Обложка

МУОС

2009

Посвящается моей Лиске, нашим деткам, моим родителям и брату и остальным без малого десяти миллионам, живущим в стране под названием Беларусь

Дай Бог, чтобы все здесь написанное осталось фантастикой


Первая книга «Вселенной»

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

По официальной легенде, проект «Вселенная Метро 2033» стартовал в октябре 2009 года, а в январе 2010 вышел в свет первый роман серии — «Путевые знаки» Владимира Березина. По этой же легенде, идея и инициатива основать серию книг других авторов по мотивам моего «Метро» принадлежит мне самому.

На самом деле все было не так. «Вселенная» появилась не по указу и не по плану. Она самозародилась — задолго до того, как на портале Metro2033.ru был объявлен прием рассказов и романов. До того еще даже, как «Метро» даже впервые было издано на бумаге.

Как только к сайту m-e-t-r-o.ru (кто знает, тот понимает) был привинчен первый форум, одной из первых тем на нем стали фанфики. Читатели «Метро» стали писать собственные истории из мира моего романа почти одновременно со мной.

А «Муос» Захара Петрова стал одним из первых полноценных романов, зародившихся на сайте — вместе с «Второго шанса не будет» Сурена Цормудяна. Но если книга Сурена вот уже несколько лет как вышла в свет, «Муос» своей очереди ждал долго. Слишком долго, может быть. Незаслуженно долго.

За годы, которые прошли с того, как Захар Петров опубликовал свою книгу в Сети, у «Муоса» появилась своя собственная армия поклонников. Был дан старт серии «Вселенная Метро 2033», были написаны и напечатаны 25 романов, а «Муос» все не издавали. Фанаты недоумевали и негодовали: «Муос», который стал провозвестником «Вселенной», все не выходил и не выходил.

И вот наконец несправедливость исправлена. И сам Захар Петров, и все люди, которые читали и поддерживали его все эти годы, могут взять в руки книгу.

Официальные легенды зачастую расходятся с действительностью и искажают историю. «Вселенная» родилась задолго до того, как вышли в свет «Путевые знаки», и не я дал старт проекту. Первым романом «Вселенной Метро 2033», вполне вероятно, был именно «Муос». А придумали нашу серию Захар Петров и другие первопроходцы, которые публиковали свои истории еще на том, старом сайте.

Нашу серию придумали вы, а не я.

Спасибо вам за это!

Дмитрий Глуховский.


Глава 1
МОСКВА

Игорь скрючившись лежал на полу радиорубки и пытался заснуть. Было холодно и очень тесно. Старый твердый тюфяк едва помещался между стеной и тяжелым столом с тумбой. Когда-то эта крохотная комната являлась служебным помещением метрополитена, а сейчас гордо именовалась радиорубкой. На столе стоял неприглядного вида аппарат — явный самосбор — и постоянно издавал тревожный, бессмысленный звук. В этот тошнотворный шум Игорь вслушивался последние две недели.

Дело в том, что от руководства Полиса поступило распоряжение сканировать эфир «для установления возможного контакта с внешним миром». В Метро всегда теплилась надежда, что где-то наверху все еще существуют остатки цивилизации. Хотелось верить, что в каком-нибудь Урюпинске люди, как и раньше, живут на поверхности, что-то выращивают, строят, смотрят телевизор, слушают радио. Нет-нет да и возникали разговоры о том, что вот, мол, например, в Исландии, в Австралии или даже поближе — в Сибири — все осталось так, как было «до». Разум отвергал эти предположения: будь это так, бывшую столицу одной из самых могучих империй давно бы уже навестили паломники: с добром ли, из корысти или из любопытства — неважно. Однако за десятилетия сталкеры не встретили на поверхности ни одного чужака.

И все же люди надеялись. Надеялись вопреки здравому смыслу. Правда, дело не шло дальше мечтательных разговоров среди обывателей. Долгие годы радиосвязь была просто технически невозможна. Во время Удара электромагнитные импульсы вывели из строя почти все радиооборудование. Ядерный смерч нарушил магнитное поле Земли, на поверхности возникли новые магнитные поля. В первые десятилетия радиосвязь, даже при наличии продвинутой техники, нельзя было наладить. Радиоприемники стали ненужным хламом. Да и вообще в полуголодном, измотанном эпидемиями и наседающими мутантами Метро было не до науки и поиска братьев по разуму.

Со временем жизнь под землей не стала сытой и безопасной, но все же постепенно входила в зыбкую, но ровную колею. Была создана соответствующая новым условиям система энергоснабжения. Поставленное на поток грибовыращивание и свиноводство не насытило всех, но чуть потеснило голод. Освободилось немного времени, чтобы подумать о чем-то постороннем. Однако подрастающее поколение, рожденное в Метро, уже не проявляло такого острого интереса к внешнему миру. Для них Метро и составляло Вселенную, а существование других городов и стран было скорее абстракцией — примерно такой же, как жизнь на Марсе.

Однако среди людей всегда находятся энтузиасты и мечтатели, которым обыденность кажется слишком скучной и которые вечно смотрят куда-то вдаль вместо того, чтобы смотреть себе под ноги. Их занимают проблемы, не имеющие, с точки зрения людей здравого смысла, никакого практического значения.

В Полисе — передовом государстве Московского метро, объединявшем десяток станций и перегонов, — группа ученых-браминов добилась от властей осуществления их проекта «Цивилизация». Суть проекта заключалась в попытке установить связь с внешним миром. Способ осуществления этой идеи представлялся простым и сложным одновременно: сборка примитивного, но более или менее мощного радиоприемника, вынос радиоантенны на одно из самых высоких зданий на поверхности, прием и анализ поступающих радиосигналов, налаживание контактов с «внешними очагами цивилизации». «Внешними очагами» назывались гипотетически обитаемые страны или города. Так значилось в докладной записке, представленной учеными на рассмотрение руководству.

Сначала проект был отвергнут Советом Полиса. «Против» высказались экономисты и военные. Первые утверждали, что проект является бессмысленной тратой ресурсов. Вторые доказывали, что он ставит под угрозу безопасность Московского метро: «внешние очаги» могут оказаться технически более мощными, лучше вооружены и достаточно агрессивны, чтобы прийти с войной. Лишь молодой перспективный дипломат Александр Расанов заразился идеей проекта. Надо признать, что отчасти им руководили личные мотивы. Занимая пост министра внешних связей, он тонко продумывал и успешно осуществлял сложные политические интриги в интересах Полиса, лавируя между враждебными и дружественными режимами Метро. Его хорошо знали и ценили в пределах Кольцевой линии, но мечты Расанова не ограничивались авторитетом в Ганзе. Он видел себя Главой Полиса. Цель эта, как он самому себе признавался, была труднодостижимой. Тут все приоритеты были у военных-кшатриев, но поскольку он таковым не являлся, то для карьерного скачка ему просто необходимо было стать героем какой-нибудь опасной или громкой операции. Услышав на заседании Совета Полиса о проекте ученых, Расанов сразу понял, что это его шанс. Если отклоненный Советом проект будет, по настоянию Расанова, одобрен на повторном обсуждении, можно продвигать его дальше. Будучи оптимистом, он верил в возможность сенсационного открытия, которое заодно выявит его личные заслуги.

Расанов предложил поставить проект на повторное обсуждение. Его настойчивость всех удивила, но Глава, симпатизировавший способному дипломату, согласился. И вот день настал. Перед выступлением Расанов обвел взглядом присутствующих, заглянув поочередно в глаза своих оппонентов. В чьих-то он прочел интерес и сочувствие, другие смотрели недружелюбно или со скрытой завистью. Расанов был самым молодым министром Полиса. Его выразительное, можно сказать, красивое лицо и ладная фигура служили как бы предпосылкой его успеха. Энергия и красноречие завершали дело. Во время разговора Александр умел так толково расставлять слова, умно задавать вопросы и к месту употреблять случайно услышанные термины, что производил впечатление широко образованного человека. Расанов знал свои козыри и всегда был уверен в себе, хотя превосходства никогда не показывал, а возможно, даже и не испытывал. Держался ровно.

Расанов слегка тряхнул волнистыми волосами, отрощенными чуть длиннее положенного в его должности.

— Я тоже голосовал против этого проекта и прошу авторов простить мою недальновидность и поспешность. Я долго думал над предложением ученых и пришел к выводу, что мы не оценили те серьезные выгоды и преимущества, которые оно нам сулит. Не могу не согласиться с министром экономики в том, что осуществление проекта связано с большими затратами. Его щепетильность, когда дело касается государственных ресурсов, заслуживает уважения. Я склоняю голову перед вашим талантом и талантом ваших предшественников, благодаря которым мы все живем в относительном достатке. Но прошу вас вспомнить, какой ценой это достигнуто. Люди, созданные природой для жизни на поверхности, уйдя под землю, оказались во враждебной среде. Многие из вас помнят времена Большого Хаоса. Сотни тысяч умерших от голода и болезней, погибших в бесчисленных войнах — таков итог приспособления к жизни под землей. До тех пор, пока подземелье станет нашим настоящим домом, пройдут еще десятилетия… А где-то — я в этом уверен — есть другие человеческие содружества, которые тоже решают, а может быть, уже решили проблемы выживания. Они могли бы помочь нам избежать многих ошибок, то есть новых жертв и страданий. Не воспользоваться их ценным опытом, их помощью было бы глупо. Я уверен, что проект «Цивилизация» — это не пустая трата денег. Этот проект — наш шанс выйти из тупика. Это дорога к восстановлению цивилизованного общества на нашей планете. И именно поэтому я нашел в себе мужество признать свою ошибку и прошу вас поддержать меня.

Александр смотрел прямо в глаза министру экономики и видел, как менялось выражение его лица. Кислую мину сменило желание перебить молодого выскочку, но в конце министр задумался. Лицо его еще оставалось недоверчивым, но мозг по привычке уже сводил дебет с кредитом… «Этот, кажется, склоняется…» — отметил про себя Расанов и повернул голову к седому Главнокомандующему.

— Товарищ генерал! В Полисе все знают, что вы человек настолько же мужественный, насколько и осторожный. Поэтому я понимаю, что вами движет отнюдь не боязнь, а именно огромная ответственность за безопасность Полиса. Но вспомните об основных принципах радиосвязи. Мы можем просто принимать сигналы из «внешних очагов», собирать информацию, не обнаруживая себя. Со временем, если в этом будет необходимость, можно выйти на связь. Думаю, вряд ли где-то в мире еще существует техника, которая позволит установить наше местонахождение. Таким образом, это мероприятие совершенно не угрожает государственной безопасности.

Главнокомандующий был не готов к такому повороту. «Основные принципы радиосвязи» всплыли в его голове туманным пятном, но признаться в этом он, конечно, не мог. Поэтому он не решился публично оспорить утверждение молодого министра. Мудрый генерал решил просто промолчать.

Расанов тем временем делал решающий выпад:

— Я обращаюсь ко всем! За последние пару лет территория влияния Полиса выросла вдвое. В нашей части Метро мы — самая сильная держава. К нам прислушивается большинство станций в пределах Кольцевой линии. Так представьте, насколько наше влияние усилится, если проект «Цивилизация» будет успешным! Мы, и только мы, станем рупором Метро во внешний мир. Помимо экономического эффекта, это даст нам психологическое и политическое преимущество над всеми враждебными и дружественными государствами. И все это — без единого выстрела! Я прошу вас: сделайте правильный выбор!

Ученые одобрительно кивали, министры слушали с интересом. После короткого обсуждения Глава, отрешенно постукивая пальцами по столу, провозгласил:

— Голосуем.

Сам он в голосовании участия не принимал, зато мог наложить вето на любое решение Совета. Между тем члены Совета научились по тону, каким произносилось слово «голосуем», почти безошибочно определять отношение Главы к предмету обсуждения.

Проект «Цивилизация» был принят с одобрения большинства.

Несмотря на кажущуюся простоту, осуществление проекта заняло более года. В Полисе не осталось действующей аппаратуры и радиомехаников. Чуть ли не единственным спецом был Степаныч, который когда-то закончил Институт связи и, действительно, «волок в этом деле». Главной его задачей теперь была починка раций близкого действия и восстановление телефонной связи. Второй мастер нашелся на Красной линии. Его пришлось вымаливать у коммунистов, и генсек Москвин разрешил воспользоваться знаниями «красного» радиомеханика в обмен на дальнейшее участие коммунистов в проекте «Цивилизация». Перед двумя специалистами поставили задачу собрать достаточно мощный радиоприемник, который мог бы принимать и очищать радиосигнал, если тот вдруг пробьется сквозь еще незатихшие возмущения в магнитном поле Земли.

В метро был объявлен сбор старых радиоприемников, магнитофонов, телевизоров и прочей радиоаппаратуры. Их оказалось немного. Основная надежда была на сталкеров. Именно они доставляли с поверхности проржавевшую, полуистлевшую технику, все, что, по их мнению, могло содержать необходимые радиодетали. Наконец из кучи этого хлама двум спецам с трудом удалось собрать действующий радиоприемник.

Антенну было решено установить на крыше уцелевшего шестнадцатиэтажного здания вблизи станции Арбатская. Отряд сталкеров почти сутки взбирался наверх через разрушенные взрывной волной и временем, заваленные железобетонными обломками лестничные проходы. Твари, обитавшие в заброшенном доме, беспрестанно атаковали людей, посмевших вступить на их территорию. Эта операция стоила жизни троим из сталкеров, еще несколько были тяжело ранены. И все-таки антенна теперь стояла на крыше высотки, а кабель от нее был спущен на станцию Полиса.

В день запуска проекта возле рубки толпился народ — высокопоставленные брамины и кшатрии, Расанов, оба радиомеханика и комитетчик от красных. Игоря, ученика связиста, никто сюда не приглашал, но он, как человек, лично приложивший руку к созданию радиоприемника, считал себя вправе присутствовать. Правда, на всякий случай, он скромно сел в угол рубки.

Пожилой брамин, официально руководивший проектом, хотел сначала сказать какую-то подобающую речь, но, увидев нескрываемое нетерпение на лицах, махнул рукой, что радиомеханик расценил как приказ начинать. Степаныч щелкнул тумблером.

Многие из собравшихся были людьми старшего поколения и помнили, что такое радио. Они с надеждой смотрели на безобразную конструкцию без корпуса с несколькими тумблерами и ручками регулировки, выведенными на какую-то панель. Как бы хотелось этим людям, чтобы после щелчка в тесную рубку ворвалась давно забытая какофония перебивающих друг друга радиостанций: музыка, новости, спорт… Это означало бы возможность их спасения и возврата в прежнюю жизнь. Игорь, вслушиваясь, как и все, в шипение эфира, обвел взглядом лица присутствующих. Они были напряженными и торжественными. Лишь Степаныч опустил глаза и почему-то виновато насупился. Из приемника доносились только громкий шум и треск, то есть, говоря профессиональным языком, «фон» и «помехи». Со слов спецов, помех снаружи во много раз больше, чем на глубине метро. Радиомастер стал нервно крутить ручку настройки частоты. Вдруг помехи прекратились, и из динамиков донесся ритмичный звук: «Тум-Тум-Тум… Хр-р-р». Словно кто-то стучал по включенному микрофону. Эта череда звуков повторилась с небольшим интервалом. Все замерли, как будто ожидая, что приветливый голос произнесет, как бывало: «Внимание! Начинаем нашу передачу…». Но в тишине лишь уныло раздавались одни и те же необъяснимые ритмичные щелчки. Через некоторое время «красный» радиомеханик высказал общую догадку:

— Это и не люди… Чертовщина какая-то…

Степаныч продолжал поиски, крутя ручку настройки до упора и потом обратно — медленно, миллиметр за миллиметром. Затем быстрее. И еще раз медленно. Опять ничего. Ничего, кроме помех и монотонного нечеловеческого сигнала на одной и той же частоте. В течение часа под нетерпеливым наблюдением присутствующих оба спеца что-то подкручивали и подтягивали в самом приемнике и даже иногда постукивали по нему от безнадеги. Ничего, кроме странного сигнала! «Красный» радиомастер робко сказал:

— Может, что-то с антенной? — хотя и сам понимал абсурдность этого предположения. Прием сигнала шел именно через антенну, а значит, как раз она тут ни при чем.

Еще минут пять общего молчания под шум помех из приемника. Первым не выдержал военный чин, приглашенный на сеанс.

— Я говорил, что все это бред! Сколько затрачено средств, погибли люди! И все из-за чьей-то сумасбродной прихоти! — Он сердито глянул на ученых.

— Мы не для себя старались, — робко парировал один из них.

— Может, попробовать по второму варианту? — поддержал другой.

— И не надейтесь! — отрезал военный. — Я буду настаивать на прекращении проекта и привлечении виновных к ответственности.

Выходя, он многозначительно посмотрел на Расанова.

Долгие часы радиомеханики бороздили эфир в надежде выудить оттуда хоть что-то. Ученые, теряя надежду и терпение, один за другим тоже покидали рубку.

В полночь особист, до этого невозмутимо наблюдавший происходящее, резко встал и сказал «красному» радиомеханику:

— Нам пора… Потрудитесь обдумать, что вы доложите товарищу Москвину, — и удалился. Тот, растерянно пожав руки своему коллеге и Игорьку, поспешил за «товарищем».

Расанов молчал, время от времени по-детски грызя ногти. Потом вздохнул, подошел к Степанычу, пожал ему руку и тихо сказал:

— Ничего, еще не все потеряно. Главное — не отчаиваться.

На Игорька он даже не взглянул.

Игорь с наставником, не оправдавшие надежд, пришибленные, остались вдвоем. Они, сменяя друг друга, еще двое суток сканировали эфир. На третий день в рубку зашел один из ученых и, хмуро поздоровавшись, сообщил:

— Правительство отказало в поддержке проекту «Цивилизация». Оно считает проект безнадежным. Нам не разрешено больше использовать штатных сотрудников. Вам, Николай Степанович, придется немедленно вернуться к своей прежней работе. Но Расанову удалось уговорить Главу продолжать прослушивание в ближайшее время. Поэтому начальником рубки назначаешься ты, — ученый неожиданно повернулся к Игорю.

Тот ошалело смотрел на него, пытаясь определить, с иронией говорит «начальник рубки» или всерьез.

* * *

Сначала сирота Игорь Кудрявцев обрадовался такому ответственному назначению. Но потом вспомнил, что все, что ни случается в его жизни, бывает только к худшему. Он тяжело вздохнул и тупо уставился на шипящий приемник.

Игоря, когда он был еще маленьким, забрали с Тверской — одной из станций, на которой к власти пришли фашисты. Он мало что помнил из своего детства. Например, совершенно не помнил лица матери. На его месте в памяти всегда возникал расплывчатый полуовал. Но вот ее густые светло-русые волосы Игорь помнил хорошо. Так же хорошо, как и черную униформу матери и красно-белую повязку с черной трехлучевой свастикой на рукаве. А еще помнил ласковые руки и ласковый голос, когда она пела ему какие-то песенки. Сына она обычно называла Игорек. И вообще, образ матери у Кудрявцева никак не вязался с теми представлениями о фашистах, которые рисовали в своих рассказах ветераны Полиса. Он считал бы их россказни неправдой, но память упрямо хранила один случай.

Игорь почти всегда по вечерам встречал мать с работы. Она выходила из двери, ведущей в какой-то коридор в дальнем конце перрона их станции. В тот коридор никого не пускали. Иногда оттуда слышались приглушенные, леденящие кровь, почти нечеловеческие крики.

Он дожидался мать у двери. Женщина выходила, ласково ему улыбалась, радостно брала на руки. Когда Игорь спрашивал, кто там кричит, мать отвечала, что это «плохие». Иногда она их называла «чурками». Для шестилетнего мальчика этого было достаточно. Воображение превращало этих чурок в страшных монстров.

