёргался. Как правило, отцовское имя оставалось для людей пустым звуком.

Говард назначил девочкам прийти на инструктаж в воскресенье после обеда, когда установят кассовый аппарат; он был явно не прочь ещё потрепаться с Гайей, но тут пришла покупательница, и подростки, воспользовавшись удобным случаем, выскользнули на улицу под звяканье колокольчика.

Пока Эндрю соображал, что бы такое сказать, Гайя беззаботно бросила ему «Пока» и стала удаляться вместе с Сухвиндер. Эндрю закурил новую сигарету (окурок сейчас был бы явно не к месту), что дало ему повод оставаться на месте, и стал смотреть ей вслед.

— Почему этого парня зовут Арахис? — спросила Гайя, когда они с Сухвиндер отошли на достаточное расстояние.

— У него аллергия, — объяснила Сухвиндер, которая в ужасе думала, как ей оправдаться перед матерью. Она не узнавала собственный голос. — В первом классе он чуть не умер: кто-то угостил его зефириной, в которую засунули арахис.

— А я-то думала, — сказала Гайя, — что у него член размером с арахис.

Она захохотала; Сухвиндер тоже посмеялась, хотя и через силу: шуточки ниже пояса ей изрядно надоели.

Не таясь, подружки со смехом оглянулись, и он понял, что они перемывают ему кости. Это обнадёживало: может, он и плохо разбирался в девочках, но такие вещи понимал. Ухмыляясь в прохладный воздух, он с рюкзаком на плече и сигаретой в руке направился через площадь в сторону Чёрч-роу; оттуда было сорок минут в гору до Хиллтоп-Хауса.

В сумерках живые изгороди терновника, покрытые белыми цветками, казались призрачно-бледными; кромка бальзамина поблёскивала мелкими сердцевидными листочками. Аромат цветов, сигаретный дымок, перспектива еженедельных встреч с Гайей… жизнь налаживалась; Эндрю в облаке блаженства и красоты поднимался по склону. Когда в следующий раз Саймон к нему пристанет: «Нашёл работу, Пицца-Тупица?» — он сможет ответить «да». Он нашёл не просто работу, а возможность проводить выходные рядом с Гайей Боден.

А вдобавок он теперь точно знал, как вонзить анонимный нож в отцовскую спину.

VII

Когда первый порыв злости прошёл, Саманта раскаялась, что позвала на ужин Гэвина и Кей. В пятницу она всё утро перешучивалась со своей продавщицей о предстоящем кошмаре, но, когда вышла из магазина «Идеальные чашки для пышной милашки» (это название в своё время так насмешило Говарда, что у него от хохота случился приступ астмы, а Ширли, слыша его, всякий раз морщилась), настроение испортилось окончательно. Она спешила проехать через Пэгфорд до наступления часа пик, а там забежать за продуктами и встать к плите. Утешало лишь то, что можно будет забросать Гэвина каверзными вопросами. Например, полюбопытствовать, почему они до сих пор не съехались с Кей; да, это неплохо.

По дороге домой, нагруженная пакетами от «Моллисон энд Лоу», она столкнулась с Мэри Фейрбразер, стоявшей у банкомата, встроенного в стену банка, где служил Барри.

— Мэри… добрый день. Как ты?

У Мэри, исхудавшей и бледной, под глазами пролегли серые тени. Разговор получился до странности натянутым. После той поездки в больницу они не общались, если не считать кратких неловких соболезнований на похоронах.

— Всё собиралась к вам зайти, — сказала Мэри, — вы были ко мне так добры… хотела поблагодарить Майлза…

— Не стоит, — бестактно возразила Саманта.

— Но мне бы хотелось…

— Тогда, конечно, пожалуйста, заходи…

Когда Мэри отошла, у Саманты осталось жуткое чувство, что та восприняла её приглашение буквально и заявится прямо сегодня.

Дома, бросив пакеты на пол, она принялась звонить мужу на работу, чтобы поделиться своими опасениями, но только ещё больше взбеленилась, когда Майлз вполне благосклонно принял известие о возможном приходе вдовы.

— Не вижу препятствий, — сказал он. — Мэри необходимо развеяться.

— Но я ей не сказала, что у нас будут Гэвин и Кей.

— У Мэри с Гэвом нормальные отношения, — заметил Майлз. — Причин для беспокойства нет.

Нарочно тупит, решила Саманта; не иначе как мстит за отказ идти с ним в Суитлав-Хаус. Повесив трубку, она задумалась, не позвонить ли Мэри, чтобы попросить её сегодня не приходить, но побоялась обидеть и понадеялась, что Мэри сама поймёт, насколько нежелательно её появление. Зайдя в гостиную, Саманта на полную громкость включила DVD Либби, чтобы из кухни слушать бой-бэнд, разобрала покупки и принялась готовить ужин: рагу с овощами и свой фирменный шоколадный пай «Миссисипи». Она бы охотно купила большой торт в «Моллисон энд Лоу», чтобы сэкономить время, но об этом тут же прознала бы Ширли, а она и без того не упускала случая отметить, что Саманта чересчур увлекается полуфабрикатами и готовыми блюдами.

Саманта уже наизусть знала содержание диска и за работой легко представляла себе картинку. На неделе, когда Майлз уходил в свой кабинет или беседовал по телефону с Говардом, она ставила бой-бэнд много раз. В переднике, рассеянно облизывая перемазанные в шоколаде пальцы, она пришла из кухни к телевизору при первых аккордах того трека, где мускулистый паренёк в расстёгнутой рубашке идёт по пляжу.

Она планировала принять душ, пока Майлз будет накрывать на стол, и совершенно забыла, что он сегодня задержится, так как поедет в Ярвил забирать девочек из школы на выходные. Когда до неё дошло, почему его до сих пор нет, Саманта, как нахлёстанная, заметалась по столовой, а потом нашла в холодильнике какую-то еду, чтобы Лекси и Либби могли перекусить до прихода гостей. В половине восьмого Майлз застал жену, взмыленную и злую, ещё в переднике; она даже начала выговаривать ему за идею этого ужина, хотя сама позвала гостей.

Четырнадцатилетняя Либби ворвалась в гостиную и, не поздоровавшись с матерью, извлекла диск из DVD-плеера.

— Слава богу, я уж думала — потеряла, — сказала она. — Почему телик включён? Ты это смотрела?

Временами Саманте казалось, что младшая дочь пошла в Ширли.

— Я смотрела новости, Либби. Диски крутить у меня времени нет. Иди поешь, пицца на столе. Скоро гости придут.

— Опять замороженная пицца?

— Майлз! Мне нужно переодеться. Сделаешь пюре? Майлз?

Но он уже скрылся наверху, и Саманте пришлось самой браться за толкушку, пока дочери ужинали за кухонной стойкой. Либби прислонила коробку от DVD к своему стакану с диетическим пепси, чтобы полюбоваться.

— Майки такой суперский, — проговорила она с плотоядным стоном, неприятно поразившим Саманту.

Но мускулистого парнишку звали Джейк; Саманта порадовалась, что они с дочкой запали на разных.

Шумная и самоуверенная Лекси пулемётной очередью выдавала информацию об одноклассницах; Саманта никого из них не знала и не могла уследить за их проделками, дрязгами и группировками.

— Ладно, девочки, я побежала переодеваться. Уберите за собой, когда поедите, хорошо?

Она убавила огонь под сотейником и заторопилась наверх. В спальне Майлз перед зеркалом застёгивал рубашку. В комнате пахло мылом и лосьоном.

— Всё под контролем, лапушка?

— Да, спасибо. Как я рада, что ты успел принять душ, — фыркнула Саманта.

Вытащив из шкафа свою любимую длинную юбку и топ, она захлопнула дверцу.

— Ты тоже можешь принять душ.

— Да они через десять минут придут; мне ни волосы высушить, ни накраситься. — Саманта сбросила домашние туфли; одна стукнулась о радиатор. — Когда налюбуешься, будь добр, спустись вниз и займись напитками, хорошо?

После ухода Майлза она попыталась расчесать свои густые волосы и подправить макияж. Вид был ужасающий. Полностью переодевшись, Саманта поняла, что такой бюстгальтер совершенно не подходит к облегающему топу. В результате лихорадочных поисков она вспомнила, что нужный лифчик сушится в хозяйственной комнате; не успела она выскочить на лестничную площадку, как раздался звонок в дверь. Чертыхнувшись, Саманта ринулась назад. В комнате Либби надрывался бой-бэнд.

Гэвин и Кей прибыли минута в минуту, поскольку Гэвин даже думать боялся, что скажет Саманта, если они опоздают: с неё станется предположить, что они поскандалили, а то и потеряли счёт времени, кувыркаясь в постели. Похоже, она видела одно из преимуществ брака в том, что статус замужней женщины давал ей право совать свой нос в жизнь тех, кто не состоит в браке, да ещё отпускать комментарии. А вдобавок она считала, что её грубая, вульгарная манера речи, особенно в подпитии, должна пониматься как хлёсткий юмор.

— Здрасте-здрасте-здрасте, — приговаривал Майлз, впуская Гэвина и Кей в прихожую. — Прошу, прошу. Добро пожаловать в «Каса Моллисон».

Он расцеловал Кей в обе щеки и принял у неё коробку шоколадных конфет.

— Это нам? Большое спасибо. Наконец-то мы встречаемся по всей форме. Гэв слишком долго вас прятал.

Выхватив у Гэвина принесённую бутылку вина, Майлз хлопнул его по спине; Гэвин этого терпеть не мог.

— Проходите сюда, Сэм через минуту к нам присоединится. Что будем пить?

В других обстоятельствах Кей сочла бы Майлза льстивым и фамильярным, но сегодня решила не торопиться с выводами. Если люди живут вместе, они должны вращаться и в одном, и в другом кругу, со всеми находя общий язык. Сегодняшний вечер знаменовал для неё вступление в ту сферу жизни, куда Гэвин прежде её не допускал, и она хотела показать, что вполне непринуждённо чувствует себя в большом респектабельном доме Моллисонов, а значит, Гэвину больше не нужно отрезать её от своего круга. Поэтому она улыбнулась Майлзу, попросила красного вина и похвалила просторную комнату с пёстрым дощатым полом из сосны, переизбытком подушек на диване и репродукциями в рамочках.

— Мы в этом доме уже… мм… почти четырнадцать лет живём, — сообщил Майлз, возясь со штопором. — А вы на Хоуп-стрит обосновались, да? Там есть чудные домики, ну разве что требующие ремонта.

Холодно улыбаясь, появилась Саманта. Кей, никогда не видевшая её без верхней одежды, заметила, что оранжевый топ ей узковат, а под ним во всех деталях вырисовывается кружевной бюстгальтер. Лицо было ещё более смуглым, чем клеёнчатый бюст; жирно подведённые глаза совершенно её не украшали, а побрякивающие золотые серьги и золотистые туфли на высоченных каблуках придавали ей, по мнению Кей, бордельный вид. Саманта произвела на неё впечатление заядлой тусовщицы из тех, что обожают «стрипограммы», в компании напиваются, а потом лезут ко всем мужчинам без разбора.

— Приветик, — сказала Саманта, целуя Гэвина и улыбаясь его спутнице. — Отлично: вижу, у всех налито. Я буду то же самое, что Кей, Майлз.

Она развернулась и пошла к креслу, быстро оценив гостью: грудь маленькая, бёдра массивные; специально надела чёрные брюки, чтобы скрыть задницу. Ей бы, решила Саманта, не помешали высокие каблуки — ножки-то коротковаты. Лицо довольно милое, кожа гладкая, чуть загорелая, большие глаза, сочные губы; но стрижка под мальчика и туфли на плоской подошве однозначно указывали на Высокие Принципы. Гэвин в своём репертуаре: подцепил очередную скучную, властную тётку, с которой будет мучиться.

— Ну что ж! — оживлённо завела Саманта, поднимая бокал. — За Гэвина и Кей!

Она с удовлетворением отметила жалкое подобие улыбки на лице Гэвина. Но не успела она вогнать его в краску или вытянуть из этой парочки какие-нибудь личные подробности, чтобы утереть нос Ширли и Морин, как в дверь опять позвонили.

Мэри выглядела хрупкой и угловатой, особенно рядом с Майлзом, который сопроводил её в гостиную. Футболка свисала с выпирающих ключиц.

— Ой, — растерялась она, переступив порог. — Я не знала, что у вас сегодня…

— Гэвин и Кей просто заглянули на огонёк, — чуть нервно объяснила Саманта. — Входи же, Мэри, прошу тебя… выпей что-нибудь.

— Мэри, это Кей, — представил Майлз. — Кей, это Мэри Фейрбразер.

— О… — Кей сникла; она-то надеялась, что они просто посидят вчетвером. — Добрый вечер.

Гэвин, который сразу понял, что Мэри вовсе не рассчитывала попасть на званый ужин и готова тотчас же развернуться и убежать, похлопал рядом с собой по дивану; робко улыбаясь, Мэри подсела к нему. Её приход доставил ему несказанную радость: у них появился буфер; даже Саманта должна понимать, что в присутствии недавно овдовевшей женщины сальности неуместны, а к тому же удушающая симметрия их четвёрки была нарушена.

— Как ты? — тихо спросил он. — На самом деле я собирался тебе позвонить… наметились кое-какие подвижки со страховкой.

— А что у нас есть пожевать? — обратился к жене Майлз.

Саманта, кипя от злости, вышла из комнаты. На пороге кухни ей в нос ударил запах подгоревшего мяса.

— Чёрт, чёрт, чёрт…

Она совершенно забыла про сотейник. Сухие ошмётки мяса и овощей, выжившие в этой катастрофе, прилипли к почерневшему дну. Саманта плеснула в сотейник вина и бульона, ложкой отодрала от стенок остатки рагу и стала энергично размешивать — даже взмокла. Из гостиной доносился писклявый смех Майлза. Саманта загрузила в пароварку брокколи с длинными стеблями, осушила свой бокал вина, открыла пакет кукурузных чипсов, прямоугольный контейнер хумуса и разложила содержимое в вазочки.

Когда она вернулась в комнату, Мэри с Гэвином всё так же тихо переговаривались, сидя на диване, а Майлз демонстрировал Кей вставленный в раму вид Пэгфорда с высоты птичьего полёта и читал ей лекцию по краеведению.

Саманта поставила вазочки на журнальный стол, подлила себе вина и расположилась в кресле, не проявляя интереса ни к одной, ни к другой беседе. Ужасно, что к ним заявилась Мэри; от неё так и веет унынием, как от похоронной процессии. Естественно, до ужина она не досидит.

Гэвин решил, что Мэри отпускать никак нельзя. Обсуждая с ней затяжную битву со страховой компанией, он чувствовал себя куда более непринуждённо и уверенно, чем обычно бывало в присутствии Майлза и Саманты. Никто его не подкалывал, не поучал, а Майлз ко всему прочему на время избавил его от Кей.

— …А вот здесь — правда, на фотографии не видно, — говорил Майлз, указывая пальцем на воображаемую точку в стороне от рамы, — находится Суитлав-Хаус, имение четы Фоли. Большой замок в стиле английского барокко, слуховые окна, рустованный камень… зрелище поразительное, очень рекомендую; в летнее время по воскресеньям усадьба открыта для посещения. Это столпы местного общества — семья Фоли.

«Рустованный камень? Столпы местного общества? Ну ты и жох, Майлз».

Выбравшись из кресла, Саманта вернулась в кухню. Присохшее рагу отмокло, но запах гари остался. Брокколи получилась водянистой и безвкусной; остывшее картофельное пюре обветрилось. Саманте было уже всё равно: она взяла сотейник и отнесла на круглый обеденный стол.

— Кушать подано! — крикнула она из столовой в гостиную.

— Ой, мне пора, — вскочила Мэри. — Я не хотела…

— Нет-нет-нет! — запротестовал Гэвин таким сочувственным, умоляющим тоном, какого Кей от него не ожидала. — Тебе надо подкрепиться… а дети часок подождут.

К нему присоединился Майлз, и Мэри перевела неуверенный взгляд на Саманту, которой ничего не оставалось, как поддакнуть и спешно поставить ещё один прибор.

Саманта усадила её между Гэвином и Майлзом; окажись Мэри рядом с женщиной, это бы только подчеркнуло, что она осталась без мужа. Кей и Майлз теперь обсуждали проблемы социальной службы.

— Вам не позавидуешь, — говорил Майлз, щедрой рукой накладывая Кей рагу; Саманта видела, как по белой тарелке расплывается подливка с чёрными вкраплениями. — Дьявольски тяжёлая работа.

— У нас вечная нехватка кадров, — отвечала Кей, — но сама работа порой приносит удовлетворение, особенно когда ты чувствуешь, что от тебя реально что-то зависит.

Тут ей вспомнилась семья Уидон. Вчера в клинике анализ мочи Терри дал отрицательный результат, а Робби всю неделю посещал детский садик. Она даже приободрилась, слегка уравновесив своё раздражение, вызванное преувеличенным вниманием Гэвина к Мэри; он палец о палец не ударил, чтобы облегчить Кей знакомство со своими дру зьями.

— У вас ведь есть дочка, верно, Кей?

— Да, верно: Гайя, шестнадцать лет.

— Ровесница нашей Лекси; надо их познакомить, — сказал Майлз.

— В разводе? — тактично осведомилась Саманта.

— Нет, — ответила Кей. — Мы не регистрировали брак. Это был студенческий роман, и мы расстались практически сразу после рождения дочери.

— Да, мы с Майлзом тоже едва успели университет закончить, — сказала Саманта.

Кей не поняла, какую цель преследует Саманта: возможно, хочет подчеркнуть разницу между собой, удачно вышедшей замуж за отца своих дочек, и Кей, которую бросили… впрочем, нет, кому придёт в голову, что Брендан её бросил…

— Между прочим, Гайя по субботам будет подрабатывать у вашего отца, — поделилась Кей. — В новом кафе.

Майлз пришёл в восторг. Он чрезвычайно гордился, что они с Говардом стали такой важной принадлежностью Пэгфорда. Все горожане так или иначе были с ними связаны: кто дружескими, кто коммерческими, кто рабочими узами.

Гэвин, безуспешно пытавшийся разжевать резиновый кусок мяса, приуныл. Для него было новостью, что Гайя поступила на работу к отцу Майлза. Он совершенно упустил из виду, что в лице дочери у Кей было мощное средство закрепиться в Пэгфорде. Когда девочка находилась вне поля зрения, не хлопала дверьми, не бросала на него злобные взгляды и не отпускала ядовитые колкости, он просто забывал о её существовании; она сливалась с удручающим фоном несвежих простыней, неаппетитной стряпни и незаживающих взаимных обид, на котором кое-как развивались их отношения.

— Нравится Гайе в Пэгфорде? — спросила Саманта.

— Ну, по сравнению с Хэкни тут жизнь более спокойная, — ответила Кей, — но Гайя неплохо вписывается.

Она сделала большой глоток вина, чтобы запить беззастенчивую ложь. Сегодня перед уходом дочка устроила ей очередной скандал.

(— Что с тобой происходит? — спросила Кей, когда Гайя, в халате, наброшенном поверх домашней одежды, сидела за кухонным столом, сгорбившись над своим ноутбуком.

На экране было открыто не менее пяти окон. Гайя общалась в Сети со своими друзьями, оставшимися в Хэкни: почти всех этих ребят она знала с первого класса.

— Гайя?

Зловещее молчание дочери озадачило Кей. Для неё привычнее были желчные выпады, направленные против неё, а ещё чаще против Гэвина.

— Гайя, я с кем разговариваю?

— Я тебя слышу.

— Тогда будь любезна отвечать.

На экране прыгали чёрные строчки диалога, подмигивали и дёргались смайлики.

— Гайя, ты можешь мне ответить?

— Что? Что тебе от меня надо?

— Я спросила, как у тебя прошёл день.

— День был поганый. И вчера был поганый. И завтра будет поганый.

— В котором часу ты пришла домой?

— Как всегда.

Иногда Гайя, уже взрослая девочка, роптала, что вынуждена возвращаться в пустой дом, где её никто не ждёт, — в книжках говорилось, что матери не должны такого допускать.

— Может, расскажешь, почему у тебя был поганый день?

— Потому что ты меня приволокла в эту вонючую дыру.