Но однажды Игорь попал внутрь. В этот вечер дверь «маминой работы» была открыта. У входа стояли два охранника в черной форме. Обычно они находились за дверью и запирали ее изнутри. Сейчас оба вышли и ругались с каким-то рабочим, пытавшимся протолкнуть в дверь тележку. Тележка не лезла, и охранники благим матом орали на рабочего, потом вытолкали тележку и стали пинками прогонять бедолагу. Охранники привыкли к тому, что Игорь постоянно ошивается возле двери, и поэтому на него не обращали никакого внимания. В этот-то момент мальчик и проскользнул в коридор.

Он забежал в ближнюю комнату и увидел свою мать. Та была в белом халате, испачканном кровью. Мать и еще двое мужчин в таких же халатах склонились над почти голой и удивительно смуглой девочкой, привязанной к какому-то странному железному стулу. Девочка была лет шести. Ремни жестко притягивали ее к сиденью, не давая возможности пошевелиться. Выше уровня глаз черепная коробка девочки была срезана. На столике в лужице крови лежал верх черепа с пышной копной удивительно черных волос. Таких Игорь еще никогда не видел.

Девочка не могла кричать — у нее во рту торчал резиновый кляп, поверх которого шел еще один ремень, жестко вжимавший кляп в рот, а вместе с ним и прижимавший голову ребенка к подголовнику стула. Но девчушка, похоже, была в сознании. На окровавленном лице застыли ужас и невыносимая мука, глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит.

Девочка увидела Игорька и как-то встрепенулась. Мать повернула голову, побледнела и зло крикнула: «Пошел вон!». Игорь не мог пошевелиться. Мать резко вытерла окровавленные руки в перчатках о свой халат, подошла к Игорьку, схватила его за руку, вытолкнула из операционной и потащила по коридору. Оба охранника, прогнав рабочего, удовлетворенно возвращались к посту. Увидев Игорька с матерью, они перепугались. Мать вывела Игорька из коридора и сдержанно сказала: «Жди меня дома». Игорь побежал со всех ног. До него доносилось, как мама, его ласковая добрая мама, кричала на охранников такими словами, которых он от нее раньше никогда не слышал.

Мать вернулась с работы раньше обычного. Это была снова его любимая милая мама. Она пробралась в угол палатки, в которой сидел и трясся Игорь, и сунула ему в руку конфету (где она могла ее достать?). Потом обняла сына и ласково зашептала прямо на ухо:

— Игорек, сынок. Та девочка очень больная, она — злая. Она — чурка. Я хочу ее вылечить. Она выздоровеет и станет красивой доброй русской девочкой. Она будет как мы. Ведь твой папа погиб на войне ради того, чтобы все детки были русичами…

Игорь почти поверил — а что ему еще оставалось делать? Правда, встречать маму с работы он больше не ходил. И вообще на ту дверь старался не смотреть.

Через несколько лет, когда он оказался в Полисе, Игорь случайно услышал рассказ одного из ветеранов войны с фашистами. Тот утверждал, что фашистские медики проводили секретные эксперименты над детьми. Они создавали управляемых, сильных зомби — идеальных солдат будущей армии. В качестве материала использовались дети восточных национальностей. При осуществлении операций медики не тратились на наркоз. В заключение ветеран добавил:

— Главой их медчасти была женщина-хирург. Видел я ее мертвой, когда уже в расход пустили. Красивая была баба. Такая маленькая, хрупкая… Ну, никогда бы не поверил, что такая может намеренно детей калечить! А сколько умерло при этих операциях… Кстати, говорят, что фашисты, уходя со станции, упорно прикрывали медиков с их подопытными — так они важны для них были. А детки, которым эта фашистка мозги вправила, уже повырастали, небось. Не хотел бы с ними встретиться…

У Игоря мурашки побежали по коже. Его маму, действительно, убили. Однажды Полис внезапно напал на их станцию. Мать уже вернулась с работы и что-то читала в их палатке. Когда началась стрельба, она схватила пистолет и хотела выбежать наружу, но уже на выходе вскрикнула и ввалилась обратно, упав на спину. Продолжая держать одной рукой пистолет, второй она зажимала рану в животе. Подняв глаза на Игорька, мама что-то зашептала, но он не слышал или не понял от испуга.

В это время в палатку вбежал незнакомый военный с автоматом. Увидев пистолет в руке раненой женщины, он спокойно поднял ствол и выстрелил ей одиночным в голову. От наполнившего его ужаса Игорь потерял сознание.

Он пришел в себя, когда какой-то бородатый мужик тащил его за шиворот в сторону туннеля. Впереди такой же бородатый с перевязанной рукой и автоматом на груди преградил дорогу.

— Куда ты его?

— А что ты прикажешь со щенком фашистским делать? На фарш, разумеется! Мать его знаешь кем была?

— Значит, и ты — такой же! А ну оставь дитенка! Слышишь, чего говорю?! — раненый боец потянулся к автомату.

— Да хрен с тобой! Забирай! — И мальчик покатился под ноги заступника от сильного толчка в затылок.


Игоря Кудрявцева переправили на Боровицкую, где был устроен приют для детей, потерявших родителей. Здесь было несладко: сверстники быстро прознали, чьим сыном он был. «Фашистский ублюдок», «нацистская сука» — эти слова Игорьку то и дело приходилось слышать в свой адрес. Часто его жестоко избивали. Особенно свирепствовали те, чьи родители погибли от рук фашистов во время войны. Учителя формально пытались защитить Кудрявцева, но они и сами испытывали к мальчику неприязнь за его прошлое, как будто он был в чем-то виноват. У Игоря не было друзей. Девушки его сторонились, хотя он рос высоким, приятной наружности юношей. Они боялись стать «фашистскими подстилками».

После очередного избиения Игорь даже думал покончить с собой. Он украл нож, чтобы ночью перерезать себе вены, но сделать это не хватило духу. Паренек завыл, давясь рыданиями без слез. Он ненавидел себя, ненавидел свою покойную мать и проклятую жизнь, сделавшую его изгоем.

Лучшие воспитанники приюта обычно поступали в распоряжение браминов. У Игорька не то чтобы не было способностей к учебе. Он просто не видел смысла заниматься этим. Для того чтобы оградить от сверстников, да и просто избавиться от Игоря, воспитатели приюта в двенадцать лет отдали его в ученики радиомеханику.

Так получилось, что владеющих этой специальностью в метро можно было пересчитать по пальцам. Починка же раций сталкерам и восстановление телефонной связи оказались делом весьма нужным и постоянно востребованным. Работы у Степаныча было много, а сам он становился стар и в последнее время часто болел. Ему нужен был помощник, а заодно и кто-то, кто мог бы его заменить.

Игорь перебрался в палатку Степаныча, которая была одновременно его мастерской и домом. Угрюмый радиомеханик разговаривал очень редко и еще реже улыбался. Он так и не принял новую жизнь в Метро и все еще жил прошлым. Тот день, когда в ядерном пекле погибли его жена и двое детей, был для него последним реальным днем. Иногда мастер доставал три замусоленные фотокарточки, раскладывал их на полу, закрывал глаза и начинал качаться из стороны в сторону.

Близкими людьми Игорь и Степаныч не стали. Но паренек был благодарен старику уже за то, что того абсолютно не смущало происхождение ученика. Правда, для других людей он так и остался фашистом. И если не считать пары фраз в день, которыми они перебрасывались с радиомехаником, Кудрявцеву случалось сутками не разговаривать вовсе.

Однажды Игорь заметил на лице наставника оживление: сталкеры с поверхности принесли целую стопку справочников по радиоделу. После этого Степаныч начал более основательно образовывать своего помощника: кое-что задавал учить по справочникам, объяснял основы радиодела и поручал нехитрый ремонт. За несколько лет Игорь освоил профессию.

Они жили в своей палатке, выходя оттуда только по необходимости. Но даже в эти редкие «вылазки» Кудрявцеву хотелось скрыться от чужого любопытства, остаться в тени. Как бы защищаясь, он натягивал на голову капюшон старой вылинявшей куртки, обвисавшей на его худых плечах, ссутуливался и становился почти незаметным. Мало кто обращал на паренька внимание. Правда, когда он скидывал свой капюшон, то раздатчица служебных пайков — некрасивая девчонка с заячьей губой — засматривалась на него. Бледное чистое лицо с едва заметными редкими волосками на щеках и подбородке, уклонившимися от щербатого лезвия, растрепанные темно-русые волосы и длинные, почти девчоночьи ресницы делали Игоря похожим на избалованного отрока. Но сжатый рот, напряженные скулы и смотрящие мимо всех серые глаза подсказывали, что жизнь его далеко не беззаботна. За все время он так и не встретился взглядом с бедной раздатчицей. Возможно, это было к лучшему для нее…

* * *

К исходу второй недели пребывания в должности «начальника рубки» Игорь стал понимать, что назначением он обязан лишь пренебрежению к нему окружающих и той маловажности, которую имел проект «Цивилизация» в глазах правительства.

Старый радиомеханик, хоть и считался снятым с задания, все-таки иногда заходил в рубку. Он кое-что перестроил в приемнике, и аппарат теперь автоматически сканировал эфир на разных частотах, так что Игорьку не надо было крутить ручки.

Игорь периодически выходил — по нужде или получить свой служебный паек — и вновь возвращался в рубку, чтобы круглосуточно слушать это утомительное шипение, перебиваемое писком и треском. Сначала он вслушивался внимательно, боясь что-нибудь пропустить, потом более рассеянно, а со временем привык и засыпал под этот шум.

Но сегодня треск из динамиков казался Кудрявцеву невыносимым. Он с тоской ощутил свое одиночество и заброшенность. Его совсем забыли в этой проклятой рубке. Пройдут долгие годы, и он состарится, неся свою бессмысленную вахту. Проваливаясь в дрему под шипение приемника, Игорь увидел, будто он стоит на платформе возле раздачи служебных пайков. Заметив его, люди разбегаются, а когда он подходит к палатке, то не видит на прилавке привычных грибов и вяленого мяса в бумажных пакетах. На столе лежит большое зеркало. Предчувствуя что-то страшное, он боится в него посмотреть, но пересиливает себя и нагибается. Игорь видит в зеркале свое отражение: череп, обтянутый полусгнившей кожей, с редкими волосами на макушке. Вместо рта и глаз — дыры. Он в ужасе выбегает из палатки, а люди, столпившиеся на перроне, отшатываются от него.

Вдруг он слышит знакомый голос и, обернувшись, видит свою мать в черной форме. За руку матери держится смуглая девочка без черепа — с вытаращенными глазами и дикой улыбкой на лице. Они подходят к нему. Мать, глядя поверх его головы, с отвращением шепчет: «На кого ты похож? Ты позоришь нацию, выродок! Тебе не место здесь!» Он переводит взгляд на девочку и видит, что там, где должен быть мозг, кишат черви. Девочка приближается к нему со словами: «Чурка, поцелуй меня, чурка, поцелуй меня». Она пытается обнять его. Игорь в испуге пятится, проваливается в открытый люк и падает в бездну. А сверху доносится голос матери, который вдруг становится жалобным и настойчиво повторяет: «Мы ждем вас…»

Игорь проснулся в холодном поту, быстро сел на тюфяке, ударившись головой о стол. Потирая лоб, он понял, что это обычный кошмар. И тут он услышал:

— …мы ждем вас…

Это был уже не сон. Слова донеслись из шипевшего динамика. Но приемник автоматически сменил частоту, и все пропало. Игорь вскочил и быстро дернул ручку назад, второй рукой отключая автоматический режим поиска. «…ждем… ш-ш-ш». Дальше обычный шум.

Сон как рукой сняло. Игорь несколько часов подряд жадно ловил каждый шорох в эфире. Он не пошел за дневным пайком, боясь пропустить долгожданный сигнал. К вечеру шипение стало менять тембр и сквозь него, как будто сквозь стену дождя, начал пробиваться женский голос: «Всем! Всем! Всем!.. ш-ш-ш… вещает убежище Муос… ш-ш-ш… просим помощи… ш-ш-ш… атакуют… ш-ш-ш… гибнут дети…». Потом этот же голос заговорил на незнакомых языках, видимо повторяя тот же текст.

* * *

На заседание Правительства Полиса были приглашены люди, которые при других обстоятельствах вряд ли могли тут оказаться: командир спецназа Дехтер и все тот же угрюмый молчаливый особист с Красной Линии. Правительство Полиса, несмотря на напряженные отношения с красными, решило не идти на конфликт и выполнить условия договора об участии коммунистов в проекте. Скромно топтались в углу старый радиомеханик и его помощник Игорь Кудрявцев (на сей раз он был в списке приглашенных). Кроме того, здесь находилось несколько мужчин разных возрастов с военной выправкой.

Обсуждение длилось долго. Сначала один из ученых Полиса зачитал сообщение об обстоятельствах открытия источника радиосигнала, в котором, к молчаливой обиде Игоря, о его роли упомянуто не было. В докладе сообщалось, что неизвестная радиографистка два раза в сутки на определенной частоте посылает миру сообщение продолжительностью 2 минуты 27 секунд на трех языках: русском, немецком и английском. Несмотря на плохую слышимость и благодаря тому, что сообщение трижды повторяется на разных языках, удалось восстановить его большую часть. Так, уже известно, что оно посылается из города Минск — бывшей столицы одного из славянских государств, граничившего с Россией. В тексте указывается адрес и описание места, где установлен передатчик. В послании сообщается, что значительной части жителей города удалось спастись в Минском метро и других подземных укрытиях, но в настоящее время они испытывают какие-то трудности, грозящие гибелью всему населению. Они просят о немедленной помощи.

После ученого выступил торжествующий Расанов. Ни разу не сказав в докладе о своей роли, он тем не менее сумел напомнить, благодаря чьей дальновидности и настойчивости проект осуществился. Тем не менее о полном успехе проекта говорить рано, так как сообщение является односторонним и, очевидно, посылается с радиопередатчика, работающего в автоматическом режиме. Таким образом, достигнутое нельзя назвать установлением контакта в полном смысле этого слова.

Затем Расанов, немного понизив голос, сообщил новость, которая взбудоражила всех. Он уполномочен Главой известить присутствующих, что Полис имеет возможность доставить группу в количестве тридцати человек практически в любую точку земного шара. Технический аспект данной возможности до определенного времени, по понятным причинам, разглашению не подлежит. В связи с этим Совету Полиса предлагается обсудить целесообразность экспедиции в город Минск.

Расанов сделал паузу, наслаждаясь недоумением на лицах тех, кто был до сих пор не посвящен в самый свежий секрет Полиса. Совсем недавно сталкеры нашли на поверхности плотно закупоренный ангар. Это странное приземистое строение без окон и дверей долгое время не привлекало ничьего внимания во время вылазок на поверхность. Но найти наверху что-то ценное становилось все тяжелей, и какой-то дотошный сталкер все же выискал замаскированную дверь, а во время следующей вылазки взломал ее. В ангаре стоял вертолет. Кто-то давным-давно его специально здесь спрятал: система сухой пассивной вентиляции ангара и заботливая консервация сохранили машину почти в первозданном виде. Куда делись те, кто прятал вертолет или знал о нем, неизвестно: скорее всего, они погибли во время Катастрофы или же умерли в Метро, а может быть, еще живут, так и не рассказав никому о своем секрете по только им известным причинам. Вскоре был найден и второй выход из ангара, соединявший его с системой подземных коммуникаций (со стороны подземелья он был настолько замаскирован, что найти его оттуда было просто нереально). Роли Расанова в обнаружении столь ценной находки не было никакой, и именно поэтому он придавал в своих речах ей огромную значимость. Именно он первый связал воедино обнаружение вертолета и поступивший сигнал из Минска, преподнося это как Божий знак, рассмотренный им лично. И как-то само собой получилось, что о настырном сталкере, явившем Полису летающую машину, все забыли, считая это заслугой самого Расанова.

Несколько минут все молчали, пораженные этой новостью. Затем начали бурно высказываться и пытаться прямо или косвенно выяснить у докладчика характер данной возможности. Но министр внешних связей стойко отклонял все вопросы.

К настоящему времени вылазки на поверхность даже в пределах Москвы являлись очень рискованным и технически сложным мероприятием. Усугублялось это нехваткой боеприпасов, все более ощущавшейся в последнее время. На таком фоне экспедиция в другой город и тем более другую страну казалась чрезвычайным расточительством. Поэтому в начале разговора мысль о реальности подобного похода, казалось, была полностью отброшена. Трезвые головы настаивали на неоправданности рисков, несоответствии целей и затрачиваемых средств. Когда все вроде бы согласились с этим, молчавший Глава Правительства взял слово. Он заявил, что поддерживает проект. Приглушенно, с длинными паузами говорил он о том, что, несмотря на нехватку боеприпасов, продовольствия и прочие сложности, нужно осуществить эту экспедицию. Все знают, что моральный климат в Метро падает. Депрессия и отчаяние охватили абсолютное большинство населения. Людьми движет в основном инстинкт самосохранения, а не разум, и в этом их трудно винить. Едва удается сдерживать сползание окраинных станций в пучину дикости и анархии. Междоусобные войны делают и без того трудную жизнь невыносимой. Мир Метро стоит на пороге Большого Хаоса.

«Нужна идея, которая дала бы людям надежду выбраться когда-нибудь из подземелья и объединила бы всех, — веско убеждал Глава собравшихся. — Метрожители не верят ни в бога, ни в справедливость. Нужна новая религия. Нужно дать мощный позитивный вектор их эмоциям и устремлениям. Итак, надо сообщить населению Метро, что они не единственные уцелевшие на планете. Весть эта обрадует большинство здравомыслящих людей, поднимет дух, прибавит оптимизма и сил для борьбы за выживание.

Другой аргумент в пользу экспедиции — возможность в ходе операции примирения и объединения враждующих режимов Метро. Силами одного Полиса этот проект поднять невозможно. Проведение экспедиции потребует ресурсов многих станций, заставит нас сотрудничать, и это может послужить первым шагом к сплочению.

И последнее. В человеческой природе заложено отзываться на крик о помощи. А ведь мы пока еще люди. Или?»

После речи Главы в помещении воцарилась тишина, которую первым нарушил особист:

— Я доложу ситуацию Генсеку и буду ходатайствовать об участии Красной Линии в миссии.

И тут все, кто еще десять минут назад кричал о безнадежности и ненужности экспедиции, как ни в чем не бывало стали обсуждать ее детали.

Сообщения о намечаемом походе в Минск пошли на Красную Линию, в Ганзу и другие государства. Вопреки пророчествам Расанова большого энтузиазма это предприятие у правительств не вызвало. Но в то же время они боялись, что неопределенные выгоды, которые, может быть, сулит этот проект, безраздельно достанутся Полису, поэтому предоставили помощь, согласившись поддержать экспедицию бойцами и вооружением. Однако костяк экспедиции составлял спецназ Полиса — во избежание конфликтов и разногласий, которые могли бы просто погубить и без того опасное предприятие.

Расанов настоял на своем участии в экспедиции, хотя Главный долго не соглашался. Но только это могло дать министру статус кшатрия-воина, а значит, снимало единственный барьер на его пути к вершине. Он был молод, смел, уверен в своих силах. Он чувствовал, что удача на его стороне. Красный комитетчик также был включен в группу, но отказался называть свою фамилию, поэтому был окрещен Комиссаром.

Полуголодная Арбатская Конфедерация предоставила прибор ночного видения и какого-то доходяжного раскосого мужичка с большой головой и уродливым перекошенным лицом. Сначала ему придумывали всякие издевательские клички, но ученые, по настоянию которых он был включен в группу, охарактеризовали новомосковца как «индивидуума с уникальными ментальными способностями». Значение этих слов спецназовцы не совсем понимали и стали называть вновь прибывшего Менталом.