Кей приказала себе сдержаться. Иногда они так орали, что слышала, наверное, вся улица.

— Ты знаешь, что мы с Гэвином сегодня идём в гости?

Гайя пробурчала нечто невнятное.

— Что-что?

— Я сказала: обычно он не горит желанием брать тебя с собой.

— Как это понимать?

Но Гайя промолчала; она печатала ответы друзьям. Кей медлила, желая получить объяснение и страшась того, что может услышать.

— Вернёмся, наверное, около двенадцати.

Гайя не отзывалась. В ожидании Гэвина Кей вышла в прихожую.)

— У Гайи тут есть подруга, — вспомнила Кей в разговоре с Майлзом, — живёт на вашей улице; как же её… Нариндер?

— Сухвиндер, — в один голос подсказали Майлз и Саманта.

— Это хорошая девочка, — проговорила Мэри.

— Вы когда-нибудь видели её отца? — полюбопытствовала Саманта.

— Нет, — ответила Кей.

— Он кардиохирург, — сказала Саманта, принимаясь за четвёртый бокал вина. — Совершенно ослепительной внешности.

— Хм, — только и ответила Кей.

— Прямо звезда «Болливуда».

Допустим, еда — полное дерьмо, размышляла Саманта, но ни одна собака не подумала сказать, что ужин замечательный. Просто из вежливости. Что ж, если не вышло подколоть Гэвина, нужно хотя бы пнуть Майлза.

— Викрам — единственное, что есть хорошего в этом городишке, уж вы мне поверьте, — продолжила она. — Воплощённый секс.

— Его супруга — наш участковый врач, — сказал Майлз, — и член местного самоуправления. Я правильно понимаю, Кей: вы работаете при областном совете Ярвила?

— Да, правильно, — подтвердила Кей. — Но я почти всё время провожу в Филдсе. Административно это предместье относится к Пэгфордскому приходу, верно?

«Только не это, — подумала Саманта. — Ох, не упоминайте при мне этот долбаный Филдс».

— Не совсем. — Майлз улыбнулся со знанием дела. — Да, официально Филдс подчиняется Пэгфорду. Но только на бумаге. Это болезненная тема, Кей.

— В самом деле? Почему? — Кей надеялась на общую беседу: Гэвин по-прежнему шушукался с вдовой.

— Видите ли… история вопроса уходит в пятидесятые годы. — Майлз как будто произносил заготовленную речь. — Власти Ярвила стремились к расширению предместья Кентермилл и вместо того, чтобы вести застройку в западном направлении, где сейчас объездная дорога…

— Гэвин? Мэри? Ещё вина? — перебила Саманта.

— …немного слукавили: приобретая землю, не указали, для каких целей, а потом их застройка вторглась в пределы Пэгфордского прихода.

— Что ж ты покрываешь старика Обри Фоли, Майлз? — спросила Саманта. Она наконец-то достигла той желанной степени опьянения, когда язык у неё развязался, а страх исчез — осталось только желание позлить других, чтобы самой позабавиться. — Старичок Обри Фоли, которому принадлежали все эти рустованные камни, или как там их, Майлз вам рассказывал, всех обвёл вокруг пальца…

— Ты несправедлива, Сэм, — возразил Майлз, но она его не слушала.

— …продал землю, на которой сейчас стоит Филдс, денежки прикарманил, а было там не менее четверти мильона…

— Не говори ерунды, Сэм, дело было в пятидесятые годы.

— …а потом, когда понял, что все на него ополчились, притворился, что ни сном ни духом не ведал, к чему это могло привести. Наш столп общества — прохиндей. Да ещё и пьяница, — добавила Саманта.

— Это не соответствует истине, — твёрдо сказал Майлз. — Чтобы вникнуть в эту проблему, Кей, необходимо знать некоторые аспекты истории здешних мест.

Подперев ладонью подбородок, Саманта сделала вид, будто дремлет, а локоть её соскальзывает со стола. Кей не питала к ней добрых чувств, но невольно рассмеялась; даже Гэвин и Мэри прервали свою тихую беседу.

— Мы говорили про Филдс, — сказала Кей, чтобы только напомнить о себе Гэвину: тот даже не подумал её морально поддержать.

И Майлз, и Саманта, и Гэвин понимали, насколько бестактно упоминать Филдс в присутствии Мэри: ведь эта тема была вечным яблоком раздора между Барри и Говардом.

— По-моему, для местных жителей это щекотливый вопрос. — Кей хотела, чтобы Гэвин высказался, принял участие в общем разговоре.

— Мм, — промычал Гэвин и опять повернулся к Мэри. — Как у Деклана футбольные успехи?

Кей больно кольнул гнев: да, Мэри овдовела, но к чему такая преувеличенная заботливость? Этот вечер представлялся ей совсем по-другому: будь их только четверо, они с Гэвином заявили бы о себе как пара, а так со стороны могло показаться, будто между ними вообще ничего нет. А эта, с позволения сказать, еда? С трудом одолев четверть порции, Кей сложила нож и вилку, что не укрылось от Саманты, и вновь обратилась к Майлзу:

— Вы родились и выросли в Пэгфорде?

— Есть такое дело. — Майлз расцвёл благодушной улыбкой. — Появился на свет в старом роддоме «Келланд», дальше по шоссе. В восьмидесятых его закрыли.

— А вы? — Кей через стол обратилась к Саманте.

— Боже упаси. Меня сюда случайно занесло.

— Простите, Саманта, но я даже не знаю, чем вы занимаетесь, — призналась Кей.

— У меня свой биз…

— Торгует лифчиками нестандартных размеров, — перебил её Майлз.

Резко отодвинув стул, Саманта пошла за новой бутылкой. Когда она вернулась, Майлз рассказывал Кей смешной случай (несомненно, призванный показать, что в Пэгфорде все между собой знакомы): как его ночью тормознул полицейский и оказалось, что они с первого класса вместе ходили в школу. Саманту уже тошнило от подробного пересказа их трёпа со Стивом Эдвардсом. Обходя вокруг стола и наполняя бокалы, она краем глаза наблюдала за строгим выражением лица Кей: видимо, та не одобряла вождения в нетрезвом виде.

— …И вот Стив достаёт трубочку, я собираюсь в неё подуть, и тут нас обоих начинает разбирать хохот. Его напарник, в полном обалдении, стоит такой… — Майлз изобразил, как второй полицейский в недоумении крутил головой, — а Стив согнулся пополам и ржёт в голос, потому как в последний раз, лет двадцать назад, он точно так же подставлял мне трубочку…

— …от резиновой женщины, — без улыбки подхватила Саманта, плюхаясь на своё место рядом с Майлзом. — Майлз и Стив купили её ко дню рождения своего приятеля, Иэна, и подложили у него на вечеринке в родительскую постель. А в тот раз Майлза всё же оштрафовали на тысячу и сделали три отметки в правах, поскольку он вторично попался в нетрезвом виде. Обхохочешься.

У Майлза на лице застыла глупая улыбка, как забытый после праздника обмякший воздушный шар. По притихшей столовой пробежал холодок. Хотя Майлз и показался Кей порядочным занудой, она была на его стороне: он единственный за этим столом сделал хоть какую-то попытку приобщить её к жизни Пэгфорда.

— Должна сказать, Филдс — весьма неблагополучный район, — сказала она, возвращаясь к тому вопросу, который занимал Майлза, и не понимая, что совершает бестактность по отношению к Мэри. — Я работала в городских гетто, но не думала, что на периферии увижу те же лишения, что и в Лондоне. Конечно, этнический состав здесь более однороден.

— О да, наркоманов и бездельников у нас хватает, — сказал Майлз. — Сэм, я, наверное, больше не осилю. — Он отодвинул тарелку, на которой осталась добрая половина порции.

Саманта принялась убирать со стола; Мэри встала, чтобы помочь.

— Нет-нет, Мэри, отдыхай, — сказала Саманта.

К досаде Кей, Гэвин тоже вскочил, рыцарски требуя, чтобы Мэри вернулась за стол, но та не уступала.

— Всё было прекрасно, Саманта, — сказала Мэри, когда они оказались на кухне и начали стряхивать недоеденное рагу в ведро.

— Нет, всё было ужасно, — возразила Саманта, которая, лишь поднявшись со стула, поняла, что сильно перебрала. — Как тебе Кей?

— Не знаю. Я ожидала другого, — ответила Мэри.

— А я — нет, — отрезала Саманта, доставая десертные тарелки. — Вторая Лиза, как я понимаю.

— Ну зачем же так, — возразила Мэри. — Он заслуживает лучшего.

Это суждение шло вразрез с мнением Саманты, которая считала, что размазня Гэвин ничего хорошего не заслуживает.

— …Переложить ответственность на них, но мне представляется, что это эгоистичная и высокомерная позиция…

— Интересно, что вы употребляете термин «ответственность», — заметил Майлз. — По-моему, это и есть ключ к решению проблемы, вы согласны? Вопрос в том, где провести границу.

— Очевидно, за пределами Филдса. — Кей снисходительно усмехнулась. — Вы хотите провести границу между благополучными домовладельцами из среднего класса и людьми из низов…

— В Пэгфорде проживает множество представителей рабочего класса, Кей; разница в том, что они в большинстве своём трудятся. Известно ли вам, какая часть населения Филдса живёт на пособие? Вот вы говорите: ответственность; но разве личную ответственность у нас отменили? Они заканчивают местную школу — дети, у которых в семьях никто не работает, которым чуждо такое понятие, как «зарабатывать себе на жизнь»; поколение за поколением тунеядствуют, а мы должны их содержать…

— То есть вы хотите перепасовать эту проблему Ярвилу, — заключила Кей, — чтобы не заниматься…

— Шоколадный пай «Миссисипи»? — предложила Саманта.

Гэвин и Мэри с благодарностью взяли по кусочку; Кей, к возмущению Саманты, протянула ей свою тарелку, как официантке, не сводя глаз с Майлза.

— …Наркологическая лечебница, которая остро необходима и которую кое-кто всеми силами стремится уничтожить…

— Если вы о «Беллчепеле», Кей, — Майлз ухмыльнулся, покачав головой, — вам, надеюсь, известно, какие у них показатели эффективности? Ничтожные, абсолютно ничтожные. Я знаком с цифрами, только сегодня утром просматривал статистику, и поверьте, чем скорее будет закрыта…

— О какой статистике мы говорим?

— О показателях эффективности, Кей. Всё, как я сказал: число пациентов, которые полностью отказались от наркотиков, перестали…

— Я, конечно, прошу прощения, но это очень наивный подход. Если судить об эффективности работы исключительно по…

— А как же ещё можно судить о работе реабилитационного центра? — возмутился Майлз. — Насколько я знаю, его сотрудники всего лишь дают пациентам метадон, который половина наркоманов так или иначе использует в дополнение к героину.

— Зависимость — неоднозначное явление, — сказала Кей. — Наивно и слишком просто навешивать ярлыки, такие как «наркоманы», без того чтобы…

Но Майлз только мотал головой и улыбался; Кей, поначалу находившая удовольствие в словесной дуэли с этим самодовольным адвокатом, вдруг потеряла терпение.

— Могу на конкретном примере показать результаты деятельности этой клиники: одна семья, с которой я работаю… мать, дочь-подросток и маленький сын… если бы мать не получала метадон, она бы ради дозы шла на панель, а так неизмеримо лучше и для детей…

— Судя по вашему рассказу, для них было бы лучше на пушечный выстрел не приближаться к такой матери, — сказал Майлз.

— И куда вы предлагаете их девать?

— Для начала — в приличное воспитательное учреждение, — сказал Майлз.

— А вам известно, сколько у нас воспитательных учреждений и сколько неблагополучных детей?

— Но ещё лучше было бы отдать их на усыновление прямо из роддома…

— Мысль интересная. Уже сажусь в машину времени, — срезала Кей.

— Между прочим, у нас есть знакомая семья, которая отчаянно хотела взять приёмного ребёнка, — сказала Саманта, неожиданно принимая сторону мужа.

Она не могла простить Кей бесцеремонно протянутую тарелку; эта дамочка с левацкими взглядами и снисходительной манерой держаться один к одному походила на Лизу, которая в любой компании всем затыкала рот политической демагогией и россказнями про свою деятельность в области семейного права, да ещё презирала Саманту за её бюстгальтерный бизнес.

— Адам и Дженис, — напомнила она Майлзу, и тот кивнул, — никакими средствами не смогли добиться усыновления младенца, почему так?

— Вот именно, младенца, — Кей закатила глаза, — всем подавай младенца. А Робби почти четыре года. Он не приучен к горшку, отстаёт в развитии от своих ровесников и почти наверняка видел половую распущенность. Ваши друзья согласятся принять его в семью?

— О том и речь: если бы его забрали от такой матери при рождении…

— Когда у неё родился сын, она отказалась от наркотиков и встала на путь исправления, — продолжала Кей. — Она его любила и боялась потерять, она обеспечивала ему должный уход. С помощью родных она поставила на ноги Кристал…

— Кристал! — взвизгнула Саманта. — Боже, неужели мы говорим о семье Уидон?!

Кей с ужасом осознала, что выболтала конкретные имена: в Лондоне это не играло никакой роли, но здесь, в Пэгфорде, похоже, все и вправду друг друга знали.

— Я не имела права…

Но Майлз и Саманта уже хохотали, а Мэри напряглась. Кей, не осилившая горячее и не притронувшаяся к десерту, поняла, что выпила лишнего; от волнения она постоянно прикладывалась к бокалу и теперь совершила непростительную ошибку. Но слово уже вылетело, и злиться можно было только на себя.

— Кристал Уидон — не лучшее доказательство родительского таланта её мамаши, — отметил Майлз.

— Кристал изо всех сил старается не допустить распада семьи, — сказала Кей. — Она очень привязана к брату и присматривает за ним, чтобы только его не забрали…

— Я бы не доверил Кристал присматривать, как варится яйцо вкрутую, — сказал Майлз, и Саманта опять расхохоталась. — Очень похвально, что она так привязана к братику, но он не игрушка, чтобы…

— Да, это понятно, — перебила Кей, вспоминая заскорузлые, дурно пахнущие ягодицы Робби, — но тем не менее дома его любят.

— Кристал измывалась над нашей дочерью Лекси, — проговорила Саманта, — так что мы знаем её с несколько иной стороны.

— Послушайте, всем известно, что Кристал в этой жизни пришлось несладко, — подключился Майлз, — никто этого не отрицает. Но у меня есть серьёзные претензии к матери-наркоманке.

— К слову, в настоящее время она успешно проходит курс реабилитации в «Беллчепеле».

— Но с учётом её прошлого, — сказал Майлз, — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предвидеть неизбежный срыв, вы согласны?

— Если так огульно рассуждать, то вас — с учётом вашего прошлого — надо пожизненно лишить водительских прав за склонность к вождению в нетрезвом виде.

Майлз на мгновение оторопел, но Саманта холодно изрекла:

— По-моему, это далеко не одно и то же.

— Разве? — переспросила Кей. — Но принцип тот же самый.

— Лично я считаю, что из принципов подчас и вырастает проблема, — сказал Майлз. — Зачастую достаточно лишь толики здравого смысла.

— Так люди обычно именуют свои предрассудки, — парировала Кей.

— Согласно Ницше, — прозвенел чистый голосок, от которого все вздрогнули, — философия — это образ жизни философа.

На пороге стояла миниатюрная копия Саманты: пышногрудая девушка лет шестнадцати в узких джинсах и футболке; она держала в руке виноградную гроздь и явно была довольна собой.

— Разрешите представить: Лекси, — с гордостью объявил Майлз. — Умница моя, спасибо за подсказку.

— Да пожалуйста, — дерзко бросила Лекси и побежала наверх.

За столом наступило тягостное молчание. По какой-то причине Саманта, Майлз и Кей дружно уставились на Мэри; та чуть не плакала.

— Кофе, — вспомнила Саманта и вскочила.

Мэри скрылась в ванной.

— Давайте перейдём в гостиную, — предложил Майлз, чувствуя, что атмосфера слегка накалилась, но не теряя надежды всех примирить с помощью пары шуток и своего обычного добродушия. — Не забудьте бокалы.

Доводы Кей пролетели мимо его внутренних убеждений, как дуновение ветерка — мимо булыжников; впрочем, он её не осуждал, а скорее жалел. В этой компании он оставался самым трезвым, но, дойдя до гостиной, почувствовал, что у него сейчас лопнет мочевой пузырь.

— Поставь-ка нам какой-нибудь музон, Гэв, а я сейчас принесу шоколадные конфеты.

Но Гэвин даже не сдвинулся с места. Он, похоже, ждал, что сейчас начнутся упрёки. И в самом деле: стоило Майлзу оставить их наедине, как Кей процедила:

— Ну спасибо тебе, Гэв. Спасибо за твою поддержку.

За столом Гэвин пил ещё более жадно, чем Кей: втайне от всех он радовался, что не стал жертвой гладиаторских замашек Саманты. Теперь он посмотрел Кей прямо в глаза, расхрабрившись не столько от вина, сколько от уважительного, заинтересованного и внимательного отношения, какое добрый час проявляла к нему Мэри.

— Ты, по-моему, и сама неплохо справилась, — сказал он.

И правда, те обрывки фраз, которые он уловил из спора Кей с Майлзом, создали у него стойкое ощущение дежавю; если бы не Мэри, он бы вообразил, что перенёсся в прошлое, в тот пресловутый вечер, когда в такой же обстановке Лиза объявила Майлзу, что он воплощает собой всё общественное зло, и Майлз расхохотался ей в лицо, а Лиза вышла из себя и отказалась дожидаться кофе. Вскоре после того случая Лиза призналась, что спит с ассоциированным партнёром своей фирмы, и посоветовала Гэвину провериться на хламидии.

— Я здесь никого не знаю, — продолжала Кей, — а ты для меня пальцем не пошевелил.

— А что, по-твоему, я должен был сделать? — спросил Гэвин. Он хранил восхитительное спокойствие, гарантированное скорым возвращением Моллисонов и Мэри, а также количеством выпитого кьянти. — Мне эти дебаты насчёт Филдса по барабану. Плевать я хотел на этот Филдс. Не говоря уже о том, — добавил он, — что в присутствии Мэри этот вопрос поднимать рискованно: Барри в совете всеми силами отстаивал сохранение Филдса в составе Пэгфорда.

— Почему же ты меня не предупредил… даже не намекнул?

Он хохотнул совсем как Майлз, но ответить не успел, потому что вернулись остальные, словно волхвы с приношениями: Саманта — с чашками на подносе, за ней Мэри с кофейником, а сзади — Майлз с коробкой шоколадных конфет, которую купила Кей. При виде нарядного золотого банта Кей вспомнила, с каким оптимизмом выбирала эту коробку. Она отвернулась, пряча свой гнев, едва сдерживаясь, чтобы не наорать на Гэвина, и глотая позорные, внезапно подступившие слёзы.

— Всё было чудесно, — услышала она глухой голос Мэри, наводивший на мысль, что она тоже плакала, — но я не останусь на кофе, мне нужно бежать: Деклан немного… немного выбит из колеи. Большое вам спасибо, Сэм, Майлз, мне было приятно… понимаете… ну… слегка развеяться.

— Я тебя провожу до… — начал Майлз, но Гэвин этого не допустил.

— Останься, Майлз, я сам провожу Мэри. Мы с тобой пройдёмся пешком, Мэри. Здесь пять минут ходу. На горке уже темно.

Кей боялась дышать; она вся обратилась в ненависть к этому самодовольному Майлзу, к наглой Саманте, к чахлой, понурой Мэри, но более всего — к самому Гэвину.

— Да, конечно, — услышала она свой голос: все смотрели на неё, ожидая, что она скажет. — Ступай, Гэв, проводи Мэри домой.

Она услышала, как хлопнула входная дверь: Гэвин ушёл. Майлз наливал ей кофе. Она смотрела, как льётся чёрная струйка, и вдруг с болью поняла, что слишком многое поставила на карту, когда перевернула всю свою жизнь ради мужчины, который сейчас уходил в ночь рядом с другой женщиной.