Министры, военные и ученые долго спорили об объеме задач экспедиции. Наконец в приказе они были определены следующим образом:

1. Найти источник и инициатора радиосигнала.

2. Наладить постоянный радиоконтакт с Минским метро.

3. Оказать помощь минчанам.

4. По-возможности вернуться в прежнем составе.

Но существовала еще другая, секретная часть задания, в которую посвящены были только Расанов и Дехтер. Они (главным образом первый) должны были собирать разведданные о Минском метро для оценки его возможной угрозы, а равно пригодности для колонизации в будущем. Особое внимание следовало уделить обороноспособности и политической системе, создать почву для формирования в будущем агентурной сети. При этом Расанову и Дехтеру были даны практически не ограниченные полномочия. Не исключалась возможность «в интересах безопасности Полиса и при наличии к тому благоприятных предпосылок принять меры к упреждению угрозы, в том числе вооруженным путем». Что это значило на самом деле, Расанов прекрасно понимал, а Дехтеру было все равно. Ну и еще одним побочным заданием было контролировать действия представителя красных, планы которых были неизвестны, но вполне предсказуемы. Его возвращение в Москву Советом Полиса было признано нежелательным. Выслушав эту часть задания, Дехтер едва заметно кивнул.

Каждый член группы был строго предупрежден о необходимости принятия исчерпывающих мер для выполнения задач, причем к осуществлению следующей разрешалось приступать только после выполнения предыдущей.

Непоследней фигурой в экспедиции должен был стать радиомеханик. Оба спеца, собиравшие приемник, были слишком стары, да и слишком ценны для своих государств. Поэтому принять участие в экспедиции было предложено Игорю Кудрявцеву.

Сказать, что Игорька обескуражило пожелание руководства Полиса, — значит ничего не сказать. Ученик радиста не на шутку испугался и нутром почувствовал, что, если ему все-таки придется участвовать в экспедиции, обратно он уже не вернется. Он был физически слаб, практически не умел обращаться с оружием, а кроме того — придушен комплексами и сознанием своей никчемности.

В раздумьях Игорь забрел в рубку. В ней по-прежнему стоял радиоприемник. Он с грустью посмотрел на этот уродливый прибор и на тюфяк на полу. Что его ждет, если он откажется? Ведь во всем Московском метро он никому не нужен. Если он умрет, этого никто не заметит. Да, в принципе, он ничего не теряет.

На следующий день Кудрявцев дал согласие. Какой-то чиновник равнодушно сообщил, что сегодня же он должен идти с основной группой на подготовительные сборы, на «полигон» — с вещами.

Вещей у Игоря не было и собирать ему было нечего, а прощаться — не с кем. Он подошел к своему учителю, который, как всегда, сидел в мастерской и рассматривал близорукими глазами старый аккумулятор, надеясь его каким-то образом оживить, переложив свинцовые платины. Игорек в двух словах рассказал ему о том, куда идет. Как ни странно, Степаныч выполз из своей нирваны. Он не стал охать и отговаривать, только как-то необычно засуетился, схватил потрепанный рюкзак и стал собирать туда инструмент. Игорек заметил, что руки старика трясутся. Он, не жалея, ссыпал в рюкзак отвертки, припой, коробку с редкими деталями. А когда туда же отправился и единственный рабочий тестер, Игорек не выдержал:

— Степаныч, а как же ты?

Мастер усмехнулся:

— А я языком проверять буду…

Затем он сбросил с полки несколько томиков по радиоделу, выбрал самый, на его взгляд, толковый и тоже засунул в битком набитый рюкзак. Потом задумался и сказал:

— Жаль, что я старый такой. Я б с тобой пошел.

Степаныч смотрел не то ученику в глаза, не то сквозь него. Может, он вспоминал своего сына, а может, просто думал, не забыл ли чего. Игорьку безумно захотелось обнять этого человека, но он постеснялся, повернулся и пошел. Хотя и чувствовал, что старик еще долго смотрел ему вслед…

* * *

Кудрявцев шел шестым в группе. Они направлялись к заброшенной станции, которая являлась учебным лагерем для спецназовцев и сталкеров. Товарищи по отряду сначала категорически отказывались принимать Игорька. Ему открыто объявили, что он — даже не слабое звено в цепи, а просто-таки «разрыв». Но потом с ним все же смирились и, даже решив, что спецназовца негоже называть «Игорьком», дали ему прозвище Радист. Радисту выдали АКСУ со съемным штык-ножом, три снаряженных патронами магазина и две ручные гранаты. Кроме того, на спину ему водрузили мешок с провизией. Радист еле шел. Он видел, как его товарищи несут такие же по объему мешки, но нагруженные тяжелыми боеприпасами, и стыдил себя за слабость.

Группа состояла из двадцати пяти человек. Старшим был назначен Дехтер — молодой, широкоплечий капитан. У него не было левого глаза, а щека и скула были изуродованы рубцами. Об этом человеке в Метро рассказывали легенды.

В одной из вылазок на поверхность на его группу напала стая бульдогов — двуногих тварей двухметрового роста. Несмотря на свою травоядность, бульдоги были очень агрессивны и не упускали случая затравить какую-нибудь несчастную жертву. Название свое эти твари получили за их огромные головы и массивные, выступающие вперед нижние челюсти, позволявшие питаться даже древесиной. Отряд Дехтера шел за приборами для ученых-химиков в развалины фармацевтического завода. Бульдоги окружили цех со всех сторон. Через кольцо тварей пробивались с боем. Пока сталкеры, отстреливаясь от мутантов, отходили, закончились боеприпасы. Почти на спуске в метро один из группы, новичок, споткнулся. Бульдоги кинулись к нему, готовые разорвать. Дехтер, приказав остальным уходить, бросился на помощь товарищу. Одному чудовищу, которое уже вцепилось клыками в ногу молодого сталкера, он раскроил голову ударом приклада, второму всадил в горло штык-нож. Но в этот момент третий прыгнул на него и с размаху ударил лапой по лицу, разорвав резину противогаза. Пока монстр готовился к новой атаке, Дехтер проткнул ему автоматом живот («Это какой же силой надо обладать, чтобы вбить ствол АК в брюхо!» — неизменно качали головой все слышащие впервые эту историю). Признав силу человека, другие бульдоги не решались напасть. Дехтер поднял на плечо раненого сталкера и, шатаясь, пошел ко входу в метро. Мутанты оставались на местах и дали ему уйти.

Врачи Полиса не смогли спасти глаз спецназовцу, да и лицо зашили кое-как. Увидев после снятия бинтов свое отражение в зеркале, Дехтер долго пил. Своей девушке он сказал, чтобы в лазарет она к нему не приходила. Она пару раз передавала ему записки, утверждая, что любит его не за лицо. Но уже через месяц ушла в палатку к симпатичному фермеру. После этого Дехтер постоянно носил спецназовскую маску с прорезями для глаз и снимал ее только в присутствии близких друзей из своей команды.

Игорь, понятное дело, близким не был. Дехтер взъелся на него с самого начала. В отличие от своих подчиненных, он отказывался называть его Радистом или по имени. Дехтер ненавидел фашистов, потому что в стычке с ними когда-то погиб его старший брат. Кроме того, для капитана Игорек был слабым необученным щенком, который мог подвести всех. Роль Кудрявцева в экспедиции Дехтеру объяснили, но он считал это ошибкой и категорично заявил руководству, что не доверяет всем фашистам, в том числе — бывшим. Говорил, что раз минчане прислали сигнал, значит, у них есть чем его присылать, а брать с собой обузу в столь опасную экспедицию — это ставить операцию под угрозу провала.

Кто-то из высших военных дал понять Дехтеру, что определять состав участников — не его дело. Капитан огрызнулся, мол, потом не обижайтесь, и при первой встрече с Игорьком прямо объявил ему:

— Ты — говно! У тебя есть только один способ выжить: признай, что ты — говно, и проваливай!

Кудрявцев промолчал.

На подготовку к миссии у них было около месяца. В то время как остальные члены группы занимались стрельбами, отрабатывали тактику боя в замкнутом помещении и на открытом пространстве, приемы владения холодным оружием и рукопашного боя, Дехтер заставлял Радиста часами таскать рюкзак с кирпичами, бегая от станции к станции, подгоняя его матом и тычками. В качестве «отдыха» Игорю разрешалось приседать и вставать с тем же рюкзаком. Когда он не мог приседать, ему разрешалось скинуть рюкзак и ползти. Занятия длились с утра до обеда и с обеда и до вечера. Радист поклялся себе, что от него никто не услышит ни звука за время «тренинга», и он сдержал слово. Только губы распухли от постоянного закусывания.

Но самое страшное было вечером:

— Эй, ползи сюда, я тебе колыбельную спою!

«Колыбельной» Дехтер называл спарринг с Радистом, который длился до тех пор, пока парень не терял сознание. Во время спарринга Дехтер дрался только одной левой рукой, а Радисту разрешалось пускать в ход и руки и ноги, хотя это ему мало помогало. Как заводной чертик, он десятки раз кидался на Дехтера и после каждой стопудовой оплеухи отлетал на несколько метров. Сквозь кровавый туман доносились злые слова:

— Ну что, недоносок, как «колыбельная»? Спать не хочется? — А потом не так сурово. — Просто скажи: «Я — говно!» И иди себе с богом.

Радист не раз хотел уйти. Тогда Дехтер сообщил бы руководству, что радиомеханик не выдержал, и экспедиция обошлась бы без него. Только вот к пожизненному приговору «фашист» тогда добавилось бы еще клеймо труса и слабака. Поэтому Радист молчал, сопя, подымался, шел к Дехтеру или полз на карачках. Лишь для того, чтобы получить очередную оплеуху с левой. Утром он просыпался от пинка капитана и вопля:

— Харэ дрыхнуть! На, пожри и запрягайся!

И все начиналось сначала.

В конце второй недели занятий, во время обычной «колыбельной», что-то пошло не так. Когда Радист лежал, придавленный очередной пощечиной, сквозь кроваво-болезненную пелену он услышал гогот Дехтера:

— Ну что, ублюдок фашистский, скажи: я — говно, я — недоносок фашистской суки, и проваливай…

В голове что-то щелкнуло. Кажется, Дехтер еще никогда его так не задевал. Он тихо поднялся. Боль и усталость отошли. Непонятно, что у него было на лице, но Дехтер насмешливо произнес:

— О-о-о! Ща-а-ас будет что-то интересное…

Радист видел перед собой только ненавистную черную спецназовскую маску и желал только одного: чтобы на ней проступила кровь. Он подошел ближе. Левая рука Дехтера, как кистень с лопатой на конце, начала приближаться. Все было как в замедленном кино. Игорь заметил руку. Но тупо ожидать очередного удара, как обычно, он не стал, а резко шагнул назад. Дехтер, все удары которого до этого достигали цели, не ожидал такого маневра. По инерции он повернулся к Радисту левым боком. В этот момент Кудрявцев, сцепив руки в замок, подпрыгнул и опустил их что было силы на голову противника. Может, особого неудобства тому это не доставило, но от неожиданности он отступил еще на шаг. В это время кулак Радиста уже несся к голове капитана и через мгновение врезался в то место маски, за которым был нос. Тут же чудовищная кувалда ударила Радиста под левый глаз. В доли секунды, пока он не отключился, Игорек понял, что это был хук справа.

Когда правый глаз открылся (на месте левого глаза Радист чувствовал только огромную лепешку, которая очень сильно болела), он увидел лица спецназовцев. Мужики мочили тряпку в воняющей самогоном миске и прикладывали ему к лицу. Один из них тихонько обратился к Игорю:

— Очухался, блин. Мы уже перепугались… Чем же ты так командира разозлил… Он чуть не убил тебя…

Голова раскалывалась. Игорь с трудом вспомнил последний спарринг. Он услышал голос Дехтера, заглянувшего в палатку:

— Как Радист?

— Жить будет, командир…

Снова погружаясь в небытие, Игорек отметил, что Дехтер впервые назвал его Радистом.


На следующий день Дехтер, не дав Радисту отлежаться, повел его на стрельбы. Игорь с чугунной головой семенил за командиром к их «стрельбищу». Сначала он стрелял из пневматического ружья по близкой мишени, потом Дехтер дал ему АК с пятью патронами в рожке. Радист выпустил их все в мишень, которая располагалась на расстоянии в пятьдесят шагов. Они подошли и не нашли в мишени ни одного попадания. Молча вернулись назад. Дехтер зарядил еще пять патронов, но перед тем, как передать магазин, презрительно посмотрел в глаза Радисту:

— На дальних станциях сейчас голод и мор. За пару патронов покупают дневной рацион пищи. Пригоршней патронов можно спасти от голода семью. Считай, что каждая очередь — это чья-то жизнь. А лучше, что каждый патрон — это чья-то жизнь.

Радист выстрелил снова, попав два раза в «молоко». Дехтер, оглядев мишень, махнул рукой и заключил:

— Ладно, хватит души губить. Надеюсь, что радиотехник ты не такой плохой, как солдат.


Глава 2
МИНСК

Беларусь — маленькая страна, несчастьем которой являлось местоположение на пути между Востоком и Западом. Во времена монголо-татар и крестоносцев, Ливонской войны и укрепления Московского княжества, походов Лжедмитриев и русско-шведской войны, Наполеона и обеих Мировых войн Беларусь становилась полем битвы великих держав. Каждая такая война выбивала то четверть, то треть, а то и половину населения, выжигала города и села, бросая народ на самое дно голода и разрухи. Спроектированная в Москве и построенная на Украине Чернобыльская АЭС большую часть своих выбросов оставила на белорусской земле. Народ встретил и эту беду со свойственным только ему терпением и смирением. Когда над Беларусью расстреливали радиоактивные тучи, гонимые южным ветром в сторону Москвы, белорусы приняли это как должное: ведь нельзя, чтобы эти тучи шли на Москву — великую столицу Славянского Мира.

И после каждой войны, после каждой беды тихие, трудолюбивые белорусы, не впадая в отчаяние, снова и снова восстанавливали свою родину. Не имевшим выхода к морю, практически никаких ресурсов, жившим на беднейших в Европе почвах, белорусам все-таки удавалось не только «выжить, но и зажить».

Трудно сейчас сказать, каким сатанинским планом маленькая Беларусь была втянута в Мировую войну. Ясно лишь, что сама по себе она никого не интересовала — только как территория, по которой можно пройти: на восток — к огромным ресурсам России, на запад — к могучей экономике Европы, или на Север — к Балтийскому морю. Правда, потом, после обмена ядерными ударами, оказалось, что идти было уже некому, да и некуда.

Президент страны Валерий Иванюк предчувствовал неизбежность войны. Он понимал, что Беларусь в очередной раз может стать разменной картой в великодержавной игре. А еще он знал положение дел в своей армии и даже не рассчитывал, что войска могут сдержать надвигающуюся угрозу или защитить мирное население.

Было принято решение в срочном порядке переоборудовать под бомбоубежища все имеющиеся подземные сооружения. В отличие от Москвы, в Минске под потенциальные убежища перестраивались не только станции метро, но и предстанционные тамбуры, подземные переходы, подземные магазины, цеха и склады, подвалы многоквартирных домов, цокольные этажи промышленных и административных зданий; даже коллекторы и канализационные системы. Под землей были созданы дополнительные бункеры и ходы, замыкающие все эти сооружения в единый комплекс. Запасались продукты, медикаменты, генераторы. В пожарном режиме заканчивалось строительство в центре Минска геотермальной электростанции, преобразовывавшей энергию внутренних слоев земли в электрическую. Чтобы успеть подготовиться к войне, Иванюк перекраивал своими секретными декретами и указами утвержденный Парламентом бюджет государства.

Все работы осуществляла организация с маловыразительной аббревиатурой «МУОС» — «Минское управление оборонных сооружений». Тогда никто не мог и предположить, что полное военно-канцелярское название вскоре будет позабыто, а слово из четырёх букв для тысяч оставшихся в живых станет не требующим расшифровки названием их последнего пристанища, целой вселенной с самоназванием Муос.

Но война началась, как всегда, неожиданно. Никто не думал, что это произойдет так скоро. Ракеты и самолеты с бомбами, как горсти конфетти на Новый год, со всех сторон полетели на Беларусь. Белорусские ПВО и авиация не могли этому противостоять и даже не могли защитить всю страну. Поэтому единственной целью являлась защита Минска. Вся военная авиация была поднята в воздух по команде «Икс-Ноль». Летчики знали, что эта команда означает их последний полет: даже если они выполнят боевую задачу, возвращаться им будет уже некуда. Так и случилось — все они погибли в течение первых часов войны.

Не легче пришлось белорусской ПВО, силы которой сконцентрировались в кольце вокруг столицы. Современная вражеская авиация и космические силы отслеживали ракетные установки и наносили по ним упреждающие удары. Уже к исходу первого дня войны централизованное управление ракетными войсками было уничтожено. И все же каким-то чудом отдельные части и батареи продолжали сражаться.

Авиация и ПВО смягчили удар, но то, что упало в окрестностях белорусской столицы, имело катастрофические последствия. Вблизи Минска взорвалось несколько ядерных боеголовок. Адские грибы, выросшие возле города, испепелили своим излучением все, что могло гореть и плавиться. Взрывные волны, нахлестываясь одна на одну, нещадно утюжили столицу.

Вся Беларусь была иссечена кратерами ядерных взрывов. Оставшиеся без защиты областные центры, крупные города и поселки с воинскими частями превратились в один сплошной кусок угля. В этих условиях рукотворные демоны — начинка биологического и бактериологического оружия, созданного на основе нанотехнологий, — стали быстро эволюционировать. Весь мир превратился в полигон для одного колоссального неконтролируемого биологического эксперимента.

* * *

Их окрестили Отрядом Особого Назначения. Сокращенно — ООН. Историки Метро говаривали: до Удара существовала международная организация, которая имела такую же аббревиатуру. И вроде бы эта организация пыталась предотвратить войну… Или делала вид… Расанов предложил английскую версию ее названия — «UN», и с его легкой руки миссионеров, отправляющихся в самую опасную в истории Московского метро экспедицию, стали называть уновцами.

В последний день подготовки в учебном лагере появилось двое военных. Уновцев построили и объяснили, что сейчас их отведут в «пункт икс», из которого они будут стартовать. Но поскольку это место строго засекречено, то передвигаться им придется с завязанными глазами. Разговоры категорически запрещены. Любая попытка развязать глаза, прикоснуться к своему оружию, отделиться от группы и прочее могут быть расценены как угроза безопасности Полиса со всеми вытекающими последствиями.


Идти было неудобно. Игорек, вернее, теперь Радист, спотыкался, хлюпал ногами по воде, вместе со всеми поворачивал налево и направо, подымался и спускался, снова поворачивал, карабкался по каким-то расшатанным лестницам. Порой казалось, что они ходят по кругу. Может быть, так оно и было. Несколько раз кто-то из сопровождающих открывал и закрывал замки, засовы, люки. Это продолжалось больше часа.

Наконец уновцы вошли в необычно теплое помещение, и им разрешили снять повязки. Радист ахнул. Они находились внутри ангара размером с четверть средней станции метро. В одну сторону пол ангара подымался, как будто туда уходил какой-то мост. В центре стояла гигантская, по его понятиям, машина. Она напоминала толстую серебристую лепешку в форме овала с обрубленной задней частью. Длиной метров пятнадцать, шириной — около пяти. Нос обтекаемой формы. Спереди и сзади по два нароста, заканчивающихся мощными четырехлопастными пропеллерами. «Похоже на вертолет», — подумал Игорь, вспоминая картинку в энциклопедии. Вертолет стоял на четырех шасси. Сбоку зиял люк, из которого спускался пожилой мужчина в кожаной куртке. Один из военных поздоровался с незнакомцем и представил его:

— Летчик Алексей Родионов. Имел боевой опыт в Чечне. Можете ему доверять.