VIII

Из окна домашнего кабинета Колин Уолл заметил Гэвина и Мэри. Силуэт Мэри он различил сразу, но, чтобы опознать долговязого мужчину, шагавшего рядом с ней, пришлось дождаться, когда эти двое окажутся в свете фонаря. Неудобно изогнувшись в компьютерном кресле, Колин щурился им вслед, пока они не скрылись в темноте.

Он был потрясён; в его представлении Мэри была затворницей, которая в святилище своего дома принимала только женщин, например Тессу, до сих пор навещавшую её каждый день. Ему даже в голову не приходило, что Мэри способна развлекаться после наступления темноты, да ещё с одиноким мужчиной. Был ли Гэвин допущен проститься с телом Барри? Не сидит ли Гэвин вечерами у камина, в любимом кресле Барри? Неужели между Гэвином и Мэри… возможно ли такое?.. В конце-то концов, такие истории происходят сплошь и рядом. А при жизни Барри… неужели даже при жизни Барри?..

Колин не переставал ужасаться моральной деградации общества. Чтобы оградить себя от очередного шока, он постоянно готовился к худшему — рисовал кошмарные картины безнравственности и предательства, а не ждал, пока истина бомбой взорвёт его наивные заблуждения. Жизнь сводилась для Колина к противостоянию страданиям и неприятностям; все, кроме жены, были ему врагами, пока не доказывали обратное.

У него возникло сильное желание броситься вниз по ступенькам и рассказать Тессе об увиденном: возможно, она бы предложила вполне безобидное толкование этой ночной прогулки и объяснила, что вдова его лучшего друга была и остаётся верной мужу. Однако он не поддался этому искушению, потому что сердился на Тессу.

Почему она проявляет подчёркнутое равнодушие к его решению баллотироваться? Неужели не понимает, какой точки достигла его тревога после подачи заявки? Естественно, он предвидел такие волнения, но от этого мучился не меньше: попав под поезд, не станешь утешаться тем, что видел его приближение. Но Колин мучился вдвойне — от мыслей о будущем и от нынешнего ожидания.

Его новые кошмары клубились вокруг Моллисонов и их предстоящих нападок. В уме он постоянно репетировал контраргументы, разъяснения и оправдания. Он представлял себе, как, зажатый в тиски, борется за свою репутацию. В отношениях с внешним миром Колина всегда преследовали навязчивые идеи; сейчас он и вовсе оказался на грани паранойи, а Тесса притворялась, будто ничего не происходит, и даже не делала попыток снять его жуткое, неодолимое напряжение.

Тесса не одобряла его затею. Наверное, тоже боялась, что Говард Моллисон взрежет набухший волдырь их прошлого и стервятники Пэгфорда сразу растащат по городу леденящие кровь тайны.

Колин уже сделал несколько телефонных звонков тем людям, на чью поддержку всегда рассчитывал Барри. К его удивлению и радости, ни один из них не усомнился в его личных качествах и не учинил ему допрос. Все высказали искренние соболезнования по поводу кончины Барри, а также глубокую неприязнь к Говарду Моллисону. «Сытый, самодовольный ублюдок, — так высказался один из несдержанных на язык избирателей, — хочет сынка своего протащить. А сам лоснился, как масляный блин, когда узнал, что Барри помер». Колин составил для себя перечень основных тезисов в защиту Филдса, но ни разу им не воспользовался. Пока главным доводом в пользу его кандидатуры оставалась дружба с покойным Барри, а также фамилия, отличная от Моллисон.

С экрана монитора ему улыбалось его собственное малоформатное чёрно-белое изображение. Весь вечер он пытался сочинить текст предвыборной листовки, для которой намеревался использовать ту же фотографию, что висела на сайте школы «Уинтердаун»: крупное лицо, грустноватая улыбка, высокий, бликующий лоб. Преимущество этой фотографии заключалось в том, что она давно была на виду и пока не вызывала ни насмешек, ни оскорблений — само по себе положительное обстоятельство. Но под фотографией, где предстояло разместить сведения личного характера, появилась лишь пара обтекаемых предложений. Битых два часа Колин вписывал и удалял какие-то слова и даже вымучил целый абзац, но тут же стёр букву за буквой, нажимая на клавишу «бэкспейс» нервным, судорожным указательным пальцем.

Не в силах больше терпеть нерешительность и одиночество, он вскочил с кресла и спустился в гостиную. Тесса лежала на диване и, судя по всему, дремала под телевизор.

— Что нового? — сонно спросила она, открывая глаза.

— Только что по дороге прошла Мэри. В сопровождении Гэвина Хьюза.

— Понятно, — сказала Тесса. — Она давно собиралась зайти к Майлзу с Самантой. Гэвин тоже у них бывает. Очевидно, пошёл её проводить.

Колин ужаснулся. Чтобы Мэри отправилась в гости к Майлзу, который метит на место её мужа и находится в оппозиции ко всему, за что боролся Барри?

— С чего это её понесло к Моллисонам?

— Не забывай: они тогда поехали с ней в больницу. — Тесса с тихим стоном села и вытянула короткие ноги. — С тех пор она их толком не видела. Вот и решила зайти поблагодарить. Ты листовку закончил?

— Почти. Слушай, насчёт информации… то есть насчёт личных данных… нужно ли указывать предыдущие места работы? Или достаточно будет «Уинтердауна»?

— Мне кажется, надо указать только твою нынешнюю должность. А лучше посоветуйся с Миндой. Она… — Тесса зевнула, — она сама через это прошла.

— Верно, — сказал Колин. Он выжидал, но она так и не предложила ему помочь или хотя бы просмотреть написанное. — Да, это хорошая мысль. — Он едва заметно повысил голос. — Попрошу Минду отредактировать.

Жена принялась кряхтя массировать лодыжки, и Колин вышел из комнаты, оскорблённый в лучших чувствах. Ей, видимо, не понять, в каком он состоянии, как мало спит, как у него сводит живот.

Тесса только делала вид, что спала. На самом деле за десять минут до этого её разбудили шаги Гэвина и Мэри.

С Гэвином они не водили близкого знакомства: он был на пятнадцать лет моложе их с Колином, но главной помехой стала ревность Колина ко всем друзьям Барри.

— Он мне помогает выбить страховку, — сказала как-то Мэри в телефонном разговоре с Тессой. — Как я понимаю, ежедневно звонит в страховую компанию, а стоит мне заикнуться об оплате его услуг — он и слышать ничего не хочет. Господи, Тесса, что будет, если я не получу этих денег…

— Гэвин решит этот вопрос, — заверила её Тесса. — Вот увидишь.

Хорошо бы, думала Тесса, которой хотелось выпить чаю и размять затёкшее тело, пригласить Мэри к ним домой, чтобы она немного отвлеклась и нормально поела, но этому мешало одно непреодолимое препятствие: Мэри с трудом выносила Колина. Со смертью Барри этот щекотливый и тщательно скрываемый факт постепенно всплыл на поверхность, как выброшенный приливом обломок затонувшего корабля. Мэри — это было ясно как божий день — хотела общаться только с Тессой; она шарахалась от любого предложения помощи со стороны Колина и старалась побыстрее свернуть разговор, если Колин подходил к телефону. Много лет они собирались вчетвером, и Мэри никогда не обнаруживала свою неприязнь, которую, возможно, сглаживал весёлый нрав Барри. Сейчас от Тессы требовалась немалая деликатность. Она сумела внушить Колину, что Мэри легче находиться в компании женщин. Правда, один раз Тесса недоглядела: в день похорон Колин бросился к Мэри прямо у церкви Архангела Михаила и сквозь рыдания принялся объяснять, что хочет баллотироваться на место Барри, дабы продолжить начатое им дело и добиться посмертного торжества его идей. Заметив, как Мэри изменилась в лице, Тесса поспешила оттащить мужа.

Раз-другой Колин собирался зайти к Мэри и показать ей свои предвыборные материалы, чтобы она посмотрела на них глазами Барри; он даже намеревался узнать у неё, какими способами Барри стал бы набирать очки в ходе предвыборной кампании. В конце концов Тесса вынуждена была сказать ему открытым текстом, чтобы он не приставал к Мэри с такими вопросами. Он надулся, но Тесса рассудила, что переживёт его недовольство, а вот если он станет досаждать Мэри, то, не ровен час, получит отпор, как уже было в случае с церемонией прощания.

— Нашла к кому пойти — к Моллисонам! — продолжил Колин, вернувшись из кухни с чашкой чая. Тессе никто чаю не предложил; поглощённый своими заботами, муж нередко проявлял эгоизм в житейских мелочах. — Как будто больше податься некуда! Они выступали против всех начинаний Барри!

— Не будем драматизировать, Кол, — сказала Тесса. — И потом, Мэри, в отличие от Барри, никогда не интересовалась проблемами Филдса.

Но для Колина понимание любви сводилось к безраздельной верности, к безграничному терпению; Мэри очень низко пала в его глазах.

IX

— Куда это мы собираемся? — спросил Саймон из тесной прихожей.

Входная дверь была открыта, и застеклённое крыльцо, набитое верхней одеждой и обувью, отражало слепящие лучи утреннего воскресного солнца, превращая Саймона в тёмный силуэт. Тень его подрагивала на ступеньках, едва касаясь той, на которой замер Эндрю.

— В город, с Пупсом.

— Уроки сделал?

— Да.

Это была ложь, но Саймон никогда не проверял.

— Рут? Рут!

Мать в переднике, с белыми от муки руками выскочила из кухни.

— Что?

— Нам из города что-нибудь нужно?

— Из города? Вроде нет.

— Небось, мой велосипед возьмёшь? — не отставал Саймон.

— Ну да, я собирался…

— У Пупса его оставить?

— Ага.

— К которому часу ему быть дома? — спросил Саймон, поворачиваясь к Рут.

— Откуда я знаю, Сай, — нетерпеливо проговорила Рут.

Самое большое раздражение муж вызывал у неё в тех случаях, когда на ровном месте начинал их всех строить — просто так.

Эндрю и Пупс часто ездили в город; подразумевалось, что Эндрю должен вернуться до темноты.

— Тогда к пяти, — наобум решил Саймон. — Опоздаешь — урою.

— Понял, — ответил Эндрю.

Засунутая в карман куртки правая рука сжимала плотный комок бумаги, как гранату с выдернутой чекой. Всю неделю он боялся потерять этот листок, на котором был каллиграфически выведен код, а под ним — несколько предложений с многочисленными поправками. Эндрю не расставался с ним круглые сутки, даже по ночам прятал в наволочку. Сейчас он испугался, как бы Саймон не заставил его вывернуть карманы на предмет курева.

— Ну пока тогда.

Саймон не ответил. Эндрю прошёл в гараж, там вытащил из кармана записку, расправил и стал читать. Он понимал, что это бессмысленно, что от близости Саймона бумажка не могла мистически стать другой, но на всякий случай проверил. Убедившись, что всё в порядке, он опять сложил её в несколько раз, спрятал поглубже, застегнул карман на кнопку и вывел гоночный велосипед из гаража, а потом по дорожке в переулок. Отец как пить дать смотрел через стекло ему в спину, надеясь, что Эндрю либо упадёт, либо как-то не так обойдётся с велосипедом.

Внизу под холодными лучами весеннего солнца раскинулся Пэгфорд, подёрнутый лёгкой дымкой; в воздухе пахло пряной свежестью. Эндрю преодолел тот рубеж, за которым Саймон его уже не мог видеть, и почувствовал необыкновенную лёгкость, как будто сбросил непосильную ношу.

Он ворвался в Пэгфорд, ни разу не нажав на тормоза, и свернул на Чёрч-роу. Примерно на середине улицы он сбросил скорость и чинно въехал на дорожку перед домом Уоллов, стараясь не задеть машину Кабби.

— Здравствуй, Энди, — сказала Тесса, открывая ему дверь.

— Здравствуйте, миссис Уолл.

По сложившейся традиции Эндрю считал родителей Пупса посмешищами. Тесса, полная и некрасивая, похоже, сама себя стригла и одевалась так, что неловко было смотреть; Кабби уморительно дёргался. И всё же Эндрю не покидало ощущение, что, будь они его родителями, он бы относился к ним неплохо. Всегда вежливые, приветливые. У них в доме никогда не возникало такого чувства, будто пол сейчас провалится и ввергнет тебя в преисподнюю.

Пупс, сидя на нижней ступеньке лестницы, надевал кроссовки. Из нагрудного кармана куртки демонстративно торчал пакет рассыпного табака.

— Арф.

— Пупс.

— Оставишь отцовский велосипед в гараже, Энди?

— Да, спасибо, миссис Уолл.

(Он давно заметил: она никогда не говорила «папин», «твой папа» — только «отцовский», «твой отец». Эндрю знал, что Тесса не выносит Саймона; за это он прощал ей и жуткую мешковатую одежду, и нелепую кривую чёлку.

Её ненависть зародилась давным-давно, в тот злополучный переломный день, когда шестилетний Пупс впервые пришёл в гости к другу, в Хиллтоп-Хаус. Мальчики забрались на какой-то ящик в гараже и, пытаясь дотянуться до бадминтонных ракеток, нечаянно смахнули содержимое плохо закреплённой полки.

Эндрю до сих пор помнил, как упавшая банка креозота ударилась о крышу машины и разлетелась вдребезги; его охватил дикий ужас, и он даже не смог предупредить хихикающего друга, что их теперь ждёт.

Саймон услышал грохот. Он примчался в гараж, выпятил челюсть, взревел, как животное, и, грозя физической расправой, стал размахивать кулаками перед воздетыми кверху детскими лицами.

Пупс описался. Моча потоком хлынула сквозь короткие штанишки на бетонный пол. Рут, из кухни услышавшая звериный рык, тоже прибежала в гараж и попыталась вмешаться: «Нет, Сай… Сай… не надо… они же не нарочно». Пупс, белый как мел, весь трясся; он хотел немедленно убежать домой; он хотел к маме.

За ним приехала Тесса, и Пупс в мокрых штанах с плачем бросился к ней. Это был единственный случай, когда на глазах у Эндрю его отец растерялся и попятился. Тесса, не повышая голоса, не угрожая, не распуская руки, каким-то образом сумела выразить страшный накал ярости. Она выписала чек и сунула в руку Саймону под причитания Рут: «Ой, что вы, не надо, не надо». Саймон побежал за ней к машине и хотел обратить дело в шутку, но Тесса, усаживая ревущего Пупса на переднее сиденье, смерила Саймона презрительным взглядом и захлопнула водительскую дверцу прямо перед его улыбающейся физиономией. Эндрю запомнил выражение родительских лиц: Тесса увозила с собой в город нечто такое, что прежде не покидало пределов дома на вершине холма.)

Зато теперь Пупс всячески обхаживал Саймона. Бывая в Хиллтоп-Хаусе, он пускался во все тяжкие, чтобы насмешить отца Эндрю; со своей стороны, Саймон только приветствовал визиты Пупса, рассказы о его проделках и даже самые похабные шуточки. Однако наедине с Эндрю Пупс охотно соглашался, что Саймон — первостатейный, отъявленный мудак.

— Зуб даю, она лесби, — говорил Пупс, когда они шли мимо затенённого сосной и увитого плющом старого дома викария.

— Твоя мама? — машинально переспросил Эндрю, погружённый в свои мысли.

— Что? — взвился Пупс, и Эндрю увидел, что он не на шутку зол. — Обалдел, что ли? Сухвиндер Джаванда.

— Ой, да. Точно.

Эндрю рассмеялся, а через долю секунды — и Пупс.

В ярвилском автобусе было полно народу; Эндрю и Пупсу пришлось устроиться рядом, вместо того чтобы каждому, по обыкновению, занимать двойное сиденье. Проезжая мимо Хоуп-стрит, Эндрю встрепенулся, но улица была пуста. С того дня, когда они договорились о подработке в «Медном чайнике», он видел Гайю только в школе. Кафе открывалось в следующие выходные; при этой мысли его всякий раз захлёстывала волна эйфории.

— Сай-Мой-Зай начал избирательную кампанию, да? — спросил Пупс, занятый сворачиванием самокруток. Одна согнутая в колене длинная нога высовывалась в проход; пассажиры предпочитали перешагнуть, чтобы не связываться. — Кабби пока дрейфит — даже листовку не подготовил.

— А этот уже подсуетился, — ответил Эндрю и не содрогнулся от беззвучного взрыва паники внизу живота.

Его родители все вечера просиживали, как будто так и надо, за кухонным столом; Эндрю вспомнил коробку идиотских листовок, которые Саймон отпечатал на работе, и список основных пунктов его программы, который он составил не без помощи Рут и держал перед собой, обзванивая всех, кого знал в избирательном округе. От Саймона все эти занятия требовали, как видно, титанических усилий. Дома он постоянно был на взводе, и сыновьям доставалось от него больше обычного; можно подумать, он в одиночку нёс бремя, от которого они отлынивали. За едой разговоры велись исключительно о выборах; Саймон и Рут рассуждали о силах, брошенных против Саймона. Существование других кандидатов на место Барри Фейрбразера воспринималось ими как личное оскорбление, а кроме того, они полагали, что Колин Уолл и Майлз Моллисон выступают единым фронтом, поглядывая на Хиллтоп-Хаус и думая лишь о том, как бы одолеть его хозяина.

Эндрю ещё раз проверил спрятанную в кармане записку. Он не посвятил Пупса в свои планы. Боялся, что тот пустит это дальше; Эндрю не придумал, как убедить друга в необходимости строжайшего соблюдения тайны, как напомнить ему, что маньяк, из-за которого он в детстве описался, живёт-поживает, причём в одном доме с Эндрю.

— Кабби не парится из-за нашего Зая, — сказал Пупс. — Считает, что серьёзный конкурент один — это Майлз Моллисон.

— Ну, — отозвался Эндрю.

Его родители — он слышал — это обсуждали. Похоже, оба думали, что Ширли их предала: могла бы запретить сыночку идти на выборы против Саймона.

— Веришь, нет, для Кабби это настоящий крестовый поход, — проговорил Пупс, скатывая самокрутку большим и указательным пальцем. — Собирается подхватить знамя погибшего соратника. Бедняги Барри Фейрбразера.

Спичкой он утрамбовывал крошки табака в бумажной трубочке.

— У жены Майлза Моллисона огромные сиськи, — продолжал Пупс.

Сидевшая впереди старушка оглянулась и гневно посмотрела на Пупса. Эндрю опять разобрал смех.

— Здоровенные буфера, — громко добавил Пупс прямо в нахмуренное морщинистое лицо. — Гигантские прыгающие бомбы. Молочные.

Пассажирка медленно отвернула покрасневшее лицо и стала смотреть перед собой. От смеха Эндрю чуть не поперхнулся.

В центре Ярвила, возле полицейского участка и пешеходной торговой улицы, они вышли из автобуса и двинулись сквозь толпу, попыхивая самокрутками. У Эндрю почти не осталось карманных денег, подхалтурить у Говарда Моллисона было бы очень кстати.

Издали заметив ярко-оранжевую вывеску интернет-кафе, Эндрю прибавил шагу. Он больше не вслушивался в слова Пупса. «Не сдрейфишь? — спрашивал он себя. — Не сдрейфишь?»

Ответа пока не было. Ноги сами несли его вперёд, а вывеска росла, манила к себе и ухмылялась.

Если кому-нибудь сболтнёшь, что говорится у нас в доме, я с тебя шкуру заживо спущу.

А выбор какой?.. Сгорать от позора, когда Саймон выставит себя идиотом на погляденье всему свету и проиграет — так ему и надо — выборы? Терпеть, когда он будет вымещать свою злобу на них с матерью и братом? Им и без того вечно приходится расплачиваться за его бредовые затеи. Накануне вечером Рут бодро предложила: «Мальчики разнесут твои листовки по домам». Эндрю боковым зрением увидел, как искажённое ужасом лицо Пола обратилось к нему, к старшему брату, ища его взгляда.

— Мне нужно сюда заскочить, — пробормотал Эндрю, сворачивая вправо.

Они купили билеты с кодами доступа и сели за свободные компьютеры через два места друг от друга — иных возможностей не было. По правую руку от Эндрю пожилой дядька, шмыгая носом, распространял вокруг себя запах грязного тела и окурков.

Войдя в Сеть, Эндрю впечатал имя сайта: pagford… council… точка… co… точка… uk…

На домашней странице красовалась бело-голубая эмблема местного совета, а под ней — вид Пэгфорда (снимок явно был сделан вблизи от Хиллтоп-Хауса) с устремлённым в небо силуэтом Паргеттерского аббатства. Эндрю уже заглядывал сюда со школьного компьютера и знал, что этот сайт — полный отстой: несовременный, дилетантский. Со своего ноутбука Эндрю не решился бы даже близко к нему подходить до завершения дела: отец хоть и чайник, но на работе запросто может найти кого-нибудь, кто соображает…

Сообщение, даже отправленное из такого многолюдного, обезличенного места, неизбежно будет помечено сегодняшней датой; сегодняшняя поездка в Ярвил тоже свершившийся факт, но Саймон никогда в жизни не бывал в интернет-кафе; он и слов-то таких не знал.

У Эндрю больно кольнуло в груди. Он быстро пролистал форум — похоже, не слишком популярный. Какие там обсуждались темы: «Вывоз мусора» и «Вопрос: школьные микрорайоны в Крэмптоне и Литтл-Мэннинге?» Примерно каждый десятый пост был от администратора, с приложением, озаглавленным «Протокол очередного заседания местного совета». Внизу страницы висело сообщение с темой «Кончина советника Барри Фейрбразера». Просмотров — сто пятьдесят два; ответов — сорок три. А потом, на второй странице форума, Эндрю увидел то, что искал: какое-то сообщение от покойного.

Месяца два назад молодой учитель информатики, пришедший к ним на замену, взломал аккаунт Эндрю. Просто хотел показать, насколько он крут, и завоевать авторитет класса. Напрасно он упомянул внедрение SQL-кода — Эндрю был уверен, что не он один, придя домой, бросился смотреть, что такое «скуль-инъекция»[13]. Сейчас он вытащил бережно хранимый листок с записью кода, неоднократно опробованного в школе, и зарегистрировался на сайте совета. Всё указывало на то, что этот сайт, не обновлявшийся сто лет, не имеет даже элементарной защиты.

Внимательно, одним указательным пальцем он ввёл магическую последовательность символов. Дважды проверил всё до последнего апострофа, мгновение помедлил и, задержав дыхание, нажал на ввод.

От радости у него перехватило дыхание, как у ребёнка; он с трудом сдержался, чтобы не издать победный клич или не вскинуть кулак. Этот отстойный сайт удалось взломать с одного тыка. На экране появилась информация о пользователе Барри Фейбразере: имя, пароль, все учётные записи.

Разгладив магический листок, всю неделю ночевавший у него под подушкой, Эндрю приступил к делу. Взять и механически набрать этот текст, испещрённый поправками, зачёркиваниями и вставками, было невозможно. Эндрю давно над ним корпел, чтобы добиться безликого и непроницаемого тона, бесстрастного газетного стиля.

Саймон Прайс, выставивший свою кандидатуру для участия в выборах, обещает бороться с нерациональным использованием бюджетных средств. Мистер Прайс, безусловно, знает толк в рациональном использовании финансов и, обладая солидными связями, будет весьма полезен местному совету. В быту мистер Прайс в целях экономии скупает краденое (недавний пример тому — новый компьютер), а на службе, за спиной у руководства типографии «Харкорт-Уолш», выполняет любые полиграфические работы по сходной цене, с оплатой из рук в руки.

Эндрю дважды перечитал сообщение. Он не раз шлифовал его в уме. Саймону можно было бросить сколько угодно обвинений, но ещё не придумали такой суд, который дал бы ему срок за главное преступление: за постоянный сыновний страх побоев и ежедневных унижений. Поэтому Эндрю мог ссылаться лишь на мелкие правонарушения, которыми при нём похвалялся Саймон. Из их большого числа он выбрал два конкретных примера, так или иначе связанных с отцовской работой: ворованный компьютер и левые типографские заказы. Работники типографии знали, как Саймон проворачивал свои дела, и наверняка рассказывали об этом своим знакомым и родственникам. У него задрожало внутри, как бывало, когда Саймон выходил из себя и набрасывался на любого, кто попадал под горячую руку. Сейчас Эндрю видел на экране собственное предательство, чёрным по белому, и это было страшно.

— Что за хрень? — зашептал ему на ухо голос Пупса.

Вонючий дядька ушёл; Пупс пересел на его место и прочёл текст.

— Ни фига себе, — изумился он.

У Эндрю пересохло во рту. Рука его неподвижно лежала на мыши.

— Как ты сайт крякнул? — шёпотом спросил Пупс.

— Скуль-инъекция, — ответил Эндрю. — В Сети нашёл. Плёвое дело.

Пупс возликовал; он был поражён до глубины души. Его реакция и порадовала, и напугала Эндрю.

— Не вздумай об этом…

— Дай-ка я такую же штуку насчёт Кабби забацаю!

— Нет!

Рука Эндрю вместе с мышью дёрнулась в сторону от нетерпеливых пальцев Пупса. Его сыновнее вероломство выросло из первобытной смеси гнева, отчаяния и страха, бурлившей у него внутри всю сознательную жизнь, но объяснить это другу было непросто, поэтому он только сказал:

— Для меня это не прикол.

Ещё раз перечитав сообщение, Эндрю добавил заголовок. Ему передалось возбуждение Пупса, как будто они вместе смотрели порно. Эндрю решил закрепить свой успех.

— Зацени, — сказал он, меняя имя пользователя на «Призрак_Барри_Фейрбразера».

Пупс заржал. Пальцы Эндрю дёрнулись на мышке и отодвинули её в сторону. Неизвестно ещё, решился бы он на такое дело или нет, не будь рядом Пупса. Один щелчок — и на форуме Пэгфордского совета по местному самоуправлению появилась новая тема: «Саймону Прайсу не место в совете».

Переполняемые впечатлениями от содеянного, они остановились на тротуаре лицом друг к другу, обессилев от смеха. Затем Эндрю взял у Пупса спички, поджёг заветную бумажку с черновыми записями и удостоверился, что она, сгорев дотла, опустилась чёрными хлопьями на грязный асфальт, где сгинет под ногами прохожих.

X

Чтобы наверняка успеть в Хиллтоп-Хаус к пяти, Эндрю планировал выехать из Ярвила в половине четвертого. Пупс дошёл с ним до автобусной остановки, а потом вдруг заявил, что ещё поболтается по городу.

У них с Кристал была предварительная договорённость встретиться в торговом центре. Он неторопливо шагал в направлении магазинов, раздумывая о затее Эндрю и пытаясь определить свою позицию.

Надо было признать, что его не просто поразило, а чем-то зацепило это событие. Эндрю в одиночку продумал всё до мелочей и провернул дело без сучка без задоринки, просто на зависть. Пупса слегка кольнуло, что Эндрю с ним не поделился; из этого он заключил, что такая секретность была, вероятно, небеспричинной. Виделось в ней что-то скользкое, чересчур изощрённое; более аутентичным поступком было бы высказать Саймону всё в открытую, а то и пригрозить, разве не так?

Спору нет, Саймон — порядочное дерьмо, но в нём, несомненно, присутствует аутентичное начало: он делает что хочет и когда хочет, без оглядки на общество и на дурацкие условности. Пупс задался вопросом, не переменить ли своё отношение к Саймону, который ценит грубый, пошловатый юмор, особенно шуточки в адрес лохов и слюнтяев. Он и раньше говорил себе, что лучше уж такой отец, как Саймон, — вспыльчивый, непредсказуемый, равный противник, достойный неприятель, — чем такой, как Кабби.

А с другой стороны, Пупс не забыл ту банку с креозотом, зверскую морду и кулаки Саймона, ощущение горячей струи, сбегавшей по ногам на пол, а также — что самое позорное — своё отчаянное желание прижаться к Тессе и найти у неё защиту. Всё-таки он ещё не полностью переборол собственную уязвимость, если сочувствовал жажде возмездия, охватившей его друга.

Итак, мысли его проделали полный круг: Эндрю совершил дерзкий, изощрённый поступок, чреватый взрывными последствиями. Пупс опять слегка огорчился, что этот план разработал не он, а кто-то другой. Он старался искоренить в себе обывательскую зависимость от слов, но как же трудно было отказаться от своего отточенного навыка! Ступая по отполированным подошвами плитам к дверям торгового центра, он невольно сочинял фразы, способные разбить в пух и прах самодовольные притязания Кабби и выставить его нагишом на потребу глумливой толпе…

Кристал тусовалась с ребятами из Филдса в центральном проходе, у скамеек между отделами. Пупс узнал Никки, Лианну и Дейна Талли. Он не растерялся, не стал собираться с духом, но продолжал, засунув руки в карманы, двигаться с той же скоростью под любопытными, недобрыми взглядами, которые ощупывали его от макушки до кроссовок.

— Всё путём, Жирдяй? — окликнула его Лианна.

— Всё путём? — откликнулся Пупс.

Лианна шепнула что-то на ухо Никки; та прыснула. Кристал, порозовев, энергично жевала резинку, откидывала назад волосы и поддёргивала спортивные штаны.

— Всё путём? — обратился Пупс к ней в отдельности.

— Ага.

— А мамаша твоя знает, что ты здесь отираешься? — спросила Никки.

Все навострили уши.

— Естественно. Она меня сюда и подбросила; сейчас в машине ждёт, — спокойно ответил Пупс. — Иди, говорит, сынок, перепихнись по-быстрому, а потом домой поедем чай пить.

Все загоготали, кроме Кристал, которая взвизгнула, хотя и не без удовольствия:

— Хиляй отсюда, наглая морда!

— Самокрутки смолишь? — фыркнул, приглядевшись к нагрудному карману Пупса, Дейн Талли.

На губе у него чернел здоровенный струп.

— Ну, — процедил Пупс.

— Мой дядька тоже балуется, — сказал Дейн. — Лёгкие себе убил.

Он лениво поковырял корку.

— Куда это вы намылились? — полюбопытствовала Лианна, переводя взгляд с Пупса на Кристал.

— Там видно будет, — ответила Кристал, не переставая жевать резинку и косясь на Пупса.

Он тоже не стал уточнять, а только указал большим пальцем в сторону выхода.

— Пока, — громко сказала Кристал своей компании.

Пупс небрежно махнул рукой и пошёл своим путём; Кристал поспевала рядом. Им вслед полетели смешки, но ему было плевать. Он знал, что не ударил в грязь лицом.

— Мы куда? — спросила Кристал.

— Там видно будет, — ответил Пупс. — Куда ты обычно ходишь?

Кристал на ходу пожала плечами, не переставая жевать резинку. Они вышли из торгового центра и двинулись вдоль по главной улице. Неподалёку была парковая зона, где они уже находили укромные уголки.

— Тя правда маманя подбросила? — спросила Кристал.

— Обалдела, что ли? Я на автобусе приехал.

Кристал не обиделась; она косилась в витрину на их отражение. Худющий и нескладный, Пупс был школьной знаменитостью. Даже Дейн соглашался, что он прикольный.

«Дура ты, он тебя просто использует, — три дня назад бросила ей Эшли Меллор на углу Фоули-роуд, — потому что ты поблядушка, как твоя мать».

Эшли когда-то была в их тусовке, но потом они с Кристал сцепились из-за одного парня. Все знали, что у Эшли мозги набекрень: она была подвержена истерикам и приступам ярости, а в школе «Уинтердаун» занималась по вспомогательной программе и состояла под наблюдением психолога. Но ещё более красноречивым доказательством слабоумия Эшли служило то, что она осмелилась, не имея никакой поддержки, атаковать Кристал на её территории. Никки, Джемма и Лианна зажали Эшли в углу, и Кристал отметелила её так, что не оставила на ней живого места, а напоследок сбила себе в кровь костяшки пальцев о её зубы.

О последствиях Кристал не думала.

«Текёт и воняет», — говорила она про Эшли и всю её родню.

Однако слова Эшли задели её за живое, а потому ей было как бальзам на душу, когда Пупс на следующий день подошёл к ней в школе и впервые назначил свидание в выходные. Она тут же похвасталась Никки и Лианне, что в субботу встречается с Пупсом Уоллом, и порадовалась их недоверчивости. А самое-то главное: он действительно появился в назначенное время (полчаса туда-сюда роли не играло) перед всей их тусовкой и увёл её с собой. Получилось, как будто у них всё тип-топ.

— Ну, чем ты занималась? — спросил Пупс после паузы, когда они поравнялись с интернет-кафе.

Он понимал, что нужно поддерживать видимость общения, хотя все мысли его были о том, сумеют ли они найти укромное место. Ему не терпелось подкурить вместе с ней — любопытно было узнать, какие потом будут ощущения.

— К бабуле в больницу ходила; её удар хватил, — сообщила Кристал.

В этот раз бабуля Кэт даже не пыталась разговаривать, но, как показалось Кристал, чувствовала её присутствие. Терри, конечно, отказалась ездить в больницу, и Кристал целый час сидела у бабулиной кровати одна, пока не настало время уходить.

Пупса интересовали подробности жизни Кристал, но лишь в той части, которая относилась к реальной жизни Филдса. А посещения больницы были ему до лампочки.

— Между прочим, — добавила Кристал, лопаясь от гордости, — у меня интервью брали, для газеты.

— Что? — Пупс не поверил своим ушам. — На какой же предмет?

— Да про Филдс, — ответила Кристал. — Я ж там выросла.

(Журналистка в конце концов застала Кристал дома и с неохотного разрешения Терри повела её дочь в кафе для беседы. Она допытывалась, помогло ли Кристал обучение в начальной школе Святого Фомы и как оно отразилось на её жизни. Похоже, ответы Кристал вызывали у неё лёгкое раздражение, если не досаду.

— Какие у тебя оценки в школе? — спрашивала она.

Но Кристал, как назло, отвечала уклончиво.

— Мистер Фейрбразер полагал, что школа расширила твои горизонты.

Кристал не знала, что сказать насчёт горизонтов. Думая о начальной школе, она вспоминала свою любимую спортивную площадку и раскидистое каштановое дерево, с которого каждую осень сыпались крупные, блестящие конские каштаны, каких она прежде не видела. На первых порах ей нравилась школьная форма, потому что в форме она выглядела как все. Она гордилась, что имя её прадеда можно прочесть на военном мемориале в центре главной площади: «Рядовой Сэмюэл Уидон». У них в классе, кроме неё, был только один ученик, чья фамилия значилась на мемориале. Этот мальчик, сын фермера, в девять лет умел водить трактор, а однажды принёс на урок ягнёнка, типа как наглядное пособие. Кристал не могла забыть ощущение мягкого руна у себя под ладошкой. Рассказав об этом бабуле Кэт, она узнала, что их предки тоже были батраками.

Любила Кристал и речку — их водили на прогулки по берегу. Но лучше всего были спортивные игры и лёгкая атлетика. Её всегда первой выбирали в любую команду под стоны соперниц. Вспоминала она и учителей, которых прикрепляли к ней для индивидуальных занятий, в особенности мисс Джеймсон, молодую, стильную, с длинными светлыми волосами. Кристал всегда воображала, что Анна-Мари чем-то похожа на мисс Джеймсон.

Некоторые обрывочные сведения Кристал запомнила в ярких и точных подробностях. Вулканы: образовались от разломов в земной коре; на уроках ребята изготавливали макеты, наливали в них смесь питьевой соды с жидкостью для мытья посуды — и получалась лава, которая извергалась на пластмассовый поддон. Кристал приходила в восторг. Потом викинги: у них были корабли-драккары и рогатые шлемы; правда, она забыла, когда они приплыли в Британию, а главное — зачем.

Однако запомнилось и другое: шепотки, которые ползли у неё за спиной; пару девчонок даже пришлось проучить. Когда органы опеки позволили ей вернуться к матери, школьная форма очень быстро пришла в неопрятный вид, стала коротка и тесна; из школы поступали нарекания, и у Терри вышел страшный скандал с бабулей Кэт. Девочки из класса чурались её во всём, кроме спорта. Она до сих пор не забыла, как Лекси Моллисон раздавала всему классу розовые конвертики с приглашениями на домашний праздник, а когда очередь дошла до Кристал, вздёрнула нос и прошла мимо — именно так помнилось Кристал.

Её приглашали в гости всего-то раз или два. Она не была уверена, помнят ли Пупс и его мамаша, что она как-то была у них дома на его дне рождения. Приглашения получил весь класс, и бабуля тогда купила Кристал нарядное платье. Короче, она помнила, что за домом был огромный задний двор с прудом, яблоней и качелями. Они ели желе, а потом устроили бег в мешках. Тесса отчитала Кристал, потому что та перестаралась и в погоне за пластмассовой медалькой принялась расталкивать других ребят. И кто-то в кровь разбил себе нос.

— Но тебе самой нравилось в школе Святого Фомы? — допытывалась журналистка.

— В принципе, да, — сказала Кристал, понимая, что мистер Фейрбразер ожидал бы от неё другого. — В принципе, нравилось.)

— С чего это газетчики решили расспросить тебя про Филдс? — не понял Пупс.

— Да это ещё мистер Фейрбразер задумал.

Через несколько минут Пупс спросил:

— Курить пробовала?

— В смысле — косячок забивать? Ну, как бы да, с Дейном на пару.

— У меня с собой есть, — сказал Пупс.

— У Ская Кирби брал, точно? — спросила Кристал.

Ему послышалась некая ирония: Скай толкал лёгкую дурь, безобидную травку, и к нему обращались ребята из приличных семей. Если Пупс не ошибся, такая аутентичная насмешка была вполне похвальной.

— А ты сама у кого? — оживился он.

— Это не я — Дейн где-то надыбал.

— У Оббо? — предположил Пупс.

— Дрочила поганый.

— Что он такого сделал?

Но Кристал не находила слов описать, что же такого сделал Оббо, а если бы и нашла, не стала бы о нём говорить. От его имени у неё мурашки ползли по спине: иногда он забегал ширнуться вместе с Терри, а иногда и заваливался с ней на матрас, и Кристал сталкивалась с ним на лестнице, когда он лыбился ей в лицо, поглядывая сквозь круглые зелёные очки, а сам поддёргивал молнию на своей ширинке вонючей. Оббо всё время втягивал Терри в свои делишки: привозил ей на хранение компьютеры, приводил на ночлег каких-то чужаков или отправлял её в город с неведомыми Кристал поручениями, занимавшими порой целый день.

Недавно Кристал видела жуткий сон: её мать лежала, распятая, на какой-то дыбе, вспоротая посредине, как ощипанная курица, а из её зияющего нутра появлялся Оббо, тут же нырял обратно и копался в её кишках, а перепуганная Терри даже не могла поднять свою маленькую голову. Кристал проснулась, содрогаясь от ужаса, отвращения и дурноты.

— Скотина он, — бросила она.

— Это длинный такой тип, бритоголовый, с татушкой на затылке? — уточнил Пупс, который на минувшей неделе вторично промотал школу и отправился в Филдс, где битый час просидел на каком-то парапете, наблюдая за происходящим; его внимание привлёк лысый парень, который возился у раздолбанного белого пикапа.

— Не, это Пайки Причард, — сказала Кристал, — если ты его на Тарпен-роуд видал.

— Чем он занимается?

— Без понятия. Спроси Дейна — он с братом его по корешам.

Но ей было приятно, что Пупс проявляет интерес; обычно его не тянуло с ней разговаривать.

— Условный срок мотает.

— По какой статье?

— Одного парня розочкой пописа́л.

— За что?

— А я знаю? Меня там не было, — сказала Кристал.

Она была счастлива и, как всегда в подобных случаях, начала заноситься. Если не считать истории с бабулей Кэт (но в конце-то концов, та ведь не умерла; может, ещё и оклемается), в последние недели две всё складывалось неплохо. Терри опять стала ходить на реабилитацию, а Кристал следила, чтобы Робби не пропускал детский сад. Попка у него почти зажила. Инспекторша вроде была довольна, хотя этих фиг поймёшь. Кристал каждый день ходила в школу и только в понедельник (или в среду?) пропустила занятие с Тессой. Почему — она и сама не знала. По привычке, наверное.