Летчик поздоровался со всеми за руку. Внешность у него была совсем не героическая: щуплый мужичок с редкими седыми волосами, зачесанными назад, и такой же седой бородкой, которая делала его старше своих лет. Летчик вроде бы и не улыбался, но имел такое счастливое выражение лица, говорил и двигался так бодро, что казалось, будто он только что сорвал главный куш в какой-то игре. Он сразу решил ввести всех в курс дела.

— Это одна из последних предвоенных моделей. Была строго засекречена. Изготовлено всего несколько экземпляров, незадолго до Удара. За свой характерный внешний вид вертолет был прозван «камбалой» — водилась такая рыба на глубине… хотя это неважно. Снабжен ядерным двигателем. Реактор рассчитан на двадцать лет бесперебойной работы. Время полета ограничено только износом основных частей. Скорость небольшая — двести пятьдесят километров в час, но зато вертолет очень устойчив к погодным условиям, прост в управлении, имеет повышенную степень надежности. На борту больше трех тонн разного вооружения: ракеты, две самонаводящиеся пушки с боеприпасами. Все управляется компьютером, при необходимости — вручную. Этот экземпляр разработан для правительственных нужд. Все в отличном состоянии благодаря герметичности этого ангара. Внутри комфортно: система кондиционирования, полная изоляция салона от радиации. Управление относительно простое. Я на таких не летал, но, думаю, справлюсь. Я тут уже две недели.

Военный строго глянул на него:

— Ну что ж, хватит лирики. Давайте погружаться, через два часа закат. Вам пора.


«Камбала» плавно тронулась и покатилась по дуге вверх. Ангар был спрятан на глубине приблизительно пятнадцати метров. Гермоворота автоматически открылись при приближении вертолета. Машина оказалась снаружи, на бетонной площадке какого-то предприятия. Родионов склонился над клавишами, вертолет загудел, вздрогнул и стал плавно взлетать. Они подымались над МОСКВОЙ.

Радист на минуту забыл обо всех своих несчастьях. Никогда не испытанное чувство полета и невиданная панорама колоссального города поразили его. Все прильнули к смотровым щелям. Город был неоднороден. Кое-где виднелись язвы кратеров от ядерных взрывов, а вокруг них — огромные безобразные «пятна» разрушений. Хотя в большей части городские строения сохранились. Зелень захватывала пространство: взламывала асфальт, скрывала руины, пробивалась на крышах многоэтажек. Пройдет лет пятьдесят, и на месте города будет сплошной лес.

Масштабы бывшей столицы просто ошеломляли. Невозможно представить, что в каждой такой коробочке-доме жили сотни людей. Они пролетели над кольцом МКАДа и устремились на запад, догонять закат. Внизу расстилались безбрежные равнины лесов. Игорек, мир которого до сих пор был ограничен несколькими станциями и туннелями, с трудом воспринимал новое измерение и пытался представить планету в целом. Получалось плохо.

Под ними проплывал враждебный лес, давно уже принадлежащий другим существам. Вряд ли человек сможет когда-нибудь покорить его снова. Радист посмотрел вперед — на багровое небо, залитое закатным пожаром. Они летели прямо в этот пылающий ад. Кроваво-красное сияние ощущалось как кошмарный предвестник того, что их ждет впереди.

Игорь с трудом отвел взгляд от этого зрелища и посмотрел на своих спутников. О чем думают эти люди? Вот Расанов, вечный оптимист, верящий в законы и возможность все решить мирным путем. Он явно надеется наладить международные контакты и вернуться в Москву героем. Втайне он боится провала своих планов, но старается держаться уверенно.

Вот погруженный в себя Ментал. Его несуразно большая грушевидная голова качается в такт вибрации вертолета. На уродливом лице нет страха, а только предельная концентрация на чем-то, ему одному доступном, и осознание неминуемых испытаний…

Дехтер… Маска, как всегда, скрывает его лицо, но и так понятно, о чем думает командир. Он солдат, а солдат должен быть всегда готов к бою. Хотя Дехтер тоже боится — боится за своих людей, которых он должен вернуть домой живыми. Радист не был зол на командира, несмотря на то что тот его чуть не убил. Он был зол только на свою никчемность, на свой страх, на боязнь подвести весь отряд. Комиссар — вот кого понять невозможно. Вытянутое, неподвижное, как будто вырезанное из дерева лицо с длинными бороздами-морщинами на щеках, неподвижные бесцветные глаза, длинный плащ и руки, которые он, кажется, никогда не доставал из его глубоких карманов, делали коммуниста похожим на истукана с древнего капища. Что движет этим человеком: коммунистический морок, личная выгода, преданность вождям или жажда приключений? Нет, не понять.

А вот Бульбаш летит домой. Полноватый, розовощекий, он похож не на спецназовца, а на добродушного фермера. Наверное, Бульбаш тоже боится…

Все боятся этой небывалой вылазки. Но каждый согласился в ней участвовать добровольно…

«А чего мне бояться? — думал Радист. — Мне-то вроде бы и терять нечего, а нет же, жалкая душонка все равно боится… Хочет домой… В сытую теплую безопасность…»

Мысли Кудрявцева и других уновцев прервал Дехтер. Тоном, не допускающим возражений, он произнес:

— Так. Через несколько часов будем на месте. Я не знаю, что нас там ждет, но надо быть готовым к худшему. Всем спать.

* * *

Родионов, Расанов и Дехтер смотрели на мигающий во тьме огонек, переводя взгляды с иллюминатора на обзорный монитор и обратно. Даже при максимальном увеличении объект, излучавший свет километрах в десяти слева по борту, был не различим, однако не оставалось сомнения, что свет исходит от фонаря или прожектора. Соразмерив последовательность включений-выключений света, Родионов уверенно сообщил:

— Азбука Морзе. Они просят помощи, это — сигнал «S.O.S.»!

— Это уже Минск? — уточнил Расанов.

Родионов еще раз глянул на электронные карты и отрицательно покачал головой:

— Нет, даже не пригород.

— Значит, летим дальше, — потребовал Дехтер.

— Как дальше? Мы не можем пролететь мимо поселения людей. Я думаю, ты не сомневаешься: сам по себе фонарь не отбивал бы призывы о помощи морзянкой.

Родионов, прокрутив запись одной из камер наблюдения назад, уточнил:

— Фонарь включился именно при нашем приближении. Думаю, они среагировали на вертолет и сигнал адресован конкретно нам.

Дехтер, не меняя тембра голоса, настаивал:

— Мы не знаем, что это за люди, сколько их и какие у них цели. У нас есть задание: лететь в Минск и спуститься в метро этого города. А уж на обратном пути…

— На обратном пути мы можем уже не увидеть сигнала. Может быть, в Минске мы никого уже не застанем, а здесь — живое поселение. Если мы наладим контакт с этими, наше задание будет уже частично выполнено. И… это поселение — недалеко от Минска, а значит, здесь могла бы быть неплохая пересадочная станция для будущих полетов…

Дехтер внимательно посмотрел на Расанова. Он понял, что тот говорит о секретной части их задания, о возможной экспансии в Минск. Неужели и вправду планы этого штатского идут так далеко?

Дехтер вспомнил о Ментале, который так и сидел с закрытыми глазами:

— Ментал, включись! Есть там что?

— Слишком далеко, я ничего не чувствую, — безразлично ответил тот, даже не открыв глаз, чтобы посмотреть в иллюминаторы или на обзорные мониторы.

— Я прошу вас: решайте быстрее, — молил Родионов, направляя вертолет по большой дуге.

— Опускайся, — наконец скомандовал Дехтер.

* * *

Молох почувствовал, как что-то приближалось по воздуху. Летело быстро — живые организмы так не летают. Он заинтересовался.

Молох смутно помнил, как он появился на свет. Он даже не знал своего имени, как не знал и того, что так окрестили его создатели, нарекая в честь древнего божества, принимавшего человеческие жертвоприношения.

По заказу военных ученые десятилетиями создавали в секретных лабораториях программируемые нановирусы, которые можно было бы использовать как мощное оружие. «Молох-23» был одним из них. Каждая единица «Молоха-23» — это микроскопическая структура, сравнимая с размерами больших молекул, выполняющая функцию микроробота или катализатора. Попав в живую клетку, нановирус искал молекулу ДНК и перестраивал ее в определенном порядке — на этом его функция заканчивалась. А вот модифицированная клетка с измененным ДНК становилась новым автономным живым организмом, очень агрессивным, поглощающим и перестраивающим соседние клетки. По результатам опыта зараженное существо всегда умирало, причем умирало достаточно долго и мучительно. «Преимуществом» нового вируса было то, что его нельзя было убить антибиотиками. Кроме того, боевые единицы «Молоха-23» через несколько недель после высвобождения распадались из-за контакта с внешней средой; пораженные им организмы к этому времени тоже умирали, поэтому уже через один-два месяца «обработанная» территория не представляла опасности для завоевателей.

Но все это было лишь предположением в официальных отчетах ученых, которые не могли гарантировать результат, так как для окончания исследований лабораторные условия были недостаточны и требовались массированные испытания на натуре. На всякий случай дюжина боеголовок была начинена «Молохом-23». И случай вскоре представился — ракеты с этим вирусом, а также ракеты с десятками других разновидностей мутагенных вирусов, созданных в разных лабораториях многих стран, пошли в ход во время безумия, охватившего мир.

В генный код Молоха была заложена возможность перепрограммировать в определенном порядке ДНК организмов, в которых поселится вирус. Для того чтобы он стал развиваться, в программный код ввели доминанты размножения и самосохранения.

Своим заказчикам ученые устроили демонстрацию в одной из лабораторий. Мышку, находящуюся под толстым стеклянным колпаком, заразили вирусом. Сперва ничего не происходило, но потом мышка взбрыкнула и упала. Спустя некоторое время зверек превратился в студенистую массу, которая, подобно амебе, стала передвигаться под колпаком. Под колпак запустили еще десяток мышек, и студень отлавливал и цинично поглощал их, все увеличиваясь в размерах. Один из высокопоставленных военных подошел к колпаку, чтобы разглядеть все получше. В этот момент от массы отпочковался фрагмент и буквально выстрелил в сторону военного. Если бы не колпак, он мог бы достичь цели. Военный испуганно отшатнулся, а сгусток расплющился на внутренней поверхности колпака. В зале раздался одобрительный смех и аплодисменты. Военные остались довольны, и уже через полгода сотни боеголовок с вирусами пополнили арсеналы их армии. А еще через год ракеты с боеголовками стартовали…

Одна из боеголовок упала в белорусском городе Борисов. Мириады спор вырвались из нее наружу. Вне живого организма вирус не мог развиваться, и основная масса спор, не найдя носителя, погибла. Незначительное количество их все же достигло живых клеток, и уж совсем ничтожная часть успела перестроить нужным образом ДНК жертвы. Зараженные люди и животные погибли от «Молоха-23», превратившись в студенистую массу. Но рухнувший в одночасье мир этих смертей не заметил.


Дворняга жила на заводе, питаясь отбросами заводской столовой. Однажды стало очень светло, потом жарко, потом дунул сильный горячий ветер. С крыши и со стены, у которой лежала дворняга, начали падать обломки. Испугавшись, собака забилась в свое любимое место — в щель под фундаментом. Оттуда она наблюдала в течение нескольких часов, как рушились здания, кричали и бегали люди, многие падали замертво. Втягивая носом запах гари, дворняга поймала вирус, который стал быстро размножаться и поглощать ткани ее легких и других органов. Несмотря на сопротивление иммунной системы, вирус побеждал. Дворняга взвыла и выбежала из укрытия, понимая, что подыхает.

Но в этот раз что-то пошло не по программе, заложенной создателями. Возможно, из-за того, что захваченная вирусом клетка к этому времени была уже облучена, она стала развиваться по другому сценарию. Мутировавшая клетка стала поглощать все соседние, в том числе и своих собратьев, порабощенных не мутировавшим вирусом. Все они становились ее подобием и продолжением. Когда накопилось достаточное количество клеток, МОЛОХ ОСОЗНАЛ СЕБЯ. Правда, сам он себя никак не называл, потому что в этом не было нужды — ведь он был единственным в своем роде.

Поглощение чужих клеток доставляло Молоху удовольствие, и он принялся с удвоенной силой это делать. Наконец все тело собаки превратилось в студенистый комок. Молох встревожился: что дальше? Вдруг он почувствовал, что рядом лежит еще одно тело, намного больше тела собаки. Но Молох не мог до него добраться и понял, что ему надо сформировать органы движения. Поспешно, теряя массу и энергию, Молох трансформировал часть клеток в двигательные. Эти клетки смогли вытянутся в струйку и добраться до тела тяжело раненной, но еще живой девушки. Молох стал сливаться с телом и поглощать его. Девушка закричала. Молох почувствовал страх и боль живого организма, и это его приятно возбудило. Молох был горд собой — он сумел создать нужную пропорцию думающих и двигательных клеток, он становился более совершенным!

Молох пополз по заводской площади и стал пожирать мертвые и живые тела, наращивая массу. Вскоре он уже понимал, каково строение этих организмов и как они функционируют. Самым привлекательным и полезным в них оказался мозг. Молох поглощал его медленно, смакуя. Он научился просматривать и анализировать картинки, запечатленные в мозге человека, усваивал его знания, а также интересовался некоторыми эмоциями, пережитыми человеком по поводу каких-либо событий.

Некоторые картинки сложились в понимание того, что люди — это вид существ, населяющих планету, что их очень много, что они начали войну между собой и сейчас испытывают сильный страх. Упоминания о себе он в сознании людей не нашел, значит, большинство людей о нем ничего и не знают.

Пользуясь все тем же источником, Молох получил информацию о природе радиоволн, а также тепловых и рентгеновских лучей. Он стал создавать в себе клетки, способные реагировать на все эти раздражители. Он научился чувствовать живые организмы и даже их эмоции на расстоянии. Молох становился все более совершенным. Постепенно он пришел к убеждению, что является самым совершенным и сильным организмом на Земле.

Однажды в поисках пищи он почувствовал, что в подвале одного из зданий скопилось очень много людей, которые чего-то ждут и боятся. Молох полуторатонной массой двинулся туда через руины. Люди были закупорены со всех сторон в убежище, свободной оставалась лишь вентиляционная шахта, в которой был установлен фильтр. Молох сформировал железы на концах своих щупалец и, пролив на фильтр кислоту, растворил его. После этого тонкое чувствительное щупальце опустилось в убежище. Молох не спешил, он изучал людей. Их речь он не воспринимал, но чувствовал их эмоции, их смятение и какую-то надежду на обычный фонарь, который они вынесли на верхний из оставшихся этажей разрушенного здания, в подвале которого прятались. Фонарь был соединен с автономным генератором и круглосуточно моргал. Наспех собранное местным конструктором реле задавало определенную последовательность и длительность включений — сигнал S.O.S. по азбуке Морзе. В кромешной тьме постъядерного мира этот сигнал был виден издалека. Но вместо спасителей он привлекал новых бедолаг, которые искали укрытие. Сначала их принимали, но потом «коренные» жители убежища стали прогонять «пришлых». Молох быстро решал участь изгнанных, догоняя их за ближайшими руинами.

Однажды кто-то решил заменить воздушный фильтр и, к ужасу, обнаружил, что он разрушен, а по вентиляционной шахте спускается какая-то резиноподобная масса. Щупальце наивно решили обрубить пожарным топором, но Молох схватил ближайшего мужчину за руку этим щупальцем и стал потихоньку рассасывать ладонь, постепенно вползая через шахту в убежище. Вопль человека и его страх были очень приятны: мужчина пытался вырваться, но ему это не удавалось. Двое других мужчин подбежали и стали оттаскивать несчастного, тогда Молох, быстро сформировав еще два щупальца, схватил и их.

Несколько десятков человек в убежище стали кричать, многократно увеличивая удовольствие. Молох понял, что эти люди никуда не денутся и их хватит надолго. Десятки дней он наслаждался, поглощая одного за другим.

Когда в убежище не осталось никого, Молох пустил множество щупалец по заводской территории в поисках мертвых тел и живых людей. Сотни живых организмов: людей, животных, птиц пополнили его массу. Он по-прежнему жил в том же убежище. По ночам он включал фонарь, и это иногда привлекало новые жертвы. Но со временем живую плоть становилось найти все труднее, и Молох стал питаться растениями, хотя это ему и не нравилось. И все же выползать из города Молох считал неразумным. Он довольствовался растительной пищей и забредавшими сюда животными. Так шли десятилетия…

Однажды Молох почувствовал присутствие в мире какой-то высшей силы. Что-то могучее и намного более сильное, чем он, обитало в тысячах километров от его убежища, в одном из мегаполисов. Наткнувшись сознанием на эту субстанцию, Молох восхитился и испугался. Он считал себя совершенством, но ЭТО было сверхсовершенством и сверхмогуществом, по сравнению с которым он — лишь жалкий комок слизи. ЭТО давно наблюдало за ним, но не посылало знаков, так как считало его пока недостойным. Теперь же, когда Молох сам обратился к Божеству, Оно сообщило, что их время еще не пришло. Есть другая, Великая цель, понять которую Молох пока не в состоянии. Ему была дана команда не покидать пределы города и экономить энергию. Он не мог ослушаться приказа.

Сегодня Молох почувствовал сладкую человеческую плоть в приближающемся объекте. Похоже, его курс лежал прямо над убежищем. Молох с помощью щупалец запустил тот маяк, который раньше успешно привлекал новые жертвы. Созданное когда-то в этом подвале реле все так же исправно звало на помощь, отбивая точками и тире «Спасите наши души!». Сначала казалось, что механизм пролетит мимо. Но вот он начал описывать большую дугу и, наконец, снижаться.

* * *

В ста метрах от полуразрушенного административного здания, на котором был установлен маяк, когда-то находилась парковка, на что указывали сотни ржавых, полурассыпавшихся автомобильных кузовов. Родионов посадил вертолет на свободное от автомобильных скелетов место. Двигатели он на всякий случай не глушил. Дехтер отобрал полтора десятка спецназовцев и сообщил свое решение:

— Со мной идут только военные. Найдем поселение — позовем остальных.

Спецназовцы, одетые в противорадиационные костюмы, попарно выходили из вертолета через шлюзовую камеру. Оставшиеся в вертолете видели на обзорных мониторах их силуэты, иногда появляющиеся в лучах фар-искателей и в отблесках маяка. Теперь даже Ментал немигающим взглядом выкаченных глаз пристально всматривался в картинку на мониторе. Как будто самому себе, он сказал:

— Тут что-то не то…

Расанов тревожно спросил:

— Что именно — не то? Ты что-то почувствовал?

— Кажется, нет ни кустов, ни деревьев, ни даже травы… Так не бывает.

Проверяя наблюдение Ментала, Родионов несколько раз крутанул джойстик управления фарой-искателем, обшаривая окрестности. Действительно, куда бы ни падал свет, везде была только голая земля, потрескавшийся асфальт и бетонные обломки. Ни одного растения! Тихо, но настойчиво Ментал потребовал:

— Их надо вернуть.

Родионов посмотрел на Расанова, и тот, секунду помешкав, раздраженно ответил:

— «Нет травы» — нашли мне причину! Мало ли почему ее тут нет?

Молох наблюдал за происходящим из своего убежища посредством нескольких рецепторных щупалец, концы которых он всегда оставлял на поверхности. Механизм опустился, из него вышли люди и стали приближаться к маяку. Анализируя их эмоции, Молох не находил в них того страха и растерянности, которые излучали все его прошлые жертвы. Эти были охотниками. Чужаки подошли к руинам, под которыми прятался Молох, внимательно и осторожно стали их осматривать. В руках у всех были предметы, которые он уже когда-то наблюдал у встреченных им человеческих особей. Молох догадывался, что это оружие, которое, впрочем, не может причинить ему особого вреда. Молох предвкушал, как оплетет этих самоуверенных людей своими щупальцами и будет медленно их поглощать, наслаждаясь вкусом их плоти и эмоциями их страха и безнадежности. Только бы они подошли поближе!

Когда люди стали карабкаться по руинам, ища выход наверх к фонарю, Молох решил, что настало его время. Чтобы удобней было выползать из своего убежища, он еще в первый год растворил кислотой железную дверь в нем и теперь медленно и бесшумно всей своей массой двинулся на выход.

— Я вижу движение! Это ловушка! — вопреки своему обычному спокойствию, почти закричал Ментал.

Не ожидая команды Расанова, Родионов дал условный сигнал к отходу. Дехтер и его люди услышали вой, донесшийся из динамика вертолета, и остановились. По знаку командира все начали отступать, пятясь и держа руины на прицеле. Пока ничего определенного они там не видели, но интуитивно чувствовали исходившую оттуда опасность.

Люди уходили, Молох был раздражен. Полтора десятка боевых щупальцев проскользнули по коридору и лестнице, взметнулись над поверхностью и с большой силой ударили по отбегавшим чужакам, метясь в самое их беззащитное место — в живот. Раньше такой удар пробивал жертву насквозь и лишал ее возможности сопротивляться, но не в этот раз. Острые концы щупальцев лишь клацнули по пластинам бронежилетов. В ответ раздались выстрелы, и Молох узнал, что оружие людей не так безобидно: шквал пуль рассекал щупальца, делая их бесполезными. Оставшиеся беспорядочно нападали, ища слабые места. Одного пришельца они поразили в шею — тот рухнул на колени, и Молох сразу же потащил его к своему телу. Он буквально всосал его еще живым.

— Это там — под руинами! — крикнул Ментал, тыкнув пальцем в центр монитора. Его глаза покраснели от напряжения и вылезали из орбит. — Я его чувствую! Остановись! Остановись! — не понятно к кому обращаясь, шептал Ментал.

Молох почувствовал сильную волну мыслей одного из людей, оставшихся в машине. Это существо упорно говорило ему: «Уходи! Ты погибнешь! Ты погибнешь!..» Он старался не обращать внимания, но что-то похожее на страх мешало ему сосредоточиться. Щупальца его не слушались и медленно приближались к уходившим людям; удары получались слабые и неточные, автоматные очереди все чаще отшибали эти отростки. Но вот вертолет стал подыматься — они бросают своих, они уходят, значит, они боятся Молоха, и теперь ничто не помешает ему уничтожить оставшихся на земле. Большинство людей уже не стреляли — боеприпасы кончились, поэтому они просто бежали к вертолету, предательски подымавшемуся вверх. Тут мешавший Молоху, угнетающий его сознание посыл ослаб, он сосредоточился и вогнал щупальца в одного из убегавших.

Лучи фар-искателей осветили огромную тушу Молоха, и вертолет завис над ним, как бы давая время уновцам уйти подальше. Дехтер понял план Родионова и спешил увести бойцов, чтобы укрыться от взрыва за бетонной стеной одного из цехов.

Молох оцепенел, ослепленный светом и не испытанным доселе чувством опасности. Неожиданно вертолет начал удаляться, и вдруг от него отделились два огненных столба. Молох мгновенно понял, что это катастрофа, но сделать уже ничего не мог. Ракеты вошли прямо в тушу, разорвав ее на сотни кусков, одновременно сжигая их в пламени. Шквал авиационных снарядов из вертолетных пушек ударил по обугленным и еще горящим останкам. В последний момент Молох вспомнил о божестве, которое лежит где-то далеко, в тысячах километров от него. Он обратился к нему за помощью. Но божество послало эмоциональную картинку, из которой следовало, что Молох — полное ничтожество, которое позволило себя убить. К предшествующим смерти ужасу и боли добавилось острое чувство бессмысленности существования…

Молох-2 помнил какой-то взрыв, до которого он был частью большого тела, видел образы людей и вертолета, которые уничтожили его прародителя. Один кусок материнского тела ракетным взрывом швырнуло далеко за бетонную плиту, и это спасло Молоха-2 от огня. Он терпеливо исторг из себя обожженные участки, округлился и пополз по руинам, находя и поглощая мертвые, но пригодные к потреблению куски материнского тела. Ему предстоит многое узнать и многому научиться, но уже сейчас очевидным является одно: люди — его враги, которых надо уничтожать.

* * *

Уновцев, пораженных монстром, похоронили недалеко от злополучного убежища. Тело одного и все, что осталось от второго, положили в наспех вырытую могилу и засыпали. Молча проследовали в вертолет, поднялись и уже ночью полетели в Минск.

Спустя полчаса они были над Минском. В кромешной темноте город различить было невозможно, только на обзорных инфракрасных мониторах угадывались контуры строений и руин. Из картинки следовало, что Минск поражен гораздо сильнее Москвы. Город зарастал лесом. Радиоактивный фон был выше, и с трудом верилось, что в этом аду могли выжить люди.

Родионов предложил дождаться рассвета, так как сориентироваться в темноте было сложно. Покружив, он нашел подходящее место для посадки. Дехтер, чтобы ободрить бойцов, в крепких выражениях охарактеризовал неизвестную доселе форму жизни, встретившуюся им, раздал паек и приказал всем спать до утра.

Утром Игоря разбудили тоскливые восклицания Бульбаша, который разглядывал город за окном. Бульбаш был белорусом и прозвище свое получил из-за каких-то забытых ассоциаций с родной страной или родным городом. В Москву он приехал со школьной экскурсией, десятилетним мальчиком. Когда начали рваться бомбы, он отстал от своего класса и заблудился в переходах метро. Одноклассников и учителей он больше никогда не видел. Вырос мальчик в Полисе. Незлобный характер и физическая сила помогли ему выжить и даже найти приемных родителей. В 18 лет он пошел в спецназ Полиса. Его пригласили в миссию как «коренного» минчанина.

Вертолет поднялся в воздух и сделал несколько кругов над северо-восточной частью Минска прежде, чем Бульбаш начал узнавать его районы. Он был ошеломлен видом родного города. Воспоминания об оставшихся здесь родителях и сестренке не давали сосредоточиться. Да и почти все возможные ориентиры были разрушены. Наконец он различил широкую полосу, поросшую кустарником, уходящую в нужном направлении. Это и была некогда главная артерия белорусской столицы, проспект Франциска Скорины. Пролетев десяток километров южнее, они увидели еще одну широкую разрушенную улицу.

— Вот это, думаю, Партизанский проспект. Нам туда, — произнес Бульбаш.

Полетели вдоль Партизанского в направлении центра города. Впереди возвышалась чудом уцелевшая вышка сотовой связи. Пожалуй, это была единственная вышка в Минске, которая выстояла. Большинство из них находились на крышах, поэтому рухнули вместе с домами. Опустились метрах в трехстах от вышки, на относительно свободную площадку среди руин жилых домов. Дехтер хотел было спросить кое-что у Ментала, но последний, не открывая глаз, сам ответил на еще не заданный вопрос:

— Этот город враждебен нам. Кругом опасность. Но в радиусе ста метров от вертолета и на вышке я никакой опасности не чувствую.

Дехтер резко спросил:

— Что значит «не чувствую»? Опасности нет или ты ее не улавливаешь?

— Не чувствую — значит не чувствую. Если что-то почувствую, я сразу сообщу.

Так и не открыв глаз, Ментал демонстративно отвернулся, дав понять, что разговор окончен.


Десять спецназовцев попарно выпрыгнули из вертолета. Радист был в паре с Дехтером. Как только он оказался вне вертолета, Игоря пробрала дрожь. Не от холода. Скрытая угроза исходила отовсюду. Сквозь резину противогаза был слышен шелест листьев, хотя ветра почти не было. Ему казалось, что сама природа шепчет: «Уходи отсюда, ты здесь — чужой. Уходи, пока жив». Где-то вдалеке раздался вопль то ли неведомого животного, то ли обезумевшего человека. На вопль с другой стороны отозвался какой-то хриплый стон. Радист остановился в нерешительности, но Дехтер уже двигался короткими перебежками, и Радист, пересилив себя, побежал за ним.

До вышки добрались минут за десять. Ржавое облупленное сооружение гордо возвышалось среди руин. Спецназовцы взяли вышку в кольцо. Радист тоже хотел занять свое место в круге, но Дехтер тронул его за плечо и показал пальцем вверх, а потом ткнул пальцем в грудь себя и Радиста. Кудрявцев опешил. Ему лезть наверх?! Нет, только не это. Но, глянув на Дехтера, он вспомнил, что разбираться в передатчике — это его задача. Игорь полез по непрочным металлическим ступеням-перекладинам вслед за командиром, стараясь не смотреть вниз. От высоты его мутило. К счастью, уже на десятиметровой высоте они достигли площадки, на которой была установлена будка.

Дехтер крепче сжал автомат. У будки, откинувшись спиной к двери, сидел человек в противогазе и противорадиационном костюме. Капитан включил надствольный фонарь и посветил. Увидев что-то сквозь окуляр противогаза, он опустил автомат и сорвал с незнакомца маску. Это оказался почти скелет. Остатки длинных светлых волос на черепе подсказывали, что, вероятнее всего, погибшим была женщина или девушка.

Дехтер нагнулся над телом, проверяя, не заминировано ли оно, после чего оттащил его от двери. Радист увидел на ржавой двери нацарапанную надпись: «Код 345». Дверь была заперта на навесной замок. Покрутив колесики цифрового замка и про себя удивившись наивности такой меры защиты, Игорь дернул дужку, и замок открылся. Радист потянулся к ручке, намереваясь открыть дверь, но тут же получил жесткий удар по предплечью.

Дехтер, грубо схватив его, отодвинул паренька на край площадки. Командир снял с ремня моток бечевы, размотал его и привязал к ручке двери, жестом приказав остальным спуститься по лестнице. Когда они опустились ниже уровня площадки, Дехтер дернул за бечеву и дверь со скрипом открылась. Взрыва или выстрелов не последовало, и уновцы вновь поднялись на площадку.

Будка была маленькой — в ней едва мог поместиться один человек. Она закрывалась толстой дверью. Видимо, когда-то здесь находилось сложное оборудование. Сейчас на полу стоял увесистый ящик-рюкзак — очевидно, тот самый передатчик, который посылал сообщение. От него через отверстие вверх подымалось несколько кабелей. На ящике лежала пара листов бумаги и карта города. Пока Дехтер подозрительно осматривал помещение, Радист взял в руки письмо, написанное аккуратным, явно женским почерком.

«Я — Галина Коржаковская. Если вы читаете это письмо — значит, моя миссия была успешной. Я один из жителей Минского метро, в прошлом — учитель английского и немецкого языков. Мой голос вы слышали, когда приняли радиопередачу.

Во время Последней Мировой войны около ста тысяч жителей Минска смогли укрыться под землей. Через пять лет нас осталось около десяти тысяч. У нас недостаточно еды, почти нет медикаментов. Мы погибаем от радиации, мутантов, ранее неведомых болезней, голода. Единственной надеждой на спасение является помощь извне. Мы верим, что где-то есть не разрушенные, не зараженные радиацией города, и люди смогут нам помочь. Этот передатчик собран нашими специалистами, он работает от солнечных батарей. Я и еще шесть моих товарищей вышли на поверхность, чтобы доставить его сюда. Дошла только я. Вернуться назад одна я не смогу.

Надеюсь, что кто-то услышит меня и, возможно, успеет прийти. Пока еще у меня есть вода и пища, но я готова к худшему. Прошу вас помочь моему народу. Спуститесь в метро (карта прилагается). Возможно, некоторые станции к моменту вашего прихода окажутся уже не жилыми, поэтому, если вы не встретите людей сразу, не останавливайтесь, идите дальше. И обязательно дайте знать о своем приходе всем станциям, что бы вам ни говорили. Минское метро не едино — помните об этом. Но все жители имеют право узнать, что у них есть шанс на спасение. Все вправе рассчитывать на помощь».

Ниже неуверенным почерком было дописано:

«Прошло две недели. Я умираю. Я никогда больше не увижу своих детей. Прошу вас — найдите их, Сергея и Валентину Коржаковских. Передайте им, что я дошла и выполнила свой долг. И помогите моему народу, сообщите о своем приходе ВСЕМ станциям. Прощайте. Галина К., 35 лет».

У Радиста защемило сердце. Он представил себе то отчаяние и одиночество, тот ужас, который испытывала молодая женщина, оставшись одна в ожидании неминуемой смерти на этой вышке. Он почти физически пережил ее тоску по детям. Он оценил мужество этого человека и непреклонность в выполнении задуманного. Ему стало стыдно перед ней за свои страхи. Хотелось крикнуть этому трупу в костюме химзащиты, что все, что она сделала, было не зря, что они дошли и обязательно помогут минскому метро. Если там еще кто-то остался.

Дехтер взял у него из рук листки, быстро пробежал глазами, сунул вместе с картой в карман, а Радисту тихо сказал:

— Нам пора.

Спускаться по лестнице было страшнее, чем подыматься. Из головы не выходила мертвая сталкерша. Радист себе поклялся, что сделает все от него зависящее. И он обязательно должен найти детей погибшей.

Вернувшись в вертолет, Дехтер коротко доложил обстановку. Посовещавшись, решили пока оставить передатчик на месте и спускаться в метро, полагаясь на карту мертвой сталкерши и память Бульбаша.


Бульбаш помнил, что один из входов на станцию Партизанская Минского метро был со стороны универмага «Беларусь». Здесь раньше находился подземный переход под проспектом, совмещенный с супермаркетами и входами в метро. Москвичей удивило, что гермоворота оказались установлены еще на спуске в подземный переход. Снаружи они были занесены толстым слоем песка, полусгнивших опавших листьев и какого-то мусора. Похоже, их давно не открывали.

Бульбаш первым подошел к воротам и трижды стукнул. Прошла минута, ответа не было. Бульбаш стукнул сильнее: гул прозвучал в мертвой тишине города, как гром. Если бы кто-то был по ту сторону ворот, их обязательно бы услышали. Но и спустя несколько минут никто не отзывался.

Молчаливый Комиссар стал внимательно обследовать зону ворот и нашел странного вида круглый барельеф, явно имевший утилитарное значение. Пошарив руками в куче листьев под «барельефом», коммунист нащупал какой-то рычаг и стал его подымать. «Барельеф» оказался герметичным лепестковым затвором люка. Затвор разошелся в стороны, и перед уновцами разверзлось отверстие метрового диаметра. Им повезло — затвор гермолюка не был закрыт изнутри. Дехтер посветил в отверстие, кивнул одному из бойцов, и тот пролез в темноту. Чуть позже боец высунулся из отверстия и показал рукой: «опасности нет, путь свободен». Уновцы один за другим стали исчезать в жерле гермолюка.

Они оказались внутри длинного подземного перехода. Когда-то здесь явно жили люди. Потолок был закопчен, повсюду разбросаны какие-то металлические и деревянные каркасы, одежда, посуда. Но сейчас тут царило запустение.

По полу, стенам и потолку вились стебли или корни растения. Какой-либо намек на зеленый цвет отсутствовал: растение было грязно-желтым, и потому казалось мертвым. Эти стебли-корни беспорядочно ветвились — от толстых, толщиною в орудийный ствол, до тончайшей паутины — и сплошной сеткой покрывали все пространство. Свободным оставался только длинный проем посредине, ведущий в трубообразный туннель, во мраке которого терялись лучи фонарей.

Ментал громким шепотом произнес:

— С виду — растение, а аура больше похожа на животную. И оно явно реагирует на нас. Только вот не могу понять — как.

Уновцы, вглядываясь в неподвижную путаницу, не поняли, что Ментал имеет в виду под словом «реагирует». Пошли дальше. Лекарь (спецназовец-медик) сообщил данные дозиметра:

— Уровень радиации намного меньше, чем снаружи, но все же зашкаливает. Противогазы не снимать!

В стене подземного перехода сквозь плети растения Дехтер разглядел вход в какое-то помещение, но Бульбаш его остановил:

— Тут был подземный супермаркет. Вход в метро намного дальше.

Бульбаш указал на другой проем, над которым висела покосившаяся запыленная вывеска с большой буквой «М». Ниже была прикреплена облупленная табличка, на которой некто вывел большими буквами «МУОС…» и дальше что-то нечитаемое. Проем оказался закрыт похожими гермоворотами, но справиться с люком на этот раз удалось с трудом. Пришлось очищать место от прочных побегов штык-ножами. Когда резали и рвали побеги, Дехтеру, стоявшему в стороне, показалось, что растения вокруг издают какой-то звук, похожий на шелест или шипение. Он посмотрел на Ментала, но тот был погружен в свое обычное состояние.

Проследовав внутрь, москвичи увидели те же толстые, средние, тонкие и тончайшие грязно-желтые стебли местной флоры. Здесь заросли были еще гуще. Для прохода оставался лишь узкий коридор, по которому в ряд плечом к плечу могли идти два человека. Лекарь посмотрел на дозиметр и снял с головы противогаз. Остальные уновцы последовали его примеру. Воздух был пропитан сыростью и запахом гнилых листьев.

Ментал тревожно прошептал:

— Я чувствую людей, но не могу определить, сколько их, где они и как настроены. Мешает это растение. Оно сильно фонит.

Дехтер скомандовал:

— Идем вперед по двое. Полная боевая готовность!

Раздались щелчки автоматных предохранителей.

Они прошли по вестибюлю метро мимо касс. Идти было трудно — приходилось то и дело нагибаться, протискиваться в сужения зарослей, освобождаться от цепляющихся за одежду побегов. Создавалось тревожное ощущение, что люди находятся в чреве какого-то животного и что вот-вот это чрево начнет сжиматься.

Спустились по лестнице. Кое-где коридор внутри зарослей раздваивался, тогда шли наугад, точнее, в более просторное ответвление. С перрона спустились к рельсовому полотну. Стало немного спокойней: есть рельсы и шпалы, значит, это туннель, значит, они в метро, а метро — это их стихия. Коридор снова распался на две ветви, идущие в противоположные стороны — по туннелям вдоль полотна к соседним станциям. Бульбаш, подумав, указал налево:

— Там центр города, следующая станция — Тракторный Завод. Предлагаю идти туда.

Дехтер кивнул. Вошли в туннель. Метров через тридцать увидели на земле труп мужчины. Он был совершенно голым и очень худым, как будто высохшим. Его тело было оплетено уже знакомым растением. Когда Дехтер пригляделся, то увидел, что человек буквально пронизан его ветвями и побегами. Некоторые стебли, входившие в тело, едва заметно шевелились и пульсировали, как будто выкачивали из трупа содержимое.