Она снова покосилась на Пупса. Ей даже в голову не приходило, что у них что-нибудь может замутиться; он сам это начал, когда выделил её из всех на дискотеке в актовом зале. Пупса знали все; некоторые его шуточки передавались из уст в уста, как телевизионные остроты. (Кристал делала вид, что у них дома есть телевизор. Она смотрела разные передачи у подружек и у бабушки, так что ей не составляло труда напускать на себя умный вид. «Ага, отстой полный»; «Знаю-знаю, чуть не уписалась», — вставляла она, когда другие начинали обсуждать какие-нибудь программы.)

Пупс представлял себя на месте парня, которого полоснули разбитой бутылкой: как зазубренный осколок вспарывает нежные ткани лица, как рассекает нервы, как воздух жалит открытую рану, из которой хлещет кровь. Кожа вокруг рта вдруг сделалась сверхчувствительной, как будто на ней образовался шрам.

— Дейн по-прежнему финку с собой носит? — спросил он.

— А ты откуда знаешь, что у него финка есть? — насторожилась Кристал.

— Он ею Кевину Куперу угрожал.

— А, да, — вспомнила Кристал. — Купер — такой блевотный порошок, скажи?

— Это уж точно.

— Дейн только из-за братьев Риордон перо с собой таскает, — уточнила Кристал.

Пупса подкупало, что она говорит об этом таким будничным тоном и считает нож предметом первой необходимости, потому как у них в округе постоянно происходят жестокие разборки. Вот где реальная жизнь, без прикрас; вот где всё самое важное… А у него дома, перед тем как зашёл Арф, Кабби требовал, чтобы Тесса ему посоветовала, на какой бумаге лучше печатать листовки: на белой или на жёлтой…

— Может, сюда? — через некоторое время предложил Пупс.

Справа от них тянулась длинная каменная стена; за открытой калиткой виднелись камни и зелень.

— Давай, — согласилась Кристал.

Однажды ей уже довелось побывать на кладбище: они с Никки и Лианной сели на какую-то могильную плиту и, немного смущаясь, распили пару банок, но к ним привязалась какая-то тётка и стала обзываться. Уходя, Лианна запустила в неё пустой банкой.

Место слишком открытое, травянистое, плоское, думал Пупс, когда вёл Кристал по широкой бетонной дорожке среди могил; за надгробиями особенно не укроешься. Потом вдали, у той же стены, показались заросли барбариса. Он двинулся напрямик, и Кристал, засунув руки в карманы, последовала за ним; сзади оставались посыпанные гравием прямоугольные участки с растрескавшимися от времени, стёртыми надгробиями. Кладбище было большое и ухоженное. Они дошли до свежих могил, на которых поблёскивал золотыми буквами полированный чёрный мрамор и пестрели цветы, принесённые родственниками.

Незабвенной Линдси Кайл.

15 сентября 1960 — 26 марта 2008.

Спи спокойно, мама.

— Да, здесь нормально будет, — решил Пупс, разглядывая тёмный зазор между колючим кустарником в жёлтых цветках и кладбищенской стеной.

Они забрались в сырой полумрак и сели прямо на землю, прислонившись к холодной стене. За частоколом кустов надгробия уходили вдаль; людей в поле зрения не было. Пупс лихо свернул самокрутку с анашой, надеясь, что Кристал это заметит и оценит.

Но она смотрела в небо сквозь полог тёмно-зелёной листвы и думала об Анне-Мари, которая (по словам тёти Черил) приходила навестить бабулю в четверг. Чёрт её дёрнул пойти в школу; нужно было съездить в больницу — тогда бы они, наверное, встретились. Кристал много раз фантазировала, как скажет при встрече с Анной-Мари: «Я твоя сестра». И Анна-Мари в её фантазиях несказанно радовалась, надолго не исчезала, а потом звала Кристал к себе жить. А дома у неё, как у бабули, всегда была чистота и красота, только, конечно, на современный лад. В последнее время к этим фантазиям добавился чудесный розовый младенец в колыбели с рюшечками.

— Держи. — Пупс протянул ей косяк.

Кристал затянулась и на несколько секунд задержала дым в лёгких; её лицо смягчилось: волшебный кайф не заставил себя ждать.

— А у тебя ни братьев, ни сестёр нету? — спросила она.

— Нет, — ответил Пупс, проверяя, не забыл ли положить в карман презерватив.

Кристал передала ему самокрутку; у неё приятно поплыло в голове. Пупс затянулся что было сил и стал выдувать колечки дыма.

— Отец с матерью мне не родные, — сказал он, помолчав.

Она вытаращилась во все глаза:

— Ты приёмный, что ли?

Когда чувства слегка притупились и ослабли, признания так и соскальзывали с языка; всё стало легко.

— Моя сестра тоже у неродных живёт. — Кристал восхитило такое совпадение; она с восторгом завела речь об Анне-Мари.

— Возможно, моя настоящая семья вроде твоей, — предположил Пупс.

Но Кристал не хотела слушать, она хотела говорить.

— У меня старшая сестра есть и старший брат, Лайам зовут, но их у матери забрали, когда меня ещё на свете не было.

— Почему? — спросил Пупс.

У него вдруг обострилось внимание.

— Мать тогда с Ричи Адамсом жила. — Сделав глубокую затяжку, Кристал выпустила тонкую струйку дыма. — Псих был ещё тот. Щас пожизненное мотает. За убийство. Он и мать избивал, и детей, их Джон и Сью к себе взяли, а потом и усыновили, как положено.

Следующая затяжка позволила ей задержаться в том времени — кровавом, тёмном и злобном, — когда она ещё не родилась. Про Ричи Адамса она слышала немало, главным образом от тёти Черил. Он гасил сигареты о ручонки годовалой Анны-Мари и бил её ногой под рёбра. Терри он разбил лицо; левая скула у неё так и осталась впалой. При нём Терри окончательно подсела на героин. Тётя Черил спокойно отнеслась к решению органов опеки изъять из семьи двух истерзанных, запущенных детей.

— Чему быть, того не миновать, — говорила Черил.

Бездетные супруги Джон и Сью приходились им дальними родственниками. Кристал толком не разобралась, какую ветвь фамильного древа составляла эта чета и как провернула усыновление, которое в рассказах Терри выглядело скорее похищением. Терри, до последнего остававшаяся рядом с Ричи Адамсом, никогда не искала встреч ни с Анной-Мари, ни с Лайамом; Кристал не могла этого понять; и вообще вся эта история представлялась застарелой раной, из которой сочилась ненависть, смешанная с непростительными словами и угрозами, запретительными судебными приказами и бесчисленными наездами органов опеки.

— Кто же тогда твой папа? — спросил Пупс.

— Хахаль, — ответила Кристал, мучительно вспоминая его настоящее имя. — Барри, — пробормотала она без особой уверенности. — Барри Коутс. Но у меня фамилия по маме, Уидон.

Сквозь сладковатый тяжёлый дым к ней пришло видение молодого парня, умершего от передоза в ванне у Терри. Отдав косяк Пупсу, она приникла головой к каменной стене и уставилась в серебристое небо, испещрённое тёмными листьями.

А Пупс размышлял о Ричи Адамсе, мотавшем срок за убийство, и думал, что его собственный биологический отец, вполне возможно, тоже сидит за решёткой — весь в татуировках, как Пайки, поджарый и мускулистый. Он мысленно сравнивал Кабби с этим сильным аутентичным мужчиной. Пупс знал, что его забрали у родной матери ещё в младенчестве, потому что в доме у них были фотографии, изображавшие его на руках у Тессы — крошечного, похожего на птенца, в пушистом белом чепчике. Он родился недоношенным. Тесса кое-что ему порассказала, хотя он никогда не спрашивал. Настоящая мать — он это знал — родила его в очень юном возрасте. Возможно, она была ровесницей Кристал; школьная подстилка…

Пупс прилично забалдел. Одной рукой он привлёк к себе Кристал и начал целовать, обшаривая её рот языком. Другой рукой нащупал её грудь. Рассудок туманился, руки-ноги едва слушались, даже осязание притупилось. Немного повозившись, он сумел просунуть руку ей под футболку, а там и под лифчик. Её горячий рот отдавал табаком и дурью; шершавые губы пересохли. Его возбуждение слегка ослабло; казалось, все органы чувств укутаны невидимым одеялом. Чтобы освободить её тело от мешающей одежды, ему понадобилось больше времени, чем в прошлый раз; презерватив тоже поддался не сразу, потому что негнущиеся пальцы едва шевелились, а в довершение всего он случайно упёрся локтем в её мягкую подмышку и надавил так, что Кристал завопила от боли.

В этот раз она оказалась совсем сухой; Пупс с большим трудом проник к ней внутрь, полный решимости не отступаться. Время замедлилось и стало клейким; он слышал своё учащённое дыхание и от этого нервничал: ему чудилось, что кто-то посторонний втиснулся между ними, подглядывает и пыхтит в ухо. Кристал постанывала. Голова её была запрокинута назад, отчего нос казался широким, как рыльце. Пупс задрал на ней футболку и стал смотреть, как покачиваются гладкие белые груди, освобождённые от расстёгнутого лифчика. Кончил он неожиданно, и его удовлетворённое мычание будто бы вырвалось у непрошеного соглядатая.

Он скатился с неё, избавился от презерватива и отбросил его в сторону, а потом нервно дёрнул молнию и огляделся, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей. Кристал натянула штаны и стала застёгивать лифчик.

Они остались сидеть в кустах; тем временем небо заволокли тучи. У Пупса глухо звенело в ушах, но слух обострился; нестерпимо хотелось есть; мозги ворочались медленно. Его не покидало ощущение, будто за ними кто-то подглядывал — скорее всего, из-за стены. Ему захотелось уйти.

— Собирайся… — шепнул он и, не дожидаясь Кристал, ползком выбрался из зарослей, встал на ноги и отряхнулся.

В сотне ярдов от него над могилой склонилась пожилая пара. Пупсу не терпелось скрыться от призрачного взгляда, наблюдавшего (а может быть, и нет), как он развлекался с Кристал Уидон, однако ему не под силу оказалось сообразить, где ходит нужный автобус и как в него сесть. Как было бы хорошо перенестись в мгновение ока к себе в мансарду!

Сзади пошатывалась Кристал. Одёргивая футболку, она смотрела под ноги.

— Ой, мать твою, — забормотала она.

— Ну что ещё? — бросил Пупс. — Пошли отсюда.

— Это ж мистер Фейрбразер, — выдохнула она, не двигаясь с места.

— Что ты мелешь?

Она указала на ближайший холмик, покрытый свежими венками и букетами. Надгробия ещё не было.

— Видал? — Присев у могилы, она разглядывала карточки, прикреплённые к целлофану. — Вон тут сказано: Фейрбразер. — Ей даже не пришлось разбирать буквы: Кристал хорошо запомнила вид этой фамилии по тем запискам с просьбой отпустить её на соревнования, которые она приносила домой из школы. — А тут вот: «Моему Барри», — медленно прочитала она. — А тут: «Нашему папе…» — Она запнулась, а потом продолжила: — «От…»

Имена Нив и Шивон ей уже не поддались.

— И дальше что? — бросил Пупс.

Но на самом деле у него по спине побежали мурашки.

У них под ногами лежал закопанный на несколько футов плетёный гроб, а в нём — короткое тело и жизнерадостное лицо закадычного друга Кабби, частенько бывавшего у них в доме, а ныне гниющего в земле. «Призрак Барри Фейрбразера» был недоволен. Это походило на возмездие.

— Пошли отсюда, — повторил он, но Кристал не шелохнулась. — Ну, ты чего?

— «Чего, чего», — передразнила она. — Я у него греблей занималась, вот чего.

— Да, верно.

Пупс заёрзал и попятился, как беспокойный конь.

Обхватив себя за плечи, Кристал смотрела вниз. Внутри у неё было пусто, печально и грязно. Ей стало жутко оттого, что они занимались этим прямо здесь, совсем рядом с мистером Фейрбразером. Её бил озноб. В отличие от Пупса у неё с собой не было куртки.

— Пошли, — в который раз позвал Пупс.

Она поплелась за ним по кладбищу; они не сказали друг другу ни слова. Кристал думала про мистера Фейрбразера. Он называл её, как никто и никогда: «Крис». Ей нравилось. Какой он был весёлый. Она чуть не плакала.

А Пупс планировал слепить из этого смешной рассказ, чтобы позабавить Эндрю: как они с Кристал обкурились и покувыркались, но всё время, словно параноики, думали, что за ними кто-то подглядывает, а потом вылезли из кустов и оказались на могиле бедняги Барри Фейрбразера. Но выходило почему-то не смешно.

Часть третья

Двойственность

7.25 Резолюция выносится не более чем по одной теме… Несоблюдение этого правила нарушает порядок обсуждения и может привести к нарушению порядка действий.

Чарльз Арнольд-Бейкер
Организация работы местного совета
7-е изд.

I

— …Выскочила, орала благим матом, обзывала её чуркой проклятой… а теперь нам из газеты названивают, требуют комментариев, потому как…

Парминдер, проходя мимо приоткрытой двери в сестринскую, услышала негромкий голос, почти шёпот. Один быстрый лёгкий шаг — и Парминдер, широко распахнув дверь, увидела дежурную регистраторшу и медсестру, сидящих голова к голове. Обе вздрогнули и развернулись.

— Доктор Джаван…

— Вы не забыли, Карен, что давали подписку о неразглашении, когда поступали сюда на работу?

Регистраторша пришла в смятение:

— Да, я… просто… Лора уже… я шла вам записку передать. Звонили из «Ярвил энд дистрикт». Умерла миссис Уидон, и теперь одна из её внучек заявляет…

— Это для меня? — холодно спросила Парминдер, указывая на амбулаторную карту в руках Карен.

— Ах да, — заюлила Карен. — Он хотел записаться к доктору Крофорду, но…

— Вернитесь, пожалуйста, за стойку.

Парминдер взяла амбулаторную карту и направилась к своему кабинету, закипая от злости. При виде очереди она поняла, что даже не знает, кого должна вызвать, и посмотрела на принесённую из сестринской папку.

— Мистер… мистер Моллисон.

Говард с трудом выбрался из кресла и двинулся ей навстречу хорошо знакомой походкой вразвалку. Неприязнь желчью подступила к горлу Парминдер. Она повернулась и пошла в кабинет; Говард последовал за ней.

— Течёт ли жизнь мирно[14] у нашей Парминдер? — проговорил он, закрыв за собой дверь, и без приглашения уселся на стул.

Его стандартное приветствие сегодня прозвучало насмешкой.

— Что беспокоит? — резко спросила она.

— Небольшое раздражение, — ответил он. — Вот здесь. Мне бы мазь или какое-нибудь снадобье.

Он вытащил рубашку из брюк и слегка приподнял. Парминдер увидела свежее воспаление у краёв свисающей на бёдра складки живота.

— Снимите рубашку, — сказала она.

— Чешется только здесь.

— Я должна осмотреть кожный покров.

Говард со вздохом встал и, расстёгивая пуговицы рубашки, спросил:

— Вы ознакомились с повесткой дня, которую я разослал утром?

— Нет, я сегодня не проверяла почту.

Парминдер солгала. Она прочла текст и пришла в бешенство, но сейчас было не время и не место для дискуссий. Её возмутило, что он завёл речь о делах совета у неё в кабинете, тем самым напоминая, что в другой инстанции она его подчинённая и только здесь, так уж и быть, может ему приказывать.

— Будьте добры… мне нужно посмотреть под…

Он приподнял свисающий фартуком живот, открыв верхнюю часть брюк, а потом и ремень. С полными руками собственного жира он осклабился, глядя на Парминдер сверху вниз. Она подвинулась к нему вместе со стулом, и голова её оказалась на уровне его пояса.

Под всей складкой краснела жуткая чешуйчатая сыпь; багровое, как ожог, пятно расползалось чудовищной улыбкой по всему торсу. Ей в нос ударил душок тухлого мяса.

— Интертриго, — определила Парминдер, — и лихеноидный зуд там, где вы расчесали. Одевайтесь.

Отпустив пузо, Говард как ни в чём не бывало потянулся за рубашкой.

— Вы увидите, что я включил в повестку дня вопрос о здании клиники «Беллчепел». Средства массовой информации проявляют к нему определённый интерес.

Парминдер молотила по клавиатуре и не отвечала.

— В особенности «Ярвил энд дистрикт», — продолжал Говард. — Мне заказали материал. Обе стороны вопроса, — уточнил он, застёгивая рубашку.

Она старалась пропускать его слова мимо ушей, но от названия газеты вся сжалась.

— Когда вы в последний раз измеряли давление, Говард? Не вижу сведений за последние полгода.

— Ничего страшного. Я лекарства от давления принимаю.

— Всё равно необходимо проверить. Раз уж вы пришли на приём.

Он снова вздохнул и со страдальческим видом закатал рукав.

— Перед публикацией моего материала они напечатают статью Барри, — сказал он. — Вам известно, что он отправил им статью? Насчёт Филдса?

— Да, — ответила она вопреки голосу разума.

— У вас, случайно, копии не сохранилось? Чтобы мне не дублировать информацию.

Её пальцы слегка дрогнули. На толстой руке Говарда манжета тонометра не сходилась. Парминдер пошла за другой, побольше.

— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Даже не видела.

Со снисходительной улыбкой он понаблюдал, как она сжимает насос, а затем перевёл взгляд на шкалу, как будто созерцал языческий обряд.

— Очень высокое, — сказала Парминдер: стрелка показывала сто семьдесят на сто.

— Я таблетки пью, — повторил Говард, почесал место наложения манжеты и опустил рукав. — Доктор Крофорд ничего страшного не находит.

Парминдер вывела на экран список назначений.

— От давления вы принимаете амлодипин и бендрофлуметиазид, так? И симвастатин для сердца… бета-блокаторов не вижу…

— У меня же астма. — Говард расправлял рукав.

— …так… и аспирин. — Она повернулась к нему лицом. — Говард, все ваши проблемы со здоровьем — от избыточного веса. Вы не консультировались у диетолога?

— Я тридцать пять лет держу гастрономический магазин, — заявил он с приклеенной улыбкой. — По поводу питания меня учить не надо.

— От режима питания многое зависит. Вам бы сбросить…

Едва заметно подмигнув, он миролюбиво сказал:

— Будьте проще. Выпишите мазь от зуда.

Обрушив весь свой гнев на клавиатуру, Парминдер стремительно набрала рецепты на противогрибковую и стероидную мази, распечатала и молча протянула Говарду.

— Премного благодарен, — сказал он, поднимаясь со стула, — и хорошего вам дня.

II

— Чё тебе?

В дверном проёме тщедушная Терри Уидон казалась совсем хлипкой. Чтобы придать себе грозный вид, она вцепилась руками-клешнями в стойки, преграждая вход. Было восемь утра. Кристал только что повела Робби в детский сад.

— Разговор есть, — ответила её сестра. Квадратная, мужеподобная Черил, одетая в белую фуфайку и спортивные штаны, курила и сквозь дым косилась на Терри. — Бабушка Кэт приказала долго жить, — сообщила она.

— Чего?

— Бабка Кэт умерла, — рявкнула Черил. — А тебе всё по барабану!

Но Терри расслышала с первого раза. Это известие настолько её ошарашило, что она переспросила только от растерянности.

— Никак ширнуться успела? — возмутилась Черил, изучив напряжённое и пустое лицо Терри.

— Отвали. Я в завязке.

Это была чистая правда. Терри не кололась уже три недели. Гордиться было особо нечем; на кухне у неё не висел календарь достижений; бывало, держалась она и дольше, несколько месяцев кряду. Оббо не появлялся дней десять, а значит, и соблазнов не было. Но в старой жестянке из-под печенья на всякий случай хранился агрегат, потому что ломало Терри по-чёрному.

— Умерла она вчера. А Даниэлла, чтоб ей повылазило, только сегодня мне сказала, — негодовала Черил. — Я-то как раз собралась бабулю проведать. Даниэлла хочет дом отхапать. Бабулин дом. Жадная тварь.

Терри давно не бывала в домике на Хоуп-стрит, ничем не отличавшемся от соседних, но под трескотню сестры отчётливо представила подоконник с безделушками и тюлевые занавески. Ей привиделось, как Даниэлла шарит по ящикам и крысятничает.

— Похороны во вторник, в девять утра, в крематории.

— Ясно, — ответила Терри.

— А на бабкин дом на этот мы с тобой тоже право имеем, — продолжила Черил. — Я ей так и скажу: нашу долю отдай и не греши. Ага?