Даже видавших виды спецназовцев передернуло от этого зрелища. Тихо матерясь, они посматривали по сторонам на обступивший их лес. Вдруг уновец, который замыкал строй, вскрикнул и упал. Все обернулись, не понимая, что произошло с их товарищем. На второго замыкающего в это время напал какой-то полуголый бородатый мужик, выскочивший из зарослей. Дикарь оказался явно слабее и в следующую секунду был отброшен мощным ударом, но тут раздался боевой вопль, подхваченный десятками глоток со всех сторон. Дикари выпрыгивали из самой гущи растений, сыпались сверху, подбегали сзади и с боков. Началась стрельба. У некоторых из нападающих были странные наросты на груди, словно рюкзаки, подвешенные спереди. Радист увидел, как один такой нарост раскрылся, словно цветочный бутон, и оттуда в мгновение выскочила, как на пружине, какая-то кишка толщиной с руку. Кишка метнулась и обхватила за шею спецназовца, стоявшего рядом с Кудрявцевым. У того хрустнули шейные позвонки, и он, обмякнув, упал лицом вниз. У Игоря было ощущение, что все это происходит во сне. Неожиданно заросли перед ним распахнулись, и оттуда выскочил дикарь. Вернее, это была женщина с отвратительным, перекошенным от ярости лицом. Она прыгнула на Радиста, схватив его цепкими пальцами за шею, разрывая ногтями кожу, и опрокинула в заросли. Игорь пытался отбиться от нападавшей стволом автомата, но та уже тянулась своими пальцами с длинными ногтями к его глазам. В этот момент еще чьи-то руки схватили его за шею и начали тянуть к себе. Радист не мог освободиться от этого захвата, так как отбивался от скулящей дикарки, настырно лезшей к его глазам. Когда его уже затаскивали внутрь рощи, дикарку отбросило, и тут же уновцы, схватив Кудрявцева за ноги, выдернули назад. Дикарку застрелил Комиссар — она лежала с кровоточащей дырой возле уха и с застывшим бешеным оскалом. Комиссар продолжал стрелять с двух рук, в каждой из которых было по «стечкину». Он принципиально пользовался исключительно своими именными пистолетами, и надо сказать, его оружие было здесь самым подходящим. Другие бойцы не столько стреляли, сколько отбивались прикладами автоматов, слишком длинных и неудобных в тесноте этих зарослей.

Приказав помочь раненым, Дехтер скомандовал:

— Уходим!

Уновцы подхватили Радиста, вяло тащившего за ремень свой АКСУ. Как сквозь пелену до него донесся крик капитана:

— Зачистить заросли!

Теперь, когда москвичи оторвались от дикарей, у них появилась возможность стрелять. Двенадцать автоматов и два пулемета начали раздавать свинец во все стороны. Ошметки стеблей валились, словно листопад. Доносились короткие людские вскрикивания. Уновцы шли быстрым шагом — бежать здесь было невозможно.

Дехтер увидел на одном из толстых стеблей такой же нарост, какой был у дикарей. Нарост раскрывался. Капитан всадил в него автоматную очередь. В ту же секунду из нароста вывалилась и беспомощно повисла кишка. Края раскрывшегося бутона судорожно задергались.

Спустя десять шагов они увидели еще два бутона, потом еще три… Лес объявлял им войну.

— Огнеметы! — скомандовал Дехтер.

Два десятиметровых факела вырвались из длинных стволов, выжигая дорогу в зарослях. Пробежав весь коридор, спецназовцы повторили огненный залп. Так они продвигались все дальше и дальше, уже без потерь.

Сзади доносились вопли и улюлюканье дикарей. Судя по всему, их там было не меньше сотни, но открыто преследовать отряд они не решались.


Глава 3
ПАРТИЗАНЫ

Когда неизбежность мировой войны стала очевидной всем, кривая глобального политического кризиса неожиданно пошла на спад. Конфликтующие стороны сели за стол переговоров, и казалось, что все идет к лучшему. Президент Белоруссии Иванюк, поддавшись на уговоры жены и детей, отпустил их на неделю в Беловежскую пущу, на президентскую дачу. Они не выезжали из Минска уже больше года. Вернувшись поздним вечером в свой просторный дом, он почувствовал себя одиноко и неуютно, как это всегда бывает в первый вечер после отъезда близких. Налил себе рюмку дорогого коньяка и сел перед телевизором, выключив звук. Он перебирал в памяти какие-то приятные события из их жизни и вдруг одернул себя: что за сентиментальные настроения? Старею… Или это дурные предчувствия?..

На третий день переговоров между парламентерами произошел неожиданный конфликт. Но конечно, не он явился причиной глобальной катастрофы, он только подтвердил наличие всеобщего тупика на фоне безумного, бескомпромиссного реваншизма. Теперь уже трудно понять, кто первым отдал фатальный приказ. В ход пошли красные кнопки.

В Минске заревели сирены. Члены Правительства, высшие чины и обслуживающий персонал по переходам спустились в огромный бункер под Домом Правительства. Через пять минут после объявления тревоги вертолет с семьей президента вылетел из Беловежской пущи. Иванюк хотел дождаться родных, но офицеры из службы охраны почти насильно увели его в бункер.

Электромагнитный импульс вывел из строя навигационные системы вертолета. Несмотря на это, опытный летчик довел машину до окрестностей Минска и искал место для посадки в рушащемся и пылающем городе. Запоздалая боеголовка упала как раз под пролетавшим вертолетом, и взрыв в долю секунды превратил машину в оплавленный кусок металла.

Уцелевшие члены правительства и высшие чиновники силовых ведомств собрались в зале совещаний бункера. Электронная система сбора информации и слежения, камеры наружного наблюдения, дипломатические каналы связи, белорусские спутники, которые функционировали еще несколько часов после начала удара, свидетельствовали о чудовищных разрушениях на территории страны. Надежды на то, что удар будет дозированным, не осталось — стало ясно, что сбываются самые мрачные прогнозы развития событий.

Президент много раз пытался представить себе последствия возможной катастрофы, но действительность оказалась кошмарней самых ужасных предположений. Он был растерян. Надо было отдавать какие-то распоряжения, но он просто не знал, какие… и зачем. Большинство членов правительства пребывали в таком же состоянии. Они просто не могли адекватно оценить, что же произошло.

На следующий день, по системе туннелей, соединявших бункер с метро и иными коммуникациями подземного Минска, входившими в систему МУОСа, были направлены разведчики. Вернулись не все. Из докладов следовало, что в системе МУОСа скопилось огромное количество людей, однако в результате запоздавшего оповещения многие попали в убежища уже после взрыва — с тяжелыми или смертельными травмами, ожогами, поражениями радиацией. Медиков не хватало. Подземные склады медикаментов и продовольствия оказались заполнены менее чем на треть, хотя по довоенным отчетам они должны были быть забитыми до отказа.

Уровень радиоактивного загрязнения на поверхности значительно превышал прогнозный, а установленные гермошлюзовые системы явно были бракованными. В самом метро, которое едва вмещало всех спустившихся, радиация отмечалась чуть выше допустимой отметки, а верхние помещения системы МУОСа вообще оказались непригодными для постоянного пребывания там людей.

Разрушения на поверхности были катастрофическими, оставшиеся там в живых люди получили летальный уровень радиации. Они сбивались в группы и пытались любыми средствами прорваться в метро и другие убежища.

Системы внутренней связи в МУОСе, опять же вопреки довоенным докладам, не были приведены в готовность, недоставало жизненно необходимых генераторов и другого оборудования.

Мрачно выслушав доклады и сделав оргвыводы в отношении виновников, Валерий Иванюк обвел взглядом свою команду: «Что нам делать дальше?»

Несколько часов ушло на обсуждение того, как наладить связь между убежищами, как управлять разветвленной системой поселений, как организовать охрану складов и, главное: чем кормить, как лечить и где селить выживших?..

Совещание закончилось уже за полночь. Президент остался в зале заседаний один. Мониторы на стене бесстрастно регистрировали наблюдения камер, установленных на поверхности и в убежищах. Правда, большая часть экранов уже «снежила». Одна чудом уцелевшая камера передавала четкую картинку с площади Якуба Коласа. Здания были разрушены, филармония пылала, на проспекте сгрудились горящие или уже сгоревшие автомобили. Стволы деревьев были обуглены. Люди беспомощно толпились у входа в метро — их силуэты были видны в отблесках пожара. И кругом лежали трупы, трупы, трупы — тех, кто бежал в метро и не успел. Маленькая девочка, лет четырех, в светлом платьице (совсем как его дочь Валерия), сидела возле неподвижной женщины и трогала ее за лицо, видимо что-то говоря, наверняка плача. Ребенок уже получил смертельную дозу радиации и скоро упадет рядом с матерью. Эта девочка — одна из его народа, она умирает, и президент не смог ей помочь. Он не смог защитить десять миллионов, которые умерли, умирают или умрут в муках в ближайшее время. Он даже не смог спасти свою семью.

Иванюк растерянно, не отрываясь смотрел на экран. Он вспоминал, как когда-то хотел стать президентом. Кажется, грезить властью он начал еще в детские годы. В школе про него говорили «лидер», и он, действительно, стремился возглавлять какие-то бессмысленные советы и собрания. Выпускные экзамены, золотая медаль, поступление в нархоз. К этому времени огромная страна развалилась, советы и собрания вышли из моды, и Валерий как бы ушел в тень. Правда, на время. Пока его сокурсники «отрывались по полной» или занимались в свободное от сессий время коммерцией, он зубрил экономическую литературу, пытаясь понять, почему у них там все так хорошо и что сделать, чтоб тут не было так плохо. Он мог бы остаться в столице, но, следуя совету Цезаря, вернулся в свой поселок, где было проще стать первым. Для начала он стал директором льнозавода, легко обойдя других конкурентов — в основном дураков или алкоголиков. В первые же выборы был избран депутатом, что, впрочем, оказалось совсем не трудно: просто на льнозаводе, где работала чуть ли не половина поселка, незадолго до выборов повысили зарплату (не важно, что это было сделано за счет очередного кредита). Парламент, новые выборы. Зарисовавшись перед репортёрами на популярных темах, заведя достаточно важных связей в верхах, он шагнул в правительство, а оттуда — в Совбез. Еще одни выборы… И вот сбылась его уже давно оформившаяся мечта — он выиграл главные выборы своей жизни, как всегда не совсем честные. Пафосная инаугурация, присяга. Недолгие месяцы президентства, работа с утра до ночи. Иванюк убеждал себя, что работает для народа. На самом деле он просто страстно хотел набрать баллов, чтобы выиграть следующие выборы. Ну, может быть, еще хотел, чтобы им восхищались жена и дети. Он любил, когда его фотографировали с семьей: крупный темноволосый мужчина с такой искренней улыбкой и умными глазами, а рядом интересная, стройная дама — его жена — и две девочки в светлых платьях. Образ получался эффектный — ещё один козырь при подготовке к будущим выборам. И даже МУОС, можно сказать, его детище, способен был дать предусмотрительному президенту огромные дивиденды в случае какого-нибудь маленького или среднего военного конфликта. Иванюк не то чтобы желал, просто иногда представлял, как шальная вражеская боеголовка падает где-нибудь в Дзержинске или Заславле. А вовремя предупреждённые минчане, спустившись в комфортные подземелья, не переставая удивляться, восхваляют своего спасителя-президента. Как глупо!..

— Господин президент!

Валерий поднял голову, сквозь слезы посмотрел на вошедшего. Рядом с ним стоял Семен Тимошук — майор из службы безопасности. Этот уже немолодой мужик — единственный человек, с которым глава страны мог поговорить по душам и выпить по сто грамм, не боясь сказать лишнего. Он сам просил Тимошука называть себя на «ты», когда они общались один на один. Тот соглашался, но никогда раньше этого не делал.

— Валерий, возьми себя в руки. Ты не можешь расслабляться. Сегодня ты нужен людям, как никогда. Без президента будет хаос. А сейчас надо выспаться.

— Да, Семен, согласен, — устало ответил он старому майору.

* * *

Радист вздохнул с облегчением: заросли закончились. Идущие впереди уновцы остановились перед решеткой, перекрывавшей тоннель. Пока спецназовцы тщетно пытались ее открыть, Радист рассматривал прикрепленный к решетке под самым потолком предмет из двух соединенных крест-накрест балок, обвязанных цветными лентами. Что-то напомнил ему этот предмет, но вот что?

Путь вперед закрыт. Сзади приближались дикари. Спецназовцы перезарядили оружие, готовясь к бою. Вдруг со стороны решетки включился свет. Два мощных прожектора ослепили группу, и кто-то приказал им:

— Бросайте оружие на эту сторону заграждения!

По ту сторону решетки в столбе света появились два неспешно приближающихся человека. Оба были в длинных черных балахонах с капюшонами. У одного в руках — «Калашников», у второго — странный предмет, видимо, тоже оружие.

Некоторые из уновцев прицелились в чужаков, но это не произвело на подходивших никакого впечатления. Они повторили требование:

— Бросайте оружие.

Лекарь насмешливо спросил в ответ:

— А других пожеланий не будет?

Один из незнакомцев, не обращая внимания на издевку, спокойно сообщил:

— У вас есть два варианта: бросить оружие на нашу территорию, после чего мы откроем вам проход. Или гордо умереть с оружием в руках, когда Лес начнет вас душить, а лесники — грызть глотки.

Дехтер обратился к «главному»:

— У нас там осталось три товарища. Помогите их отбить.

— Боюсь, ни вы, ни я, да и никто, кроме Господа Бога, помочь им уже не сможет. Вам лучше теперь подумать о себе.

Улюлюкание дикарей приближалось. Выбора у отряда не было. Люди в балахонах казались адекватными и в принципе не агрессивными. Расанов, положив руку на плечо Дехтера, первым бросил через решетку свой автомат. Секунду помедлив, капитан сделал то же самое, отдав команду:

— Сдать оружие. Это — свои.

Бойцы неуверенно стали перекидывать через проемы решеток оружие. С той стороны подошло еще несколько человек в таких же балахонах, невозмутимо собирая стволы. Решетку, впрочем, они открывать не спешили, и Дехтер стал нервничать. Но когда все оружие было сдано, первый говоривший все же открыл решетчатую дверь. Уновцы не мешкая зашли внутрь. Подоспевшие вскоре дикари подняли злобный вой. А мужчина в балахоне, который здесь, видимо, был старшим, спокойно сообщил:

— Я думаю, у вас осталось еще оружие. Мы не будем вас пока обыскивать, но не испытывайте судьбу. А сейчас вас всех проверят на ленточников. Подходите по одному, командир — первым, остальные остаются у решетки.

Дехтер подошел к посту и понял, почему незнакомец вел себя так уверенно: в проходе за ним стояло человек тридцать местных — в балахонах и с оружием наизготовку.

Дехтеру отодвинули воротник, посветили фонарем, что-то там высматривая, а потом несильно укололи пониже затылка. Эти манипуляции вызвали у него недоумение, но на вопрос «что вы делаете?» ответа он не получил. Той же странной процедуре подверглись и остальные уновцы. Затем старший удовлетворенно объявил:

— Все нормально, результат отрицательный. Поведем вас в Верхний Лагерь. Если есть противогазы — надевайте. Там радиация выше…

Следуя за провожатым, москвичи прошли еще метров двадцать по туннелю, потом свернули в какой-то коридор. Два или три раза в темноте перед ними открывались и закрывались двери, видимо герметичные. Отряд поднимался по лестницам до тех пор, пока не очутился в довольно просторном холле.

Первое, на что обратил внимание Радист, это тошнотворный, сладковатый запах гнилого мяса. Этот запах он чувствовал еще возле решетки в тоннеле, но сейчас вонь стала почти невыносимой. «Уж не жрут ли они падаль?» — подумал про себя Кудрявцев.

Помещение освещалось тремя тусклыми лампочками. У стен стояли ветхие сооружения из картона и фанеры. Туда-сюда медленно передвигались люди в балахонах почти до земли. Лиц видно не было, на руках у всех — грубо связанные рваные перчатки. По походке и едва различимым формам можно было определить, что некоторые из них — женщины. При виде этой станции и ее жителей Радист не мог отвязаться от мысли, что они попали в секту служителей тьмы, которые готовятся к оргии и вот-вот принесут их в жертву своим злым божествам.

Условием возможности дальнейшего общения был обыск. Человек двадцать местных со всей тщательностью, но вежливо занимались этим. В результате на постеленной тряпке появилась горка пистолетов, ножей, запасных магазинов к автоматам, ручных гранат и прочего добра.

— Теперь, уважаемые гости, прошу вас объяснить, кто вы, откуда и зачем сюда пришли, — строго сказал старший. — Говорите только правду. У нас есть простой способ проверить ваши слова.

Переглянувшись с Дехтером, Расанов выступил вперед и рассказал о причинах и цели их экспедиции. Старший, молча выслушав, не спешил с выводами и недоверчиво осматривал бойцов. Стражники начали комментировать от себя:

— Да, для ленточников они слишком откормлены. Те ж дохлые…

— Америкосы это, вам говорю. Я никогда в перемирие с ними не верил. Вот ведь, сзади решили подползти! К стенке их надо или наверх голыми выгнать, пусть пешком дуют в свою Америку.

Расанов решил вступить в диспут:

— Про какую Америку вы говорите? Мы — россияне, мы из Московского метро.

— Хватит, — прервал старший. — Мы побеседуем с каждым из вас в отдельности и сравним ваши показания. Если что — не серчайте…


Радиста допрашивала женщина. Допрос проходил в темном закутке, составленном из листов фанеры, подпертых по бокам кирпичами и досками. В спину Игоря дышал конвоир, держа в руках какое-то странное оружие. Лицо женщины рассмотреть не удавалось — мешал низко опущенный капюшон балахона. Женщина явно была больна: она громко и хрипло кашляла, иногда замирала, как будто от сильного спазма. Вообще многие жители этой непонятной станции производили впечатление нездоровых, немощных: ходили медленно и ссутулившись, часто стонали и тяжело вздыхали.

Женщина начала без вступлений и довольно недружелюбно:

— Кто ты такой и откуда будешь?

— Я — Игорь Кудрявцев. Из Москвы.

— С Московской линии нашего метро, что ли?

— Нет, из Московского метро.

Последовало долгое молчание, нарушаемое лишь неприятным сопением конвоира сзади.

— А я и не знала, что московское метро соединяется с минским, — с насмешкой произнесла женщина.

— Оно не соединяется. Мы сюда на вертолете прилетели, по воздуху.

Последовала еще более долгая пауза.

Допрос шел долго. Хотя обе стороны общались на русском языке, казалось, что они с разных планет. Радист несколько раз разъяснял местной обстоятельства приема радиопередачи (что такое радио, она представляла смутно). Он терпеливо повторял ей, что они прилетели, чтобы наладить связь, а по-возможности, и постоянный контакт с их метро. Рассказал про вертолет, вышку мобильной связи, их путь сюда и столкновение с дикарями в дебрях бело-желтого леса.

Но было ясно, что женщина ему не верит. Она несколько раз выходила, оставляя его наедине со стражником, с кем-то совещалась. До Радиста долетали приглушенные фразы: «Все, что они говорят, сходится… но легенду можно выдумать… С другой стороны, ты видел их оружие… во всем Муосе столько боеприпасов ни у кого не осталось, даже в бункерах Центра… А пайку их видел… тушенка… в Муосе такой нигде не делают… да и откормленные смотри какие… Неужто и вправду с Москвы… Здорово б, если б это оказалось правдой… Но кто мог им послать сигнал?.. Короче, мы не разберемся, нужно в нижний лагерь их, там пусть Талашу докладываются».

Через некоторое время Радисту показалось, что женщина начинает ему верить, хотя и пытается это скрыть. Ее выдавали вопросы, которые она задавала: «Есть ли у вас радиация? Много ли у вас мутантов? Чем вы питаетесь?». Но на некоторые вопросы Радист просто не мог ответить, не понимая их смысла, чем вызывал еще большее недоумение у ведшей допрос: «Есть ли у вас ленточники? Поделены ли ваши станции на верхние и нижние лагеря?»

Почувствовав изменение в настроении, Радист осмелился и спросил:

— А почему вы все здесь так одеты?

Женщина молчала. Радист подумал было, что спросил что-то по местным меркам неприличное. Но вдруг женщина откинула капюшон балахона, и Радист содрогнулся. Правая щека и весь лоб незнакомки были сплошной опухолью насыщенно-бордового, а местами — сиреневого цвета. Опухоль растянула рот в кривую чудовищную улыбку. Глаз заплыл, что делало лицо еще более отвратительным. Впечатление было таким ужасным и неожиданным, что Радист отшатнулся. Потом тихо извинился. Женщина поспешно натянула балахон и, снова закашлявшись, сказала:

— Уж теперь-то точно вижу, что ты не из Муоса. Привыкай, красавчик: здесь ты еще и не то увидишь… Добро пожаловать в Муос… — Потом, помолчав, добавила: — Еще не так давно, до прихода в верхний лагерь, я была самой красивой девушкой в моем поселении, женихов полно было. А теперь… Это все радиация. Ладно, хватит на сегодня…

* * *

Несколько часов они оставались разделенными на группы и под охраной. Местные о чем-то совещались между собой, кого-то ждали, куда-то ходили. Наконец москвичей собрали всех вместе и объявили, что ведут их в нижний лагерь. Они подошли к лестнице, перекрытой гермоворотами уже знакомой местной конструкции, поочередно прошли внутрь, спустились и через несколько минут оказались в нижнем лагере.

Если атмосфера верхнего лагеря была угрюмой и зловещей, то в нижнем царил гомон сотен голосов, крики, смех и плач детей. Весь лагерь был похож на муравейник, причем бросалось в глаза, что обитатели его очень молоды: дети, подростки, парни и девушки. Пахло потом, едой и плохо убираемыми туалетами. Людей в балахонах здесь не было видно. Радист, осмотревшись, начал понимать, что верхний лагерь — это подземный вестибюль и переходы, а нижний — собственно, станция метро.

Здесь их встретили более приветливо — поздоровались со всеми за руку и пригласили идти за собой. У некоторых из сопровождавших были перекинуты за спину все те же странные самострелы. На станции, или в лагере, как его здесь называли, буквально некуда было ступить. Привычных для Московского метро палаток здесь было мало. Стояли какие-то коробки, неуклюжие каркасы, обитые досками, фанерой, картоном, тканью и еще невесть чем. Видимо, эти конструкции и служили жильем для местных. Кое-где у стен убогие лачуги, прижавшись друг к другу, стояли на деревянном помосте и являлись вторым этажом. Такие же помосты возвышались над метрополитеновскими путями с обеих сторон платформы. Под сильно закопченным потолком болталось несколько тусклых лампочек. В трех местах, на свободных от жилья площадках, горели костры, на которых готовилась какая-то еда.

Гостей провели в служебное помещение в торце платформы, где местное начальство устраивало собрания. Даже здесь вдоль стен Радист увидел нары, прикрытые тряпьем, — в перерывах между совещаниями это место тоже использовали как жилье. Их пригласили сесть прямо на нары или на табуретки, которые местные доставали из-под нар, вытирая рукавами от пыли.

Радист обратил внимание на девушку, которая руководила встречей. Сначала он подозрительно ее рассматривал, боясь увидеть признаки ужасной болезни, которой была поражена обитательница верхнего лагеря. Но девушка выглядела вполне здоровой. Более того, она была красива. Приятная манера говорить — с едва заметной улыбкой, при этом глядя собеседнику в глаза — делала ее очень привлекательной. Убедившись, что все готовы ее слушать, она заговорила легко и складно, как будто заранее готовила свою речь:

— Чтобы упростить наше дальнейшее общение с вами, сразу скажу, какую информацию о вас мы получили из Верхнего лагеря. Совет верхнего лагеря сообщил нам, что вы появились со стороны Партизанской, называете себя жителями Московского метро, прилетевшими сюда на вертолете на зов какой-то радиостанции. Совет верхнего лагеря не нашел никаких данных, которые бы опровергли ваше сообщение. Что касается истинных целей вашего прихода в Муос и того, являетесь ли вы друзьями и теми, за кого себя выдаете, проверить их непросто. Мы допускаем, что сказанное вами — правда, но вынуждены относиться к вам с определенной осторожностью. Мы постараемся в разумных пределах оказать вам содействие в осуществлении ваших целей. Но оружие, как вы сами понимаете, вернуть сейчас не можем. Это будет сделано при определенном условии, о котором мы поговорим позже. Прежде чем задать вам интересующие нас вопросы, мы готовы ответить на ваши.

Девушка проговорила все это очень быстро, на одном дыхании. Радист едва уловил смысл этой протокольной речи. Он был готов биться об заклад, что его спутники, привыкшие слышать лишь короткие команды, не поняли и половины того, что она выдала. Расанов, напротив, оценил ораторские способности и невольно кивнул, хотя был недоволен решением по поводу оружия.

— Что это за люди в длинных одеждах в поселении, которое вы называете верхним лагерем? Они с вами заодно? — спросил кто-то.

Девушка все так же быстро заговорила, как будто ожидала этого вопроса:

— По вашим рассказам, в Московском метро ситуация гораздо более благополучна, чем у нас здесь. Нам приходится выживать в очень трудных условиях. Минское метро, основная часть обитаемого Муоса, проложено на небольшой глубине. Уровень радиоактивного загрязнения здесь выше. Мы очень зависим от поверхности: там у нас находятся картофельные плантации и некоторые мастерские. Решить все свои проблемы эпизодическими рейдами на поверхность мы не можем, а средств индивидуальной защиты недостаточно. Этим продиктована та жесткая социальная структура и схема выживания, которая у нас принята. На поверхности вынуждено работать на постоянной основе большое количество людей. Это неминуемо ведет к облучению со всеми известными последствиями. А количество мутаций среди родившихся в метро детей у нас и так слишком велико. Поэтому в Партизанских Лагерях, то есть на наших станциях, принят Закон, согласно которому каждый гражданин живет в нижнем лагере до достижения определенного возраста. Жители нижнего лагеря обучаются, женятся, рожают детей, растят их, работают на фермах, торгуют с другими станциями. Потом все, за исключением специалистов, переходят в Верхний лагерь. Радиация там значительно выше, работы связаны с выходом на поверхность: на плантации и в мастерские. Опережая ваш вопрос, скажу, что в верхних лагерях люди живут недолго, от трех до десяти лет. Облучение приводит к лейкемии, раковым заболеваниям, заболеваниям кожи. Именно поэтому они ходят в балахонах, которые позволяют скрывать внешние проявления болезней, а также являются символом их подвижнической жизни во имя верхнего и нижнего лагерей.

Теперь Радист понял, что за запах он чувствовал в верхнем лагере — это был запах разложения, запах гниющих заживо людей. Он спросил:

— И с какого возраста вы переходите в верхний лагерь?

— Обычно — в двадцать три года…

Это было очередным шоком для москвичей. Большинство из них были старше названного возраста, а значит, по местным законам должны находиться в верхнем лагере, в радиоактивном аду; работать на поверхности без средств индивидуальной защиты и заживо гнить там. Именно с этим возрастным разделением была связана сразу бросившаяся в глаза молодость обитателей нижнего лагеря.

Услышанное надо было переварить. Местные, решив, что возникшая пауза означает удовлетворенное любопытство гостей, начали задавать свои вопросы. Радисту это было неинтересно. Он хотел посмотреть станцию. В этом ему никто не препятствовал.

Выйдя на платформу и оглядевшись, Игорь обратил внимание на то, что весь пол был расчерчен прямоугольниками полтора на два метра. Он понял, что облезлые линии потрескавшейся краски и большие неаккуратно нарисованные цифры — это обозначение номеров «квартир» местных жителей. Большинство так называемых квартир было отгорожено от внешнего мира фанерными или картонными стенками либо убогими тряпичными ширмами. Но некоторые вообще не имели стен, и их жильцы просто ютились в пределах своих прямоугольников на виду у всех.

Внутри одной из таких «квартир» стояли ящики, видимо служившие для жильцов одновременно стульями, столом и шкафами. В ней Радист увидел троих детей: малыша, сидевшего голой попой на одном из ящиков и с деловым видом перебиравшего какие-то мелкие предметы, и чумазую девочку лет тринадцати. Девочка держала на руках грудничка, завернутого в грязные пеленки. Она была бы миловидной, если бы не торчащие из-под немытых волос, словно локаторы, уши и чересчур худое лицо.

Пока Радист рассматривал девочку, она подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась. Улыбка лопоухой девчонки была забавной, и Радист тоже ей улыбнулся. Реакция незнакомки была неожиданной для Игоря: она положила ребеночка прямо на ящик, подошла к нему почти вплотную и задорно, совсем не стесняясь, сообщила:

— Привет! Я Катя! А ты не из местных! Не из партизан…

Это был не то вопрос, не то утверждение. Радист невольно оглянулся: не видит ли кто-то из отряда, что он общается с детьми. Он не хотел давать новый повод для насмешек. Но эту девочку, которая, так невинно улыбаясь, смотрела прямо в глаза, ему почему-то стало жалко. Своими торчащими из-под волос ушами она напоминала ему какую-то смешную зверюшку из детских книжек. Он решил ей ответить со взрослой шутливостью в тон ее вопроса:

— Привет! Я — Игорь! Не местный. Не этот, как там ты сказала…

Что-то из сказанного им очень обрадовало девочку. Она стала улыбаться еще шире, схватила его за руку и, забавно ее тряся, быстро заговорила:

— …Не из партизан! Игорь! Очень приятно, очень приятно. И имя у тебя такое красивое. Ты тоже ничего. И одежка у тебя классная — у партизан такой нет ни у кого. А сапожищи — вообще супер! И накачанный ты, наверно. Ну ты просто такой, такой…

Радист смутился и не знал, как прервать ее, но в этот момент он увидел, что из квартиры девчонки выбежал малыш и засеменил к ним босыми ногами. Перебив девочку, Радист сказал первое, что пришло в голову:

— Это твой братишка?

Девочка удивленно обернулась. Улыбка на ее лице медленно скукожилась. Радист услышал чей-то голос:

— Катенька, иди домой. Слышишь, твоя дочка плачет?

До Игоря не сразу дошел смысл сказанного. Действительно, из «квартиры» девочки-подростка раздавался слабенький плач той малютки, которую она оставила лежать на ящике. Из соседнего картонного домика высунулось женское лицо:

— Иди, Кать, покорми ее…

Девочка, казалось, сейчас расплачется. На лице ее появилась смешная обиженная гримаса. Она взяла на руки мальчугана и неохотно пошла к дочери. Ошеломленный Радист побрел назад к своим. В Катиной соседке он узнал ту девушку, которая так бойко объясняла им положение вещей в Муосе. Обращаясь к Радисту, она грустно сказала:

— Бедная девочка. Ее муж недавно умер. Осталась одна с двумя детьми.

— Так это ее дети?! Сколько же ей лет?!

— Скоро шестнадцать будет.

Катя в это время с горькой гримасой на лице, приподняв грязную блузку, кормила махонькой грудью ребенка.

— Для вас это, может быть, дико. Но для нас жизнь длится только до двадцати трех лет. Надо все успеть. Поэтому и взрослеют у нас рано. Женятся, бывает, даже в двенадцать, а к двадцати некоторые имеют по пять детей. Община перенаселена, но ей нужны новые люди, чтобы заменять тех, кто уходит наверх.

Радист слушал, опустив голову. Трудно было поверить, что это лопоухое создание, которому надо бы играть в куклы, уже родило двоих детей. Видимо, поняв настроение Радиста, девушка переменила тему:

— Кстати, меня зовут Светлана… Если хочешь, я покажу тебе весь лагерь.

Радисту, которого в Содружестве девчонки игнорировали, внимание сразу двух представительниц женского пола показалось чем-то нереальным. Он не сразу пожал протянутую ему прохладную ладонь девушки и, смутившись, представился:

— Игорь.

Светлана повела его вдоль перрона, по узкому коридору меж безобразных строений. Когда они опять проходили мимо квартиры малолетней Кати, та отчаянно крикнула:

— Игорь, приходи ко мне сегодня ночью, я буду ждать!..

Игорь промолчал, Светлана только вздохнула.


Знакомство со станцией заняло не более получаса. Радиста удивила генераторная, представлявшая собой восемь бесколесных велосипедов. Цепной привод от педальных звездочек шел к генераторам, вырабатывавшим ток. Восемь подростков крутили педали, весело болтая друг с другом. Отсюда электричеством питались лампы станции и заряжались аккумуляторы переносных батарей. Со слов Светланы, нужды обоих лагерей генераторная обеспечивала, однако для работы мастерских на поверхности ток подавался с термальной электростанции. Слова «термальная электростанция» Светлана произнесла с загадочной торжественностью, но, когда Радист уточнил, что это, она пожала плечами: то ли не знала, то ли это была секретная информация.

Дальше шла небольшая мастерская с несколькими верстаками, столярными и сверлильными станками, опять же на велосипедном приводе. Те, кто постарше, работали на станках, младшие крутили педали, заодно наблюдая за работой старших: когда они подрастут, им придется слезть с велосипеда и занять рабочие места, освободившиеся после ухода их наставников в Верхний лагерь. Потом они вышли к «причалу» — хитроумному сооружению из помостов, рычагов и лебедок, к которому раз в двое суток подходили торговые велодрезины.

— Там, откуда мы прилетели, я велосипед видел раз или два, и то у кого-то из детей богатеньких родителей. А у вас тут кругом велосипеды…

— До войны недалеко отсюда большой велосипедный завод стоял. Когда объявили тревогу, многие рабочие с этого завода оказались в метро. Специалистов было даже слишком много. Собственно, завод и сейчас стоит, и нужных запчастей на его складах до сих пор навалом. Кстати, там есть и мастерские, в которых трудятся жители верхнего лагеря — некоторые станки невозможно было переправить сюда — тяжелые, да и заняли бы слишком много места. Партизаны держат в Муосе монополию на производство велосипедной тяги… А вот это наша школа.

Школой назывался отгороженный металлической сеткой участок платформы. Человек двадцать, а то и больше детей в возрасте от пяти до десяти лет, сидя на лавках, слушали учителя.

— Я тоже здесь училась. Раньше у нас было пять классов, сейчас сократили до четырех. Администрация не видит смысла постигать науки тем, кого через десять лет ждет верхний лагерь. Правда, некоторым везет. Раз в год приезжают экзаменаторы из Центра, проводят тесты, отбирают одного-двух ребят из выпускного четвертого класса и увозят их в Университет. Там их будут обучать на врачей, электриков, агрономов, зоотехников. Специалисты не идут в верхний лагерь. Правда, до тех пор, пока могут выполнять свои обязанности.

Светлана рассказала, что остальные дети уже в одиннадцать лет должны работать: сначала няньками в детском саду, потом в ткацкой мастерской, на ферме, на заготовке леса, в генераторной; должны они также участвовать и в боевых действиях. Детский сад стоял рядом со школой и тоже был огорожен металлической сеткой. Юные воспитатели возились с оравой кричащих детей разного возраста. Здесь находились дети погибших родителей, тех, кто перешел в верхний лагерь, или просто работающих пап и мам.

Станция закончилась, и они вышли к одному из туннелей. Тут собралась молодежь, видимо, для обучения стрельбе из тех самых самострелов, которые вызвали презрительные усмешки спецназовцев. Парни и девушки целились куда-то в темноту, и Игорь, приглядевшись, заметил едва различимую мишень. Заметив интерес Радиста, Светлана взяла один из таких самострелов:

— Вы с таким оружием, как я вижу, не знакомы. Это арбалет. Древние люди тоже пользовались арбалетами, но наши мало чем на них похожи. Кстати, в Муосе никто не стреляет из арбалетов лучше партизан. — Девушка начала заряжать оружие, оживленно объясняя. — Немного похоже на ваши автоматы, только вместо пули — стрела, а вместо пороха — пружины. Вот планка с прикладом. Эти металлические зажимы и направляющие желоба удерживают стрелу до выстрела и задают ей правильное направление полета. Сюда мы кладем стрелу. Ее тупой конец давит на этот упор, к которому крепятся вот эти две пружины по бокам направляющих желобов. Кстати, в некоторых арбалетах пружин бывает и четыре, и шесть. Итак, отводим этот рычаг, он вжимает стрелу, которая через упор натягивает пружины, а потом фиксируется во взведенном состоянии. Целимся…

Светлана быстро и как-то грациозно вскинула приклад арбалета к плечу, замерла на мгновение, нажала на спусковой крючок. Раздался звонкий щелчок. Несмотря на кажущуюся неказистость, оружие было довольно эффективным: Светлана с сорока шагов послала в мишень одну за одной три стрелы. Радист невольно залюбовался девушкой: все она делала легко и красиво.

Под конец экскурсии Светлана с нескрываемой гордостью показала основную достопримечательность лагеря — ферму, которая располагалась в правом туннеле, уходившем к станции Первомайская. Ферма занимала полукилометровый участок и хорошо охранялась. Здесь стояли ряды клеток, в которых визжали свиньи и кудахтали куры. Особенно удивили Радиста свиньи: они находились в тесных клетках с отверстиями для голов и практически были лишены подвижности. По мере роста туша свиньи занимала всю клетку и даже выпирала между прутьев. В результате этого взрослые свиньи становились почти прямоугольными. Как пояснила Светлана, так их было легче содержать. И то, что они не бегали, а лишь только жрали, способствовало их скорейшему росту. Свиней кормили тем самым растением, которое так недружелюбно встретило отряд. Местные называли его «лесом». Заготовка леса была очень опасным занятием. Светлана рассказала, что в лесу растут «шишки», из которых выпрыгивают многометровые мощные побеги. Побег может сломать хребет взрослому человеку или умертвить ядовитыми шипами. Лес не оставляет трупов — он их пожирает, впитывая через побеги. Радист вспомнил свои утренние впечатления, и его передернуло.

Еще опасней были «лесники» — одичавшая часть жителей Автозаводской линии метро, которые считали лес своим богом и с фанатизмом его охраняли. Лес давал им пищу и защищал от врагов. В лесу они хорошо ориентировались и передвигались. Они были в симбиозе с лесом. Некоторые лесники даже приращивали себе шишки, что давало им власть над соплеменниками.

Если жители Партизанской пытались зайти в лес слишком далеко, лесники нападали на них из дебрей. Для того чтобы заготовить лес, шло пол-лагеря. Старшие с арбалетами в руках углублялись в лес, отсекая полосу от лесников, а младшие в это время заготавливали лес и переносили его в лагерь. Не проходило месяца, чтобы на заготовке леса кто-нибудь не погиб. А уже на следующий день лес на месте вырубки стоял, как прежде. Никто не знал, за счет чего он растет и чем питается. Говорили, что это корни гигантского растения, находящегося где-то на поверхности. Несмотря на свою опасность, лес все же был основой хозяйства нижнего лагеря — им кормили свиней, из его волокон научились делать одежду и циновки, он же служил и топливом.

Когда Радист со Светланой возвращались через туннель, на подходе к станции он снова увидел уже встречавшийся ему предмет — две скрещенные деревянные перекладины, украшенные лентами. Он спросил у Светланы:

— Что это?

— Как, разве ты не знаешь — что это?! Это христианский крест, распятие. Символ нашей веры. Мы устанавливаем кресты на всех подходах к лагерям, чтобы отгонять нечистую силу.

Радист вспомнил и усмехнулся: конечно же, это крест. В Московском метро он встречал людей, которые, размахивая крестами и крестиками, что-то там пророчествовали о каком-то Втором Пришествии. К ним никто серьезно не относился. Где он — их Бог?

Светлана, заметив реакцию Радиста, обиженно спросила:

— Что тебя смешит?

— Странно, что ты веришь в эти сказки.