— Ага, — согласилась Терри.

Ярко-жёлтые волосы и тату Черил скрылись за углом, и Терри снова осталась одна.

Бабка Кэт умерла. Они рассорились давным-давно. Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло.

А Кристал она привечала. «Кристал, синеглазка моя». Ездила смотреть, как Кристал махала веслом на этих долбаных соревнованиях по гребле. Даже на смертном одре звала Кристал, а не Терри.

Ну и ладно, старая перечница. Не больно хотелось. Что уж теперь.

Дрожа всем телом, еле дыша, Терри металась по зловонной кухне в поисках сигарет, а перед глазами неотступно стояли ложка, огонь, игла.

Что уж теперь, надо было раньше повиниться перед бабкой. Что уж теперь вспоминать, как та ей говорила «Терри-беби». Большие девочки не плачут… Большие девочки не плачут… Прошло много лет, прежде чем она узнала, что песня, которую напевала ей бабушка Кэт своим хрипловатым, прокуренным голосом, на самом деле называлась «Шерри-беби»[15].

Руки Терри мышами сновали по столешнице, но все раскопанные среди мусора пачки сигарет оказались пустыми.

Кристал, небось, последнее курево забрала; вот жадная тварь, совсем как Даниэлла, которая втихаря от них роется в бабкином скарбе.

На жирной тарелке валялся длинный хабарик. Терри обтёрла его о майку и прикурила от газовой плиты. В голове зазвучал её собственный голос одиннадцатилетней девчонки:

Вот бы ты была моей мамочкой.

Оглядываться назад не хотелось. Вместо этого Терри, затягиваясь и опираясь на раковину, пыталась заглянуть вперёд — вообразить неминуемую стычку между двумя старшими сёстрами. С драчливой Черил и её муженьком Шейном никто не связывался. А Шейн как-то раз пришёл к дому одного парня и запихнул горящую ветошь в щель почтового ящика. За это он и мотал свой последний срок; на его счастье, хозяина не оказалось дома, а то чалиться бы Шейну до конца дней. Но у Даниэллы было оружие посильнее кулаков: деньги и собственный дом. А ещё она водила знакомство со всякими шишками и умела с ними ладить. У таких, как она, всегда и запасные ключи есть, и всякие мудрёные бумаги.

И всё же Терри сильно сомневалась, что Даниэлла, даже пусти она в ход своё тайное оружие, сумеет захапать бабушкин дом. Ведь, кроме них троих, наследников-то куча: у бабы Кэт, помнится, было множество внуков и правнуков. После того как Терри забрали в приют, отец настрогал ещё детишек. В общей сложности, как подсчитала Черил, выходило девять, от пяти разных матерей. Терри в глаза не видела сводных братьев и сестёр, но, по рассказам Кристал, бабушка Кэт всех привечала.

— Во как! — кипятилась Терри. — Пусть бы они её обнесли, ведьму старую.

У бабки, стало быть, всё потомство (и не сказать, что ангелы) было обласкано. Одну Терри, которая прежде звалась Терри-беби, бабушка Кэт бросила на произвол судьбы.

Когда ты в завязке, дурные мысли о настоящем и прошлом так и лезут наружу; внутри черепа так и жужжат липкие чёрные мухи.

Вот бы ты была моей мамочкой.

Майка, которую надела сегодня Терри, открывала узловатые, складчатые шрамы на руке, шее и загривке, похожие на ручьи подтаявшего мороженого. В возрасте одиннадцати лет она полтора месяца провела в ожоговом центре Юго-Западной клинической больницы.

(«Как же с тобой такое приключилось, миленькая?» — спросила мать девочки, лежавшей на соседней койке.

Отец запустил в неё сковородой с загоревшимся жиром. Футболка с эмблемой группы «Хьюман лиг»[16] тут же вспыхнула.

«Случайно», — шепнула Терри. Так она отвечала всем, включая инспектора социальной службы и медсестёр. Уж лучше сгореть заживо, чем заложить отца.

Когда Терри только-только исполнилось одиннадцать, мать ушла из семьи, бросив трёх дочерей. Даниэлла и Черил, недолго думая, съехались со своими парнями. А Терри осталась с отцом, жарила ему картошку и верила, что мама скоро вернётся. Все мучения и ужасы первых дней и ночей, проведённых на больничной койке, казались ей не напрасными: она была уверена, что мама узнает о таком несчастье, примчится и заберёт её. Заслышав, как открывается дверь в палату, Терри всякий раз надеялась на чудо.

За долгие полтора месяца одиночества и боли её не навещал никто, кроме бабушки. В тихий час или по вечерам бабуля Кэт подсаживалась к ней на кровать и учила говорить «спасибо» медицинским сёстрам, а сама хранила суровое и решительное выражение, сквозь которое иногда проглядывала нежность.

Как-то она принесла Терри дешёвую целлулоидную куклу в блестящем чёрном плаще; Терри её раздела, но под плащом ничего не нашла.

«Бабуля, она ж без трусиков».

И баба Кэт посмеялась. Баба Кэт не смеялась никогда.

Вот бы ты была моей мамочкой.

Она мечтала жить с бабушкой Кэт. Просила, чтобы та взяла её к себе, и бабушка обещала. Иногда Терри думала, что время, проведённое в больнице, несмотря на все мучения, было самым счастливым в её жизни. Там она видела только покой, добро и заботу. Терри рассчитывала, что скоро переедет к бабуле, в домик с тюлевыми занавесками, и больше не вернётся к отцу, никогда не окажется в своей спальне, где, что ни вечер, распахивалась дверь с портретом Дэвида Эссекса[17] и у кровати возникал глухой к её мольбам отец, уже с рукой на ширинке.

Бросив дымящийся окурок на кухонный пол, Терри пошла к выходу. Никотин не вставлял. Она двинулась по дорожке, в ту сторону, где скрылась Черил. Краем глаза она увидела двух соседок, которые болтали на тротуаре, а потом уставились на неё. Не видали, что ли? Ну глядите. Терри знала, каким словами её честят все, кому не лень; порой эти слова неслись ей вслед. А одна гадина из соседнего дома вечно строчила на неё жалобы в совет, что, мол, у Терри на газоне помойка. Чтоб им всем сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть…

Терри прибавила шагу, чтобы убежать от своих мыслей.

Ты хоть знаешь, кто отец? Вот потаскуха! Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло; сама разбирайся как хочешь.

С тех пор они не разговаривали: бабка Кэт обозвала её, как все. Терри в долгу не осталась.

Да пошла ты на хер, коза старая, катись.

Терри ни разу не сказала: «Ты меня бросила, бабуля».

Ни разу не спросила: «Почему ты не взяла меня к себе насовсем?»

Не призналась: «Я любила тебя больше всех на свете, бабушка Кэт».

Одна надежда на Оббо. Сегодня, самое позднее, завтра он обещал вернуться. Ей позарез нужна была доза. Позарез.

— Всё путём, Терри?

— Оббо не появился? — спросила она парня, курившего у стены возле винного магазина.

Шрамы обжигали затылок, будто свежие.

Он помотал головой, пожевал и блудливо ухмыльнулся. Она заспешила дальше. Её донимали неотвязные мысли об этой инспекторше из социалки, о Кристал и Робби; опять эти липкие мухи — прямо как соседки, что берутся судить; где им понять, что такое ломка?

(Из больницы бабуля Кэт привезла её к себе и поселила в отдельной комнате. Эта была самая чистая, сама красивая комнатка, в какой только бывала Терри. Она блаженствовала три дня; когда бабушка, поцеловав её на ночь, затворяла за собой дверь, Терри садилась в кровати и начинала переставлять украшавшие подоконник безделушки. Чего там только не было: звенящие стеклянные цветки в стеклянной вазочке, розовый пластмассовый грузик с ракушкой внутри… А главное — её любимица: вставшая на дыбы глиняная лошадка с дурашливой улыбкой на морде.

— Я лошадок люблю, — говорила она бабушке.

От школы она ездила с классом — пока ещё мама её не бросила — на сельскохозяйственную выставку. Их подвели к огромному вороному битюгу в сбруе. Терри единственная осмелилась его погладить. Её околдовывал запах. Обхватив мощную, как столб, ногу с белым копытом, она ощутила под шерстью живую плоть, а учительница забеспокоилась: «Отойди, Терри, отойди!» — но улыбчивый старый конюх сказал, что, мол, ничего страшного, Самсон не обидит такую хорошую девочку.

У глиняной лошадки масть была не такая: туловище жёлтое, а хвост и грива — чёрные.

— Хочешь — возьми себе, — предложила бабушка Кэт, и Терри задохнулась от восторга.

Но на четвёртый день приехал отец.

— Собирайся домой, — сказал он с таким выражением, что она тут же струхнула. — Нечего тебе делать у этой старой коровы. Нечего, нечего. Я кому сказал, поганка ты этакая?

Бабушка Кэт перепугалась не меньше Терри.

— Микки, не надо, — завыла она.

Соседи стали выглядывать из окон. Бабушка Кэт тянула Терри за одну руку, отец — за другую.

— Я кому сказал, домой!

Он ударил бабушку в глаз. Потащил Терри в машину. А дома избил кулаками и ногами, да так, что на ней живого места не осталось.)

— Оббо не видала? — издали крикнула Терри, завидев его соседку. — Он приехал?

— Без понятия, — процедила та и отвернулась.

(Когда Майкл не бил Терри, он вытворял с ней такое, о чём она и говорить не могла. Бабушка Кэт больше не появлялась. В тринадцать лет Терри сбежала, но не к бабуле — там бы отец её сразу нашёл. Правда, её всё равно поймали и отправили в приют.)

Терри постучала в дверь Оббо и стала ждать. Сделала ещё одну попытку, но никто не открыл. Сотрясаясь от рыданий, она опустилась на ступеньки крыльца.

Две прогульщицы из школы «Уинтердаун», проходя мимо, ехидно покосились в её сторону.

— Это мамашка Кристал Уидон, — громко сказала одна.

— Простигосподи? — в полный голос уточнила другая.

У Терри даже не было сил выругаться — её душили слёзы.

Фыркая и хихикая, девчонки скрылись из виду.

— Потаскуха! — крикнула одна из них из-за угла.

III

Для обсуждения своей переписки со страховой компанией Гэвин мог бы пригласить Мэри в офис, но решил, что лучше будет зайти к ней домой. Он постарался не назначать на этот вечер никаких других встреч, втайне надеясь на приглашение к столу: готовила она превосходно.

Если вначале ему и претила её неприкрытая скорбь, то в результате постоянных контактов это ощущение сгладилось. Мэри и раньше была ему симпатична, но Барри затмевал её в любой компании. Похоже, она не возражала быть на вторых ролях, а даже наоборот, с удовольствием украшала собою задний план, охотно смеялась шуткам мужа и просто наслаждалась его обществом.

Гэвин сомневался, что Кей добровольно согласилась бы играть вторую скрипку. Переключая передачи на крутом подъёме Чёрч-роу, он размышлял, что её возмутила бы просьба изменить манеру поведения или придержать свои оценки ради комфорта, удовольствия или самоуважения близкого человека. Никогда ещё у него не было столь неудачных отношений. Даже в агонии романа с Лизой они заключали перемирие, смеялись, а бывало, с неожиданной грустью вспоминали лучшие времена. Но нынешнее положение больше походило на войну. Порой он даже забывал, что им по определению надо бы проявлять друг к другу теплоту. А вообще говоря, он ей хоть сколько-нибудь нравился?

Наутро после визита к Майлзу и Саманте они умудрились вдрызг разругаться по телефону. Кей швырнула трубку, не дав Гэвину договорить. Целые сутки ему казалось, что их связь закончилась; хотя он сам к этому стремился, страх теперь перевешивал облегчение. В его фантазиях Кей просто уплывала обратно в Лондон, но в реальности она была привязана к Пэгфорду своей работой и дочкиной школой. В крошечном городке их встречи становились неизбежностью. Не исключено, что она уже распускала о нём ядовитые сплетни, пересказывая Саманте (а ещё того хуже — этой любопытной ведьме из продуктового, от которой Гэвина передёргивало), как она его отшила прямо по телефону. Я сдёрнула из школы дочку, поменяла работу, уехала из Лондона — и всё ради тебя, а ты обращаешься со мной как с бесплатной проституткой.

Окружающие будут говорить, что он поступил низко. Возможно, он поступил низко. Наверное, была какая-то критическая точка, от которой следовало повернуть назад, но он её проглядел.

В выходные Гэвин пытался представить, каково ему будет жить с клеймом подлеца. Никогда ещё он не выступал в такой роли. Когда от него ушла Лиза, все его жалели и морально поддерживали, особенно Фейрбразеры. До вечера воскресенья он терзался муками совести и опасениями, а потом дрогнул и позвонил извиниться. И вот результат: он оказался там, где меньше всего хотел, и ненавидел за это Кей.

Припарковав машину на подъездной дорожке, как он столько раз делал при жизни Барри, Гэвин зашагал к дому и на ходу отметил, что кто-то недавно подстриг лужайку. Не успел он позвонить, как Мэри ему открыла.

— Привет, как… Мэри, что с тобой?

Лицо её было мокрым, в глазах алмазами блестели слёзы. Она всхлипнула, покачала головой, и Гэвин, сам не зная, как это произошло, прямо на пороге заключил её в объятия.

— Мэри? Что-то случилось?

Гэвин почувствовал, как она кивнула. Им совершенно ни к чему было оставаться на виду, и он ненавязчивым манёвром переместил её в прихожую. Она была такой маленькой и хрупкой, отчаянно цеплялась за него пальцами, прятала лицо у него на груди. Он с величайшей осторожностью опустил на пол свой кейс, но она всё равно отпрянула и накрыла губы руками.

— Прости… Прости… Боже мой, Гэв…

— Что стряслось?

У него изменился голос: в нём появился властный нажим, прямо как у Майлза, когда в конторе случались неприятности.

— Кто-то воспользовался… Я не… кто-то воспользовался именем…

Она жестом позвала его в домашний кабинет, загромождённый, небогатый и уютный, где на полках стояли гребные кубки Барри, а на стене висела большая фотография восьмерых вскинувших кулачки девочек-подростков с медалями на лентах. Дрожащим пальцем Мэри указала на экран монитора. Гэвин прямо в плаще опустился в кресло и увидел перед собой сайт Пэгфордского совета.

— Утром я з-забежала в кулинарию, и Морин Лоу сказала, что на сайт пришло множество соболезнований… Я решила написать слова б-благодарности. И вот… п-посмотри…

Он увидел это, прежде чем она договорила. «Саймону Прайсу не место в совете». Отправитель: «Призрак Барри Фейрбразера».

— Боже правый, — ужаснулся Гэвин.

Мэри опять расплакалась. Гэвин хотел её обнять, но не отважился сделать это в кабинете, где всё дышало присутствием Барри. В качестве компромиссного жеста он взял её за тонкое запястье и повёл по коридору в кухню.

— Тебе надо выпить, — сказал он на удивление твёрдым, начальственным голосом. — К чёрту кофе. Где у тебя крепкое?

Но он и сам уже вспомнил. При нём Барри не раз доставал бутылки из кухонного шкафа; Гэвин смешал для неё немного джина с тоником — насколько он помнил, ничего другого она до ужина не пила.

— Гэв, сейчас всего четыре часа.

— Кому какое дело? — возразил Гэвин своим новым голосом. — Выпей.

Её рыдания прервал нервный смешок; она взяла у него стакан и пригубила. Гэвин подал ей бумажное полотенце, чтобы вытереть лицо и глаза.

— Ты такой добрый, Гэв. Может быть, ты тоже что-нибудь выпьешь? Кофе… или пиво? — предложила она с очередным слабым смешком.

Он взял для себя бутылку из холодильника, снял плащ и сел напротив неё за кухонную стойку. Выпив порцию джина почти до дна, Мэри успокоилась и опять стала собой.

— Как по-твоему, кто это сделал?

— Какой-то законченный негодяй, — сказал Гэвин.

— Сейчас началась драка за вакансию в совете. Как всегда, склока разгорелась из-за Филдса. А он тут как тут: не преминул высказаться. Призрак Барри Фейрбразера. Может, это и вправду он отправил?

Гэвин точно не знал, можно ли считать это шуткой, и лишь чуть-чуть изогнул губы.

— А знаешь, мне приятно думать, что он о нас тревожится — обо мне, о детях. Но это вряд ли. Если он о ком и тревожится, то о Кристал Уидон. Знаешь, что он, скорее всего, сказал бы, будь он с нами?

Она осушила свой стакан. Гэвин считал, что коктейль был совсем не крепким, но у неё на щеках проступили пятна румянца.

— Нет, не знаю, — осторожно произнёс он.

— Он бы сказал, что у меня есть поддержка. — К своему изумлению, Гэвин услышал в её голосе недовольные нотки. — Да-да, он бы, скорее всего, сказал: «У тебя есть родня, наши общие друзья, дети, и это большое утешение, а Кристал, — Мэри заговорила на тон выше, — Кристал никому не нужна». Знаешь ли ты, чем он занимался в день нашей с ним годовщины?

— Нет, не знаю, — повторил Гэвин.

— Писал для местной газеты статью про Кристал. Про Кристал и про Филдс. Про этот чёртов Филдс. Век бы о нём не слышать. Хочу ещё джина. Мне полезно.

Не веря своим ушам, Гэвин, как робот, взял её стакан. Брак Мэри и Барри всегда казался ему идеальным, в полном смысле слова. У него и в мыслях не было, что Мэри может одобрять не каждую затею, не каждую кампанию вечно занятого Барри.

— По вечерам тренировал гребную восьмёрку, по выходным вывозил их на соревнования, — говорила она под звяканье кубиков льда, которые Гэвин бросал в стакан, — а ночами просиживал за компьютером, вербовал себе новых филдсовцев и проталкивал нужные пункты в повестку дня. И все приговаривали: «Какой прекрасный человек, какой бескорыстный, как много делает для других». — Она отхлебнула свежего джина с тоником. — Да, всё правильно. Он был прекрасным человеком. Это его и убило. В день нашей годовщины он с утра пораньше уселся за компьютер, чтобы успеть к сроку. А статью до сих пор не напечатали.

Гэвин не мог отвести от неё глаз. От гнева и алкоголя она разрумянилась. Впервые за эти дни распрямила спину.

— Это его и убило, — отчётливо повторила она, и голос её даже отдался эхом от кухонных стен. — Он делал всё и для всех. Кроме меня.

Гэвина со дня похорон Барри не покидало чувство собственной неполноценности: он размышлял о том, насколько незначительную брешь оставит его смерть в обществе. Но, глядя на Мэри, он склонялся к мысли, что лучше было бы оставить огромную брешь в одном сердце. Неужели Барри не брал в расчёт её чувства? Неужели не понимал, насколько ему повезло?

С лязгом отворилась входная дверь; по голосам, шагам, глухому стуку сбрасываемых ботинок и рюкзаков Гэвин понял, что это пришли все четверо детей.

— Привет, Гэв, — сказал восемнадцатилетний Фергюс, поцеловав Мэри в макушку. — Мам, ты никак выпиваешь?

— Это моя вина, — вступился Гэвин. — Меня и ругай.

До чего же хорошие выросли у Фейрбразеров дети! Гэвину нравилось, как они обращаются с матерью, как её обнимают, как болтают друг с дружкой и с ним. Открытые, вежливые, забавные. Ему вспомнилась Гайя: её злобное шипение, колючее молчание, ворчливость.

— Гэв, мы даже не поговорили о страховке, — вспомнила Мэри, когда кухню наводнили голодные дети.

— Ничего страшного, — поспешил с ответом Гэвин и тут же поправился: — Может быть, перейдём в гостиную или?..

— Да, пошли.

Когда Мэри слезала с высокого кухонного табурета, её немного качнуло, и он успел подхватить её под руку.

— Останешься с нами поужинать, Гэв? — окликнул его Фергюс.

— Если хочешь, оставайся, конечно, — поддержала сына Мэри.

Гэвина захлестнула теплота.

— Я с удовольствием, — сказал он. — Спасибо.

IV

— Прискорбно, — изрёк Говард Моллисон, слегка раскачиваясь на носках перед камином. — Очень прискорбно.

Морин только что рассказала ему о смерти Кэтрин Уидон; эту историю она услышала от своей подруги Карен, которая в тот вечер дежурила в регистратуре и приняла жалобу от родственников Кэт Уидон. Морин скроила злорадную гримасу; её физиономия сморщилась, как грецкий орех, — так подумала пребывавшая в дурном настроении Саманта. Майлз охал и сокрушённо цокал языком, как полагается в таких случаях, а Ширли воздела глаза к потолку: она терпеть не могла, когда Морин первой приносила новости.

— Моя мама давно знала их семью, — сказал Говард Саманте, которая сто раз это слышала. — Жили по соседству на Хоуп-стрит. Видишь ли, Кэт была в некотором смысле довольно приличной женщиной. Дом содержала в безупречной чистоте, работала лет чуть ли не до семидесяти. Да, труженица была Кэт Уидон, не то что её отпрыски. — Говард порадовался собственной объективности. — Муж её остался без работы, когда закрыли сталелитейный завод. Пил страшно. Натерпелась она на своём веку, эта Кэт.

Саманта уже изнывала; тут, к счастью, опять вклинилась Морин.

— А газета ополчилась на доктора Джаванду! — проскрипела она. — Представляете, как она бесится, что её пропечатали! Родственники покойной такую бучу подняли… но их можно понять: старушка трое суток в доме одна пролежала. Ты ведь знаешь эту семью, Говард? Кто такая Даниэлла Фаулер?

Ширли, которая не снимала фартучка, ушла на кухню. Саманта заулыбалась и хлебнула вина.

— Дай подумать, дай подумать, — протянул Говард. В Пэгфорде он знал практически всех и гордился этим, но нынешнее поколение Уидонов большей частью кантовалось в Ярвиле. — Это не дочка, потому что у Кэт было четверо сыновей. Очевидно, внучка.

— Так вот, она требует расследования, — продолжила Морин. — Ну что ж, всё к тому шло. Это носилось в воздухе. Одного не понимаю: почему люди только сейчас опомнились. Доктор Джаванда отказалась прописать антибиотики сыну Хаббардов, и бедняга угодил в больницу с приступом астмы. Ты, случайно, не знаешь, она в Индии училась или?..

Помешивая на кухне соус, Ширли прислушивалась к разговору; как всегда, её раздражало, что Морин старается доминировать — по крайней мере, Ширли для себя называла это именно так. Она решила не возвращаться в гостиную, пока Морин не закроет рот, и перешла в кабинет, чтобы проверить, не заявил ли кто-нибудь из членов совета о своей неявке на ближайшее заседание; она, как секретарь, контролировала процедурные вопросы.

— Говард… Майлз… скорее сюда!

Голос Ширли, всегда мягкий и певучий, сделался визгливым.

Говард заковылял в кабинет; за ним поспешил Майлз, который так и приехал к родителям в официальном костюме. Покрасневшие, с обвисшими веками, густо накрашенные глаза Морин хищно впились в пустоту дверного проёма; её любопытство стало почти осязаемым. Она теребила узловатыми, пятнистыми пальцами обручальное кольцо и распятие на своей неизменной цепочке. От уголков рта к подбородку сбегали глубокие морщины, которые всегда наводили Саманту на мысль о кукле чревовещателя.

«Что за радость — вечно торчать у Говарда и Ширли? — хотела крикнуть ей Саманта. — Меня озолоти — я б не стала по доброй воле сюда таскаться».

Отвращение подступило к горлу, как тошнота. Ей хотелось сплющить эту жаркую, загромождённую комнату, чтобы королевский фарфор, газовый камин и портреты Майлза в золочёных рамочках разлетелись вдребезги, а потом утрамбовать ненужные обломки, включая усохшую, размалёванную, болтливую Морин, и с размаху запустить в закатное небо. Раздавленная гостиная с обречённой старушонкой внутри уже летела в воображении Саманты к безбрежному небесному океану, а сама она одиноко витала в неизбывной тишине Вселенной.

День прошёл отвратительно. Сначала бухгалтер в который раз отравил ей настроение своими выкладками, да так, что Саманта не помнила, как доехала из Ярвила домой. Можно было бы отыграться на муже, но тот, едва переступив через порог и со стуком опустив на пол кейс, ослабил галстук и прямо из прихожей крикнул:

— Ты ещё ужин не готовила?

И тут же, нарочито принюхавшись, сам себе ответил:

— Нет, не готовила. И правильно, потому что мама с папой приглашают нас к себе. — Не дав ей возразить, Майлз резко добавил: — Это не имеет отношения к совету. Они хотят обсудить, как отметить папино шестидесятипятилетие.

Злость почти что принесла облегчение или, во всяком случае, отодвинула на второй план все тревоги и страхи. Саманта пошла за Майлзом к машине, лелея своё неудовольствие. И когда Майлз в конце концов, уже на углу Эвертри-Кресент, сообразил поинтересоваться, как у неё прошёл день, она ответила: «Офигительно».

— Интересно, что же там такое? — проскрипела Морин, нарушив тишину гостиной.

Саманта пожала плечами. Ширли верна себе: крикнула своих драгоценных мальчиков, а женщин оставила в подвешенном состоянии. Но Саманта не собиралась любопытствовать и тем самым потакать свекрови.

От слоновьей поступи Говарда под коврами заскрипели половицы. Морин в нетерпении раскрыла рот.

— Ну и дела, — прогремел Говард, вваливаясь в гостиную.

— Я решила проверить, нет ли на сайте предупреждений о неявке… — семенившая за ним Ширли с трудом переводила дыхание, — на очередное заседание…

— Кто-то выложил на сайте обвинения против Саймона Прайса, — сообщил Майлз жене, протиснувшись мимо родителей и взяв на себя роль глашатая.

— Обвинения в чём? — не поняла Саманта.

— В скупке краденого, — решительно перехватил инициативу Говард, — и в махинациях за спиной у начальства.

Саманта была даже рада, что это ей до лампочки. Кто такой Саймон Прайс, она представляла весьма смутно.

— Отправитель взял себе псевдоним, — продолжал Майлз, — причём дурного тона.

— Неприличный какой-нибудь? — уточнила Саманта. — Гигантский Член Совета?

Хохот Говарда едва не обрушил стены; Морин издала негодующий писк; Майлз нахмурился; Ширли скривилась.

— Очень близко, Сэмми, но не совсем, — сказал Говард. — Он называет себя «Призрак Барри Фейрбразера».

— Ох, — выдохнула Саманта, помрачнев.

Ей стало не по себе. Как-никак она находилась в машине «скорой помощи», когда в неподвижное тело Барри загоняли иголки и трубки; у неё на глазах он умирал под кислородной маской, а Мэри со стонами и рыданиями цеплялась за его руку.

— Ну, это ни в какие ворота, — удовлетворённо прокаркала Морин. — Это неслыханно. Вкладывать слова в уста покойника. Всуе употреблять имя. Это неэтично.

— Да-да, — согласился Говард. Будто бы рассеянно он прошагал через всю комнату, взял бутылку вина и вернулся к Саманте, чтобы наполнить её опустевший бокал. — Однако нашлись люди, которых, очевидно, этика не волнует, им лишь бы выбить Саймона Прайса из предвыборной гонки.

— Если мы с тобой подумали об одном и том же, папа, — сказал Майлз, — то они должны были бы взяться за меня, а не за какого-то Прайса, ты согласен?

— А почему ты так уверен, что они не взялись за тебя, Майлз?

— О чём ты? — порывисто спросил Майлз.

— А вот о чём: пару недель назад мне прислали на тебя анонимку, — провозгласил Говард, светоч их глаз. — Ничего конкретного. Ты, дескать, не достоин претендовать на место Барри. Не удивлюсь, если анонимка пришла из того же источника, что и этот пост. Тема Фейрбразера и тут и там, понимаешь?

Саманта слишком решительно наклонила бокал, и вино каплями потекло у неё с подбородка — именно теми дорожками, где со временем обещали появиться борозды куклы чревовещателя. Она утёрлась рукавом.

— Где письмо? — спросил Майлз, старательно пряча испуг.

— Я его уничтожил. Анонимные письма не рассматриваются.

— Дорогой, мы не хотели тебя расстраивать. — Ширли погладила Майлза по плечу.

— В любом случае у них на тебя ничего нет и быть не может, — заверил своего сына Говард, — а то на тебя бы уже вылился ушат грязи, как на Прайса.

— У Саймона Прайса очаровательная жена, — с мягким сожалением сказала Ширли. — Не могу поверить, что Рут была в курсе махинаций своего мужа, если у него действительно рыльце в пушку. Нас с нею сблизила работа в больнице, — добавила Ширли для сведения Морин. — Она медсестра.

— Жёны часто не замечают, что творится у них под носом, — заметила Морин, кроя голые факты козырем житейской мудрости.

— Какая низость — использовать имя Барри Фейрбразера, — сказала Ширли, пропуская мимо ушей слова Морин. — Хоть бы подумали о его вдове, о детях. Люди готовы на всё во имя своих корыстных целей; ничем не гнушаются.

— Вот какими средствами ведётся борьба, — сказал Говард и в задумчивости почесал складку живота. — Стратегически грамотный ход. Я с самого начала предвидел, что Прайс оттянет на себя часть голосов профилдсовцев. Но Бен-Задиру не проведёшь: она тоже это поняла и хочет его устранить.

— Постойте, — сказала Саманта, — откуда такая уверенность, что здесь замешана Бен-Задира со своей бандой? Пост мог отправить совершенно незнакомый нам человек, кому Саймон Прайс перешёл дорогу.

— Ах, Сэм, — звеня колокольчиками смеха, выговорила Ширли, — сразу видно, что политика для тебя — тёмный лес.

«Отвянь, Ширли».

— Откуда в таком случае всплыло имя Барри Фейрбразера? — Майлз воспринял в штыки предположение Саманты.

— Так ведь этот пост размещён на сайте, правда? И там же — информация о вакансии, освободившейся после Фейрбразера.

— Кому нужно за таким лазать по нашему сайту? Нет, это кто-то из своих, — мрачно заключил Майлз, — кто обитает рядом.

Кто обитает рядом… Либби как-то рассказала Саманте, что в одной капле воды из пруда обитают тысячи микроорганизмов. Посмотрели бы на себя, думала Саманта; сидят тут на фоне памятных тарелочек Ширли с таким видом, будто заседают на Даунинг-стрит; можно подумать, эта местная сплетня выросла до размеров организованной кампании; можно подумать, в этом есть какой-то смысл.

Сознательно и демонстративно Саманта от них абстрагировалась. Глядя в окно на чистое вечернее небо, она думала о Джейке, мускулистом парне из любимой группы Либби. Сегодня в обеденный перерыв Саманта отправилась за бутербродами и принесла с собой музыкальный журнал, в котором было напечатано интервью с Джейком и остальными участниками группы. В журнале было множество их фотографий.

— Это для Либби, — объяснила она своей продавщице.

— Ух ты, надо же. Я бы с таким из постели не вылезала, — оживилась Карли, разглядывая оголённый торс, запрокинутую голову и мускулистую, крепкую шею Джейка. — Эх, тут сказано, ему всего лишь двадцать один год. Нет, я с младенцами не связываюсь.

Карли было двадцать шесть. Высчитывать разницу в возрасте между Джейком и собой Саманта не стала. Жуя свой бутерброд, она читала интервью и рассматривала снимки. Вот Джейк подтягивается на турнике: все мускулы под чёрной футболкой напряжены; вот Джейк в белой рубахе нараспашку: мышцы брюшного пресса чётко прорисовываются над свободным поясом джинсов.

Прикончив купленное Говардом вино, Саманта неотрывно смотрела поверх чёрной живой изгороди на небо, тронутое мягкими нежно-розовыми лучами заката, — точно такого же оттенка были когда-то её соски, пока не потемнели и не вытянулись от беременности и кормления грудью. Она воображала себя, девятнадцатилетнюю, рядом с Джейком, которому исполнился двадцать один: к ней вернулись упругие, округлые в нужных местах формы, тонкая талия и плоский живот, подчёркнутый белыми шортиками едва ли не детского размера. Саманта ещё не забыла, какое это ощущение, когда сидишь в белых шортиках у парня на коленях и под голыми бёдрами у тебя нагретая солнцем шершавая джинсовая ткань, а на гибкой талии — большие ладони. Ей грезилось дыхание Джейка, и она поворачивалась к нему, чтобы заглянуть в эти голубые глаза над высокими скулами, рассмотреть эти сжатые, чётко очерченные губы…

— …В приходском зале собраний; всё обслуживание поручим фирме «Бакнолс», — делился планами Говард. — Мы пригласили всех: Обри и Джулию, всех. Если повезёт, отметим сразу два события: твоё избрание в совет и очередной год моей молодости.

Саманта захмелела и разгорячилась. Кормить-то здесь будут? Она заметила отсутствие Ширли и понадеялась, что та вот-вот подаст на стол.

У локтя Саманты зазвонил телефон, и она вздрогнула. Никто и шелохнуться не успел, как Ширли стрелой влетела в комнату. На одной руке у неё была надета прихватка в цветочек, а другой она сжала трубку.

— Два-два-пять-девять? — пропела Ширли с восходящей интонацией. — Ах… здравствуйте, Рут, дорогуша!

Говард, Майлз и Морин обратились в слух. Со значением повернувшись к Говарду, Ширли глазами словно транслировала голос Рут прямиком в сознание мужа.

— Да, — ворковала Ширли. — Да…

Саманта, ближе всех находившаяся к телефону, слышала голос в трубке, но не разбирала слов.

— Ах вот оно что…

Морин снова разинула рот; она смахивала на доисторического птенца, на детёныша птеродактиля, жаждущего отрыгнутых новостей.

— Да, дорогуша, я понимаю… ну, это как раз не страшно… нет-нет, я передам Говарду. Совершенно не за что.

Маленькие карие глазки Морин не отрывались от больших выпученных голубых глаз Говарда.

— Рут, дорогуша, — проговорила Ширли. — Рут, не хочу вас огорчать, но вы сегодня заходили на форум совета?.. Понимаете… всё это очень неприятно, но, мне кажется, вы должны знать… кто-то прислал отвратительное сообщение о Саймоне… ну… думаю, лучше вам самой прочесть, я бы не хотела… ну ладно, дорогуша. Ладно. Надеюсь, в среду увидимся. Да. Пока-пока.

Ширли нажала на рычаг.

— Она не знала, — заключил Майлз.

Его мать согласно кивнула.

— А зачем тогда звонила?

— Насчёт своего сына, — сказала Ширли, обращаясь к Говарду. — Твоего нового работника. У него аллергия на арахис.

— Самое то для продуктовой лавки, — усмехнулся Говард.

— Она спрашивала, можно ли на всякий случай положить к тебе в холодильник его адреналиновый инъектор, — сказала Ширли.

Морин фыркнула:

— Дети нынче — сплошь аллергики.

В свободной руке Ширли всё ещё сжимала трубку. Подсознательно она надеялась, что по проводу пробежит трепет.

V

Рут застыла в освещённой торшером гостиной, продолжая сжимать телефонную трубку, только что опущенную на рычаг.

Хиллтоп-Хаус был небольшим и компактным. Голоса, звуки шагов и хлопанье дверей в старом доме всегда безошибочно указывали, где находится каждый из четырёх членов семьи. Рут знала, что муж сейчас в ванной: из-под лестницы доносилось шипение и потрескивание бойлера. Она выждала, пока Саймон не включил воду, и только тогда стала звонить Ширли, опасаясь, что даже вопрос об адреналиновой шприц-ручке «Эпипен» будет расценен мужем как братание с врагами.

Семейный компьютер стоял в углу гостиной: так Саймону было сподручней следить, чтобы никто понапрасну не вводил его в расход. Опустив телефонную трубку, Рут бросилась к клавиатуре.

Сайт Пэгфордского совета загружался целую вечность. Рут трясущейся рукой водрузила на нос очки для чтения и стала просматривать страницы. Наконец она нашла форум. С экрана вызывающе, чёрным по белому, кричало имя её мужа:

САЙМОНУ ПРАЙСУ НЕ МЕСТО В СОВЕТЕ

Двойным щелчком открыв сообщение, она прочла его целиком. У неё поплыло перед глазами.

— Боже мой, — прошептала она.

Потрескивание бойлера смолкло. Должно быть, Саймон надевал пижаму, которую заранее положил на батарею. А до этого он задёрнул шторы в гостиной, включил торшер и зажёг камин, чтобы можно было сразу развалиться на диване и посмотреть новости.

Рут понимала, что не сказать ему нельзя. Молчать, ждать, пока он выяснит сам, было бессмысленно: она знала, что не посмеет такое скрывать. Её терзало чувство вины и ужаса, только непонятно отчего.

На лестнице затопали быстрые шаги, и Саймон в синей байковой пижаме появился в дверях.

— Сай, — прошептала она.

— Ну что ещё? — спросил он, внезапно разозлившись.

Ему уже стало ясно, что какая-то досадная мелочь сейчас отравит долгожданный вечер у телевизора.

Рут указала на монитор и глупо, по-детски зажала рот ладонью. Страх передался и ему. В несколько шагов он оказался перед компьютером и грозно взглянул на экран. Читал он обычно медленно. Слово за словом, строчку за строчкой, усердно и внимательно.

Закончив, он обмер, соображая, кто же мог на него настучать. Он вспомнил вечно жующего жвачку парнягу из типографии, которого бросил в Филдсе, когда они забирали компьютер. Подумал о Джимми и Томми, с которыми они вместе подхалтуривали на левых заказах. Наверняка волна пошла с работы. Внутри у него заклокотали гнев и ярость, а затем последовал взрыв.

Он подскочил к лестнице и задрал голову:

— А ну, спускайтесь оба! Живо!

Рут по-прежнему сидела, зажимая рот. У него возникло садистское желание с размаху ударить её по руке, чтобы не распускалась: ведь это он, чёрт возьми, оказался в дерьме.

Первым в комнату вошёл Эндрю, за ним — Пол. Эндрю сразу увидел, что на экране светится герб Пэгфордского совета, а мать, сидя перед компьютером, зажимает рот рукой. Шагая босиком по лысому ковру, он словно падал в шахту лифта.

— Кое-кто, — начал Саймон, сверля сыновей взглядом, — разболтал, что говорилось у нас дома.

У Пола в руках была тетрадка по химии, которую он не сообразил оставить наверху и теперь держал, как Псалтырь. Эндрю не спускал глаз с отца, пытаясь одновременно изобразить замешательство и любопытство.

— Кто-нибудь где-нибудь трендел, что у нас дома палёный компьютер? — спросил Саймон.

— Я — нет, — ответил Эндрю.

Пол тупо уставился на отца, пытаясь переварить вопрос. Эндрю хотелось, чтобы брат заговорил. Почему он такой тормоз?

— Ну? — рявкнул Саймон на Пола.

— Не помню, чтоб я…

— Ты не помнишь? Сам себя не помнишь?

— Не помню, чтоб я говорил…

— Интересно. — Саймон расхаживал взад-вперёд перед Полом. — Интересно.

Размахнувшись, он выбил из рук сына тетрадь.

— Соображай, придурок, — прорычал он. — Шевели мозгами, чёрт тебя дери. Это ты растрезвонил, что у нас палёный компьютер?

— Почему палёный, — выдавил Пол. — Я такого не говорил… Я вообще никому не рассказывал, что у нас новый компьютер.

— Так-так. Все сами допёрли, да?

Он тыкал пальцем в монитор.

— Языком вздумал трепать, гадёныш! — заорал он. — Вон, с-с-сука, в интернете висит! Увидишь, что с тобой будет… если… я… теперь… потеряю… работу!

С каждым из последних пяти слов на голову Пола обрушивался отцовский кулак. Пол съёжился и пригнулся; из левой ноздри закапала тёмная жидкость: несколько раз в неделю у него шла носом кровь.

— А ты? — Саймон вспомнил о жене, которая неподвижно сидела перед компьютером, тараща глаза за стёклами очков и, словно чадрой, прикрывая рот ладонью. — Сплетничала с бабьём?

Рут опустила руку.

— Нет, Сай, — зашептала она. — Ну то есть я только Ширли рассказала, что у нас новый компьютер… но она никогда…

«Ты, дура, дура, кто тебя тянул за язык?»

— Кому ты рассказала? — тихо переспросил Саймон.

— Ширли, — простонала Рут. — Но я не говорила, что он краденый, Сай. Я просто сказала, что ты скоро привезёшь домой…

— Выходит, это ты меня сдала! — заорал Саймон, срываясь на визг. — У неё же сын баллотируется, она только и ждёт, чтоб меня с говном смешать!

— Да нет же, Сай, я сама от неё узнала, только что, она бы никогда…

Он подскочил к ней и ударил по лицу, прямо как мечтал с того самого момента, когда она поджала хвост.

Её очки взлетели в воздух и разбились о книжный шкаф; Саймон снова ударил, и она упала на компьютерный стол, который сама с такой гордостью купила с первой зарплаты в Юго-Западной больнице.

Эндрю давно дал себе обещание; он двинулся вперёд, как в замедленной съёмке, и всё вокруг стало холодным, липким и будто ненастоящим.

— Не бей её! — потребовал он, загораживая собой мать. — Не смей…

Кулак Саймона рассадил ему губу, и Эндрю упал прямо на мать, растянувшуюся поверх клавиатуры; Саймон продолжал сыпать ударами, которые попадали Эндрю по рукам, закрывавшим лицо; Эндрю пытался подняться со своей несчастной, скорчившейся матери, но Саймон, как бешеный, снова и снова колотил обоих, не оставляя живого места.

— Будешь знать, как меня учить… будешь знать, трусливый щенок, засранец прыщавый…

Упав на колени, Эндрю попытался отползти, но Саймон стал бить его ногами по рёбрам. До слуха Эндрю донеслась мольба Пола:

— Не надо!

Саймон снова нацелился под рёбра Эндрю, но тот сумел увернуться, и Саймон, ударившись ногой о кирпичный камин, неожиданно взвыл от боли как юродивый.

Пока Саймон, схватившись за стопу, прыгал на месте и визгливо матерился, Эндрю откатился в сторону, а Рут, приглушённо рыдая, сползла на вращающееся кресло. Чувствуя вкус собственной крови, Эндрю поднялся с пола.

— Кто угодно мог разболтать про компьютер, — с трудом выговорил он, не теряя бдительности; от побоев он расхрабрился: лучше уж так, чем трястись и смотреть, как Саймон выпячивает челюсть и накачивает себя злобой. — Ты же сам сказал: охранника вырубили. Кто угодно мог разболтать. Не мы это…

— Ах ты… щенок вонючий… я из-за тебя палец сломал! — задохнулся Саймон, повалившись в кресло и не отпуская стопу. Он, видимо, ждал сочувствия.

Эндрю представил, как берёт ружьё и стреляет Саймону в голову — только мозги по комнате разлетаются.

— А девочка Полина-то у нас опять потекла! — издевательски бросил Саймон младшему сыну, который пытался унять капающую сквозь пальцы кровь. — Пшёл вон с ковра! Пшёл вон, сопляк!

Пол шмыгнул за дверь. Эндрю прижал край футболки к разбитой губе.

— А твоя халтура? — всхлипнула Рут, у которой от удара горела щека, а по лицу текли слёзы. Эндрю невыносимо было видеть её унижение, но в нём закипала неприязнь оттого, что она сама напросилась, хотя ежу было ясно… — Там про левые заказы написано. Ширли не могла о них знать, правда же? Это кто-то из типографских. А ведь я тебе говорила, Сай, я тебе говорила, чтобы ты не связывался с этими делами, я места себе не находила…

— Да заткнись ты! Блеешь, как коза, а денежки-то любишь тратить! — завопил Саймон, снова выпячивая челюсть.

Эндрю хотелось прикрикнуть на мать, чтобы та не распускала язык: любой дурак бы допёр, когда нужно говорить, а когда помалкивать, но эта за свою жизнь ничему не научилась — до сих пор дальше своего носа не видит.

Некоторое время все трое молчали. Рут хлюпала и вытирала глаза тыльной стороной ладони. Саймон, пыхтя, сжимал стопу. Эндрю слизывал кровь и чувствовал, как разбухает губа.

— Попрут меня с работы, к едрёной матери. — Саймон обшаривал гостиную диким взглядом, словно высматривая, кого бы ещё поколотить. — И так все бздят, как бы под сокращение не попасть. К бабке не ходи… Эх…

Он смахнул настольную лампу, но она не разбилась, а только покатилась по полу. Саймон подхватил её и, выдернув из розетки, запустил в Эндрю; тот увернулся.

— Кто меня сдал? — заорал Саймон, когда подставка лампы разлетелась при ударе о стену. — Какая сволочь язык распустила?

— Да это козёл какой-нибудь из типографии! — заорал в ответ Эндрю; его губа, вздувшаяся, как долька мандарина, сочилась кровью. — Ты что думаешь, мы… думаешь, мы до сих пор не научились помалкивать в тряпочку?

Эндрю словно пытался читать мысли дикого зверя: у отца на скулах перекатывались желваки, но видно было, что он обдумывает услышанное.

— Когда это прислали? — прорычал он жене. — Посмотри! Какая там дата?

Всхлипывая, она уставилась на экран, но без очков ей пришлось водить носом по строчкам.

— Пятнадцатое, — прошептала она.

— Пятнадцатое… воскресенье, — сказал Саймон. — Это ведь воскресенье было?

Никто ему не ответил. Эндрю не мог поверить их удаче, но сомневался, что на этом всё закончится.

— Воскресенье, — повторил Саймон. — Значит, кто угодно мог… Ах, чёрт, палец! — завопил он, поднявшись с кресла, и старательно захромал в сторону Рут. — Пошла отсюда!

Она отскочила и стала с расстояния наблюдать, как он перечитывает текст. Саймон по-звериному захрипел, прочищая горло. Эндрю подумал: окажись под рукой кусок проволоки, он бы задушил отца прямо здесь, перед компьютером.

— Как пить дать кто-то с работы пронюхал, — сказал Саймон, будто его только что осенило. Положив руки на клавиатуру, он обернулся к Эндрю. — Как это похерить?

— Что?

— Ты ж на информатику ходишь, дебил! Как это удалить?

— Никак… самому не удалить, — сказал Эндрю. — Только администратор может.

— Вот и стань администратором, — распорядился Саймон, вскакивая и указывая Эндрю на вращающееся кресло.

— Я не могу стать администратором. — Эндрю боялся, что Саймон снова набросится на него с кулаками. — Нужно знать имя пользователя и пароль.

— Тупица, пустое место!

Прохромав мимо, он пнул сына в грудь так, что тот отлетел к камину.

— Дай сюда телефон, — рявкнул Саймон жене, усаживаясь в кресло.

Рут взяла телефон и поднесла его мужу, хотя тот мог легко дотянуться сам. Он выхватил аппарат у неё из рук и набрал номер.

Эндрю и Рут молча ждали, пока Саймон звонил сначала Джиму, потом Томми, с которыми проворачивал свои дела. На его дружков обрушились злобствования и обвинения, выраженные обрывками фраз и бранью.

Пол так и не вернулся. Возможно, он пытался остановить кровотечение или — что более вероятно — обмирал от страха. Эндрю подумал, что брат делает себе только хуже. Уходить без разрешения Саймона было опасно.

Завершив переговоры, Саймон молча протянул телефон Рут, которая поспешила вернуть его на место.

Саймон, весь потный от каминного жара, охваченный бессильной яростью, предавался своим мыслям. В сломанном пальце пульсировала боль, а побои, нанесённые жене и сыну, его не волновали — не велика важность; он влип в историю и сорвался на тех, кто попал под горячую руку; это жизнь. А кроме всего прочего, Рут — вот ведь овца тупая — сама призналась, что выболтала Ширли…

У него в мозгу выстраивалась логическая цепочка. Какой-то пидор (не тот ли сопляк — водитель погрузчика? уж больно он окрысился, когда Саймон бросил его в Полях) настучал Моллисонам (отчего-то признание Рут, что она сболтнула Ширли про компьютер, делало эту версию ещё более правдоподобной), и они (Моллисоны, власть имущие, льстивые и высокомерные, охраняющие подступы к власти) отправили сообщение на сайт (сайтом управляла старая корова Ширли, что окончательно подтверждало его теорию).

— Это всё подружка твоя грёбаная, — бросил Саймон жене, которая сидела с трясущимися губами и глотала слёзы. — Ширли. Это всё она. Накопала на меня грязи, чтоб сыночку дорогу дать. Она, кто ж ещё.

— Но, Сай…

«Заткнись, заткнись же, дура», — твердил про себя Эндрю.

— Опять её защищаешь? — проревел Саймон, поднимаясь.

— Нет! — взвизгнула Рут, и он снова погрузился в кресло, щадя больную ногу.

«Задолбает меня начальство за эти сверхурочные, — размышлял Саймон. — Да ещё, не ровен час, полиция нагрянет за компьютером поганым». Его охватила жажда немедленных действий.

— Ты, — он ткнул пальцем в Эндрю, — выдерни компьютер из розетки. Кабели там и всё прочее. Со мной поедешь.

VI

Отрицать, помалкивать, прятать, маскировать.

Мутные воды реки Орр сомкнулись над обломками краденого компьютера, сброшенного в полночь со старого каменного моста. Саймон, хромая, приплёлся на работу и объявил, что поскользнулся на садовой дорожке. Рут приложила к своим синякам лёд и неумело замазала их полузасохшим тональным кремом; губа Эндрю покрылась коркой, как у Дейна Талли, а у Пола в школьном автобусе снова пошла носом кровь, и вместо первого урока ему пришлось бежать в медицинский кабинет.

Ширли Моллисон ездила за покупками в Ярвил — напрасно Рут снова и снова набирала её номер; ближе к вечеру, когда Ширли взяла наконец трубку, сыновья Рут уже вернулись из школы. Эндрю с лестницы подслушивал односторонние реплики. Он не сомневался, что Рут постарается уладить проблему до прихода отца — тому ничего не стоило выхватить трубку и осыпать бранью её приятельницу.

— …Просто глупые выдумки, — угодничала мать, — но мы будем очень благодарны, Ширли, если вы их удалите.

Он хмурился; опухшая разбитая губа вот-вот могла начать кровить. Его мутило от униженных просьб матери. Теперь он и сам злился, что пост не удалили сразу же. А потом вспомнил, что сочинил его сам и может винить только себя — за кровоподтёки на лице матери, за свою разбитую губу и за ужас, окутавший их дом в преддверии возвращения Саймона.

— Я понимаю, у вас масса дел, — егозила Рут, — но, если люди поверят, у Саймона могут быть большие…

А ведь именно так, думал Эндрю, Рут разговаривает с Саймоном в тех редких случаях, когда хочет от него чего-то добиться: угодливо, осторожно, виновато. Почему она не требует, чтобы эта женщина немедленно удалила сообщение? Почему вечно прогибается, вечно оправдывается? Почему она не ушла от отца?

Раньше он всегда рассматривал Рут отдельно от Саймона, считая её хорошей и правильной. С детства родители казались ему полными противоположностями, как белое и чёрное, как добро и зло. Но с возрастом в нём назревала неприязнь к намеренной слепоте Рут, к её постоянному заискиванию перед Саймоном, к преклонению перед этим ложным идолом.

Услышав, что мать положила трубку, он стал шумно спускаться по лестнице и столкнулся с Рут, когда та выходила из гостиной.

— Звонила модераторше того сайта?

— Да, — устало ответила Рут. — Она удалит, что там понаписали о папе, и тогда, надеюсь, эта история закончится.

Эндрю знал, что его мать — женщина неглупая и куда более приспособленная, чем бестолочь-папаша. Могла бы сама зарабатывать на жизнь.

— А почему она сразу не удалила, вы ведь с ней в хороших отношениях? — допытывался он, следуя за матерью на кухню.

Впервые в жизни жалость к Рут смешивалась у него с растерянностью, близкой к злости.

— Не успела, — отрезала Рут.

От побоев один глаз у неё налился кровью.

— Ты не сказала, что ей как модератору грозят крупные неприятности за распространение клеветы? Нам рассказывали на информа…

— Ещё раз повторяю, — рассердилась Рут, — она удалит.

Перед сыновьями она не стеснялась показывать характер.

Неужели это потому, что они её не бьют? Эндрю знал, что лицо у неё болит не меньше, чем у него.

— Как ты думаешь, кто мог такое написать про папу? — невинно спросил он.

Мать в сердцах развернулась к нему.

— Понятия не имею, — бросила она, — но это подлый, трусливый поступок. Каждому человеку есть что скрывать. А если бы папа выложил в интернете всё, что знает о других? Он же до этого не опускается.

— Это противоречит его нравственным принципам, да? — спросил Эндрю.

— Напрасно ты думаешь, что так хорошо знаешь отца! — вскричала сквозь слёзы Рут. — Уйди… делай уроки… иди куда хочешь… с глаз моих…

Эндрю поднялся к себе в комнату; на кухню он шёл в надежде перекусить, но теперь, голодный, лежал на кровати и размышлял, не была ли его затея роковой ошибкой и какие ещё увечья должен нанести им Саймон, чтобы мать удостоверилась в отсутствии у него каких бы то ни было нравственных принципов.

Между тем в миле от Хиллтоп-Хауса, в кабинете своего коттеджа, Ширли Моллисон пыталась вспомнить, как удаляются сообщения с форума. Обычно сообщений приходило так мало, что они висели там по три года. В конце концов Ширли порылась в конторском шкафу и нашла задвинутое в дальний угол краткое руководство для администратора сайта, которое сама составила себе в помощь, и сумела, хотя и не с первой попытки, удалить обвинения в адрес Саймона Прайса. Сделала она это только ради Рут, которой симпатизировала; никаких личных обязательств у неё не было.

Однако удаление поста не могло стереть его из памяти тех, кто был кровно заинтересован в предстоящей гонке за место Барри. Парминдер Джаванда скопировала текст на свой компьютер, а потом не раз к нему возвращалась, изучая каждое предложение, как судебно-медицинский эксперт изучает ворсинки на трупе, и отыскивая следы писательской ДНК Говарда Моллисона. Он мог маскироваться как угодно, но она не сомневалась, что узнает типичные для него обороты речи: «Мистер Прайс, безусловно, знает толк в рациональном использовании финансов» и «обладая солидными связями».

— Минда, ты не знаешь Саймона Прайса, — говорила Тесса Уолл; они с Колином были приглашены на ужин в Олд-Викеридж, и Парминдер, не дав им переступить через порог, завела разговор об этом сообщении. — Он крайне неприятный тип и вполне мог насолить большому числу людей. Честное слово, не думаю, что этот текст написал Говард Моллисон. Для него это слишком демонстративно.

— Не заблуждайся, Тесса, — отвечала Парминдер. — Говард пойдёт на всё, чтобы протащить Майлза в совет. Помяни моё слово. Следующим будет Колин.

Тесса заметила, как побелели суставы пальцев Колина, сжимающих вилку, и возмутилась, что Парминдер сначала говорит, а потом думает. Ей ли не знать, в каком состоянии сейчас Колин, — сама назначала ему прозак.

Викрам молча сидел во главе стола. На его точёном лице привычно играла сардоническая улыбка. Тесса перед ним немного робела, как и перед всеми эффектными мужчинами. Будучи близкой подругой Парминдер, она тем не менее почти не знала Викрама, который сутками пропадал в больнице и, в отличие от жены, мало интересовался городскими делами.

— Я тебе рассказывала, что у нас на повестке дня? — не унималась Парминдер. — Моллисон собирается поставить на голосование, во-первых, вопрос о Филдсе, то есть чтобы мы передали областному совету Ярвила право на пересмотр границ административного деления, а во-вторых, о выселении наркологической клиники из нынешнего здания. Старается протолкнуть эти решения как можно скорее, пока на место Барри не пришёл новый человек.

Она то и дело вскакивала, чтобы подать к столу что-то ещё, и рассеянно открывала какие-то ненужные дверцы. Пару раз она даже не смогла вспомнить, за чем пошла, и вернулась с пустыми руками. Викрам из-под густых ресниц внимательно следил за её передвижениями.

— Вчера звоню я Говарду, — продолжала Парминдер, — и говорю, что для таких важных решений необходим полный кворум. А он только смеётся: мы, говорит, не можем ждать. Ярвил, говорит, требует от нас немедленного решения в связи с грядущим пересмотром границ. На самом деле он просто боится, что вакансию займёт Колин, — тогда ему будет нелегко нами манипулировать. Я написала всем нашим потенциальным сторонникам, чтобы они надавили на него и заставили отложить голосование — перенести буквально на одно заседание вперёд… «Призрак Барри Фейрбразера», — добавила Парминдер; у неё перехватило дыхание. — Вот негодяи. Пользуются смертью Барри, чтобы загубить его дело. Я этого не допущу.

Тессе показалось, что у Викрама дрогнули губы. Старый Пэгфорд, возглавляемый Говардом Моллисоном, обычно прощал Викраму те преступления, которые не прощались его жене: смуглость, ум и достаток (нос Ширли Моллисон улавливал в этих свойствах предосудительный душок). Тессе виделась в этом вопиющая несправедливость: Парминдер участвовала во всех городских мероприятиях, будь то школьный праздник, конкурс пирогов, безвозмездные консультации или работа в местном совете, но встречала лишь глухую неприязнь старой гвардии Пэгфорда; Викрам, в свою очередь, никогда и ни в чём не участвовал, но встречал заискивания и комплименты, пользуясь всеобщим покровительственным одобрением.

— У Моллисона мания величия, — говорила Парминдер, нервно гоняя по тарелке салат. — Нехватка воспитания и мания величия.

Тут Викрам, положив нож и вилку, откинулся на спинку стула.

— Тогда почему, — спросил он, — Моллисон остановился на уровне местного совета? Почему не пошёл выше?

— Да потому, что для него Пэгфорд — это центр вселенной, — фыркнула Парминдер. — Пойми: он не променяет своё кресло на должность премьер-министра. Ярвил ему сто лет не нужен: у него там есть Обри Фоли, через него он свои планы и проталкивает. Пересмотр границ — это лишь вопрос времени. У них всё схвачено.

За столом отсутствие Барри призраком маячило перед Парминдер. Он бы лучше смог растолковать это Викраму, да ещё с юмором: Барри бесподобно имитировал речь Говарда, его переваливающуюся походку и внезапные извержения газов через рот.

— Я всё время ей говорю: не нужно так переживать, — обратился Викрам к Тессе, которая под его взглядом немного порозовела. — Вы слышали про эту нелепую жалобу… относительно старушки с эмфиземой?

— Да, Тесса слышала. Все уже слышали. Нам обязательно муссировать это за столом? — ощетинилась Парминдер.

Тесса порывалась ей помочь, но Парминдер резко попросила её не вставать. Викрам понимающе улыбнулся, отчего у Тессы ёкнуло сердце. Пока Парминдер хлопотала у стола, Тессе вспомнилось, что брак этой четы был устроен родителями.

(«Через родителей происходит только знакомство, — объяснила ей Парминдер на заре их дружбы, когда заметила на лице у Тессы нечто такое, что её задело и обидело. — Никакого принуждения нет».

Впрочем, в других случаях она упоминала, что мать чуть ли не силой заставила её выйти замуж. «У сикхов навязчивая идея: устроить судьбу своих детей», — с неудовольствием обмолвилась как-то Парминдер.)

Колин ничуть не огорчился, когда у него выхватили тарелку. Его мучила дурнота, которая только усилилась после прихода в гости. Застольная беседа обтекала его стороной, как будто он сидел под стеклянным колпаком, отгородившись от других. Это ощущение было ему до боли знакомо: вокруг него сомкнулась огромная сфера тревоги, а он бессильно смотрел, как снаружи в неё бьются его собственные страхи, заслоняя весь мир.

От Тессы никакой поддержки не было: она нарочно вела себя холодно и равнодушно во всём, что касалось его борьбы за место Барри. А это застолье понадобилось лишь для того, чтобы Колин мог посоветоваться с Парминдер насчёт своих листовок. Тесса постоянно устранялась и пресекала разговоры о его опасениях. Не давала ему выговориться.

Стараясь отвечать ей холодностью на холодность, изображая полное самообладание, он даже не рассказал жене, что у