— Это не сказки. Бог помогает нам выжить в аду… Но ты, я вижу, еще не дорос до этого…

Радисту стало неловко. Очень странно, что такая умная с виду девушка, к которой он уже стал испытывать симпатию и уважение, разделяет какие-то суеверия. Но обидеть Светлану он не хотел — просто не думал, что для нее это может быть так серьезно. Неприятная заминка длилась недолго: они как раз подошли к комнате собраний. Оттуда выходили уновцы и партизаны. Было видно, что те и другие остались довольны встречей. Кто-то из местных торжественно сказал:

— Кстати, у нас сегодня праздник. Вы все приглашены.

* * *

То, что здесь называлось праздником, началось вечером. На праздник была заколота одна «квадратная» свинья, которую тут же выпотрошили и сварили в котле. Радиста удивило, что мясо и сало разрезалось и перевешивалось чуть ли не на аптекарских весах, после чего распределялось по тарелкам идеально равными порциями. При всей скудности пропитания в Московском метро во время праздников и застолий никто при разделе порций весами не пользовался. «Праздничная» пайка составляла кусочек мяса с салом размером с детский кулачок.

Зато к свинине добавлялось несколько круглых или овальных комков, которые Радист сначала принял за большие грибы. Но попробовав, он понял, что ничего общего с грибами она не имеет. Местные называли плоды бульбой или картофелем и были очень удивлены, что москвичи его не только не едят, но и видят-то впервые. А вот в Муосе картофель считался основным продуктом.

Даже из местных жителей мало кто помнил, что до Последней Мировой картофель в огромных количествах выращивали именно в Беларуси. Однажды, задолго до войны, случилась авария на какой-то атомной станции, загадившая полстраны, после чего местные селекционеры начали выводить культуры, которые были бы не подвержены радиации. Так уж получилось, что добиться успеха им удалось только в селекции картофеля. Их открытие фактически спасло Муос от голодного вымирания. Результат селекции оказался удивительным: растение само выводило из себя радионуклиды! Плоды выросшего на поверхности картофеля при проверке дозиметром «фонили» меньше, чем свинина из туннельной фермы.

Оставалась только одна проблема: кому-то надо было работать на поверхности. Именно эту задачу и выполняло население верхних лагерей. Каждую весну почти весь верхний лагерь выходил на сельхозработы. При помощи мотыг и лопат копали землю на бывших пустырях и лужайках, расположенных вблизи станций метро, и сажали картофель. Далее следовал весь цикл, включая сбор урожая. Такие сельхозработы из-за радиации, нападений мутантов и диких зверей были сродни вылазкам смертников. Люди умирали уже через несколько сезонов. А на их место приходили другие — вчерашние жители нижних лагерей.

Было на муосовском празднике и спиртное — брага, довольно крепкая, но с очень уж неприятным запахом и тошнотворно-сладким вкусом. Вроде ее готовили из того же картофеля и перетертых побегов «леса». Пересилив себя, Радист выпил кружку.

Поводов для праздника было несколько — партизаны, как они себя называли, не могли позволить себе слишком частые торжества. Самым незначительным поводом, о котором едва вспомнили, были свадьбы: двое местных парней-подростков привезли на свою станцию девушек из других лагерей. Власти Муоса поощряли такие браки, так как беспокоились за последствия кровосмешения, неизбежного при полной замкнутости поселений. Наверное, поэтому вдову Катю обрадовало, что Радист — не местный.

Главной причиной «торжества» были проводы во «взрослую» жизнь трех жителей лагеря: двух девушек и парня, которым исполнилось 23 года. Проводы сопровождались каким-то ритуалом, пением гимнов и чтением молитв. Радист едва не заснул под долгие речи старейшин «о мученическом подвиге этих молодых людей, ради продолжения жизни отправлявшихся наверх». И преподносилось все это как почетный долг каждого партизана. Кто-то из начальства с пафосом сообщил, что экономика их Содружества укрепляется и вскоре они смогут увеличить срок жизни в Нижнем Лагере, а в обозримом будущем — вообще отказаться от верхних лагерей. Все действо подкреплялось выкриками: «За единый Муос!».

Уходившим торжественно вручили балахоны, явно уже кем-то ношенные и не очень старательно застиранные. Радист, с грустью наблюдавший за происходящим, прикинул, сколько людей, носивших эти балахоны, уже отошло в мир иной. «Посвящаемые в новую жизнь» держались стойко, пытались улыбаться и даже шутить. Но время от времени на их лицах мелькала тень безумной тоски. В последний момент, когда в соответствии с ритуалом уходившие надели балахоны и должны были направиться к гермоворотам в верхний лагерь, а жители нижнего лагеря — подняться и рукоплескать им, одна из девушек громко разрыдалась, подбежала к своим детям и, прижав их к себе, закричала: «Не хочу, я не пойду!..» Дети тоже подняли вой. Девушку схватили, и подбежавший врач умело ввел ей инъекцию, после чего она обмякла и успокоилась. Бунтарку подняли на руки и понесли к гермоворотам, где терпеливо ожидали ее друзья по несчастью. Люк открылся. Туда покорно, как в пасть неведомого чудовища, вошли двое и внесли третью. Пасть закрылась, и праздник продолжился.

Радист был потрясен, остальные москвичи тоже застыли, переваривая увиденное. Но на самих партизан эта сцена, казалось, не произвела сильного впечатления. То ли они старались не думать, что неизбежно придет и их час, то ли привыкли уже к подобным сценам и смирились со своей участью? Вскоре на станции опять стало оживленно — брага делала свое дело.

По труднообъяснимой логике в число праздничных поводов партизаны записали и поминки по трем товарищам, погибшим накануне в схватке с дикими диггерами. Сами похороны уже состоялись, а теперь настал черед поминальных речей о долге, чести и подвиге. Сидевший недалеко от Радиста Лекарь грустно прокомментировал:

— Гулять — так гулять! Умеют тут причину для веселья найти, мать твою…

К Радисту подошла Светлана, слегка тронула его за плечо, чтобы он подвинулся на своей табуретке, и села вплотную к нему. Спиртного девушка, видимо, не пила, во всяком случае, от нее не пахло этой гадостью, которую Радист заставил себя проглотить не без труда. От нее пахло теплом, юностью и еще чем-то совершенно нереальным в этом мире, чему Игорь не находил названия.

— Ты знаешь, всем нам трудно поверить, что где-то есть другая жизнь и там нет верхних лагерей…

Радист повернул голову и посмотрел на Светлану. Она показалась ему необыкновенной. Может быть, потому что это была первая девушка, на которую он смотрел так близко. А может, потому что она и была необыкновенной. Во всяком случае, таких серо-зеленых глаз, приподнятых к вискам, он раньше не видел. Она, как и все здесь, была худа, но чуть выступающие скулы и бледность не портили лица девушки. Светлые прямые волосы сейчас были собраны у самых корней какой-то простой резинкой, и девушка иногда смешно теребила этот хвостик своими тонкими пальцами. Когда же она улыбалась, глаза становились совсем узкими, делая ее похожей на лису. В отличие от большинства партизанок, Светлане удавалось сохранить опрятный вид. На ней были застиранные джинсы и чистая клетчатая рубашка. Радисту не верилось, что она — одна из смертниц, которую тоже ждет верхний лагерь.

— А сколько тебе лет?

— Мне — двадцать…

— Тебе осталось только три года?

Целых три года! По нашим меркам это немало.

Девушка печально улыбнулась. Радисту не хотелось продолжать, и он решил перевести разговор:

— А что укололи той девушке?

— Опий. Верхние лагеря кроме картофеля выращивают мак, из него делают опий.

— Наркотик?

— Да. Здесь он используется только в медицинских целях — как наркоз и обезболивающее. А в Верхних лагерях он разрешен всем в неограниченных количествах.

— Ты хочешь сказать…

— Понимаешь, через два-три года жизни в верхнем лагере, а иногда и раньше, организм человека начинает разваливаться. Они испытывают почти постоянную боль. Выход один — наркотик.

Партизаны, охмелевшие от своей браги, позабыли все остальные поводы и перешли к чествованию пришельцев из Московского метро. Заплетающимися языками они объявили появление москвичей знаком свыше и свидетельством скорых перемен в их жизни. То, что своих гостей они принудительно обезоружили и еще совсем недавно допрашивали в верхнем лагере, решая, не пустить ли их в расход, сейчас уже никого не смущало.

Светлану позвали, она вспорхнула и исчезла в толпе. Кудрявцев удивленно рассматривал незанятый им узенький край табуретки, на котором только что сидела эта хрупкая девушка. Надеясь, что Светлана еще придет, он не решался занять ее «территорию» и даже немного подвинулся к другому краю. Радист для себя уже четко определил, что Светлана — это единственный объект Муоса, который ему понравился. Все остальное ужасало или вызывало сомнение.

У местных начались танцы. Полтора десятка голосов громко запели, выводя мелодию, под которую еще несколько парней и девушек сыпали речитативом на каком-то местном наречии:

Недзе у Сусвеце
пад паверхняй планеты
з краю Муоса
жывуць партызаны…[1]

Желающие потанцевать из местной молодежи, которых оказалось довольно много, повизгивая от предвкушения, стали выбегать в центр платформы, быстро раздвигая стулья и лавки. Радиста бесцеремонно подняли с его табуретки и отодвинули в толпу зрителей, которые, нервно подергиваясь в такт мелодии, уже хлопали в ладоши. Танцоры становились в плотный строй. Каждый в строю делал четыре шага на месте, после чего подпрыгивал, одновременно поворачиваясь на 90 градусов, снова делал четыре шага. Радист думал, что это только вступление и дальше начнется настоящий танец. Но местные со счастливыми лицами делали одно и то же незамысловатое движение, дружно вращаясь, когда надо, всем строем. Танцоры уже перекрикивали певцов:

Пайшоў наш Талаш
ворагаў біць,
здабыў перамогу,
каб нам мірна жыць…[2]

Когда у этой примитивной баллады случался припев, его подхватывали все, кто мог, даже маленькие дети и солидные специалисты:

Ідуць партызаны,
мужныя хлопцы,
а з імі дзяўчаты,
ідуць па Муосу,
здабыць перамогу.[3]

Для местных эта песня явно много значила: у некоторых на глазах были слезы, кто-то остервенело грозил кулаком каким-то невидимым врагам.

Когда наконец эти дикие вопле-танцы закончились, строй танцоров не расходился. Многие стали кричать: «Еще! Еще!» Певцы, уже охрипшими голосами, начали ту же песню… Исполнив ее повторно в том же духе, они успокоились.

Через несколько минут Радист, так и не сумевший разделить общего веселья, с облегчением услышал, что праздник наконец закончился. Все стали расходиться по своим жилищам.

Кудрявцеву досталась совсем крохотная квартирка. Она была сделана наподобие шалаша из пучков связанных между собой побегов леса. Шалаш был собран как-то наспех и имел широкие щели. Дверью служила свисавшая циновка из таких же побегов, крыши, можно сказать, вообще не было, и сверху проникал свет от единственной включенной на ночь лампочки под потолком станции. В Минском метро тоже было условное деление на ночь и день, но при такой скученности ночной покой был практически недостижим. Где-то на станции писклявыми голосами кричали маленькие дети. В нескольких местах слышались громкие стоны и повизгивания пар, получавших удовольствие, пожалуй единственное доступное здесь в неограниченных количествах. Десяток глоток издавал громоподобный храп. На ферме визжали свиньи, которые в метро так и не научились делить сутки на день и ночь. Все это не на шутку раздражало и мешало заснуть.

Радист был под сильным впечатлением от увиденного сегодня. Перед глазами мелькали эпизоды всего пережитого, поразившего его. В каких же невыносимых условиях выживает человек! Жалобы жителей Московского метро на лишения и трудности существования отсюда выглядели преувеличенными. На самом деле, их жизнь минчанам показалась бы раем. Да, в Москве был голод, но только на самых неблагополучных станциях. Там не посылали людей в радиоактивное пекло. Там не было агрессивного леса с его лесниками под боком. Там не женились дети, чтобы быстрее получить от недолгой жизни все, что она может дать.

Ему захотелось вернуться домой, в Москву, в Полис. Там его не любили, но там была безопасность, сытость, и не надо было мучиться от постоянного ощущения чужого горя и страдания.

Его размышления перешли в неспокойную дрему, сопровождавшуюся кошмарами. В них Игорь один продирался в туннеле по местному лесу. Кругом на стеблях висели полуистлевшие, мокрые и вонючие трупы людей в форме военных Рейха. Он уже чувствовал, как отовсюду выпархивают смертоносные побеги растения. Его вот-вот достанут. Лес начал его обхватывать побегами за ноги и за руки. Лес шептал девичьим голосом:

— Мой миленький, мой хороший…

Побеги леса совсем сковали его тело, он не мог шелохнуться.

В этот момент Радист открыл глаза и едва не вскрикнул. Он сразу не понял, в чем дело, а когда понял, то резко отстранил от себя девичье тело. Перед ним была малолетняя вдова Катя, которая лежала рядом, цепляясь за него руками. Она была совершенно голая. Радист ошарашенно спросил:

— Ты чего?

Катя горячо зашептала:

— Не бойся, мой миленький. Только люби меня, только не прогоняй!

От Кати исходил сильный запах пота, немытого тела и прокисшего молока. Женского молока. Игорю стало противно и одновременно стыдно при мысли, что его могут сейчас увидеть уновцы. Он снова раздраженно оттолкнул Катю:

— Уходи, Катя, уходи! Я не хочу!

— Но почему? Ты ведь не знаешь, какая я! Я же больше ничего не прошу у тебя.

И тут неожиданно он услышал из-за стенки знакомый голос:

— Кать, оставь его в покое и иди к своим детям.

Внезапно Катя разрыдалась и вскочила на ноги:

— Да что тебе мои дети?! — обращаясь к стенке, воскликнула она. — Потому что у тебя своих нет? Что вы все на мне крест-то поставили? За что мне такое наказание?!

Одеваясь на ходу, она выбежала из палатки, громко и уж совсем по-детски всхлипывая. Несколько минут было тихо, и Радист лежал, ошарашенный происходящим. Потом он услышал снаружи голос Светланы:

— Можно войти? Я хочу тебе кое-что объяснить.

— Да ладно, входи…

— Не думай, что я подслушивала, просто моя квартира за стенкой.

— А что это с Катей?

— Решила тебя соблазнить. По нашим законам, если она от тебя забеременеет, ты будешь вынужден на ней жениться. А так у бедняжки мало шансов. Мужиков-то у нас не хватает…

Светлана еще что-то говорила о местных обычаях, но Радиста вдруг начало страшно клонить в сон, и он слушал вполуха. Девушка это заметила и, как всегда, быстро исчезла, тронув его перед уходом за плечо:

— Ладно, спи.

Но Кудрявцев этого уже не слышал, провалившись в очередной кошмар.

* * *

«Атас! К оружию!» — слышалось кругом. Радист, выползая из вязкой тины своих видений, не сразу понял, что это уже не сон. Когда он заставил себя открыть глаза, то по голосам и звукам со станции понял, что что-то случилось. Он высунул голову из квартиры.

На станции царил хаос. Сотни партизан, включая детей, бежали в разных направлениях. Почти у каждого в руках были арбалеты, копья и еще какие-то предметы. Поначалу казалось, что партизан охватила паника, но уже спустя минуту это впечатление изменилось. В их перемещениях был явный смысл: каждый из них знал, куда и зачем бежит. Радист подошел к своим. Москвичи недоуменно смотрели на происходящее, ничего не понимая. Предполагали лишь, что партизаны ожидают нападения со стороны южных туннелей.

Радист смотрел и не узнавал тех заморенных, убогих минчан, какими они ему представились вчера. Это были воины. За считаные минуты они встали в боевые порядки, готовясь защищать свою станцию. Отсутствие стрелкового и тем более автоматического оружия заставило муосовцев воскресить средневековые методы боя, немного изменив их в соответствии с обстоятельствами. На платформе и над помостами со стороны южных туннелей партизаны расположились плотными полукольцами, вогнутыми внутрь станции. Каждое из полуколец состояло из семи линий защитников. На первой линии лежали стрелки с арбалетами, вторую образовали сидящие на полу, третью — стоящие на коленях, четвертую — стоящие в полный рост, пятую, шестую и седьмую — стоящие на скамьях разной высоты. Таким образом, линия обороны партизан представляла собой ощетинившуюся арбалетами живую наклонную стену. В сторону каждого из туннелей целилось около сотни стрелков. Впереди были подняты закрепленные на шарнирах и поддерживаемые тросами высокие щиты, обитые жестью.

В какой-то момент щиты упали, и в то же мгновение хлопки срабатывающих арбалетных пружин слились в один громкий рокот. Как только туча стрел исчезла в глубине туннеля, несколько партизан натянули канаты и щиты снова поднялись. Стрелки принялись спешно перезаряжать арбалеты. За пару секунд, пока туннель был открыт, луч прожектора выхватил крупный силуэт в глубине — видимо, в него и целились арбалетчики.

Пока первая линия обороны отражала нападение, метрах в десяти за ней формировалась вторая, которую составляли женщины и подростки. У каждого из них в руках тоже были заряженные арбалеты, правда, меньших размеров.

Десяток мужчин и женщин с копьями и совсем маленькие дети — те, кто еще не мог держать в руках оружие, собрались в северной части станции. Эта группа, видимо, должна была покинуть станцию, если враг окажется сильнее.

Дехтер с Расановым обсуждали, как им получить назад свое оружие, чтобы принять участие в защите станции. Но в этот момент кто-то скомандовал: «Отбой учебной тревоги!». Партизаны, как ни в чем не бывало, переговариваясь и шутя, стали расходиться со своих боевых позиций. Уновцы пошли рассматривать «врага» — обвитый тряпьем деревянный манекен, грубый муляж какого-то местного чудовища. Несколько пацанят выдергивали из него глубоко впившиеся стрелы. Еще одна девочка ходила чуть дальше, собирая стрелы промахнувшихся, но их было совсем немного.

* * *

Утром вернулся командир нижнего лагеря партизан Кирилл Батура. Он ходил в Центр по какому-то важному делу и на момент появления уновцев в лагере отсутствовал.

Дехтера и Расанова командир вызвал к себе, в небольшое служебное помещение, убранство которого составляли стол, несколько стульев и пара шкафов с потрепанными папками и книгами. На столе, как раз над креслом командира, висел на ремне АК, видимо командиру и принадлежавший.

На вид Батуре было лет сорок. Он, как специалист и руководитель, пользовался правом долгожительства. Может быть, он был моложе, но его старили борода, лысина и красные от недосыпания глаза.

Было заметно, что командир рад встрече и вместе с тем чем-то озабочен. Он сразу же вышел из-за стола и поздоровался с гостями, долго тряся руку каждого в своих костлявых ладонях. При этом Батура не подал виду, что его смущает маска Дехтера, — видимо, был уже об этом предупрежден своими.

— Извините за тот прием, который вам оказали в верхнем лагере. У нас тут, знаете ли, очень неспокойно в Муосе, приходится быть начеку… — При этих словах по лицу Батуры пробежала тень, но потом он оживился и снова заговорил. — Что это я?.. Лёнька, а ну-ка сообрази нам с москвичами! «Брестской» бутылочку достань…

В дверь вошел Лёнька — пацан лет четырнадцати, видимо выполнявший роль адъютанта командира, и с недовольным лицом безапелляционно заявил:

— Дядька Кирилл, там всего три осталось. Сами ж говорили, на День Объединения Муоса поберечь…

— Да, мать твою, я кому говорю, неси! До объединения Муоса можем не дожить. А тут такие гости!

Пока они разговаривали, недовольный Лёнька куда-то сходил и принес довоенную бутылку водки, а также доску, на которой было аккуратно порезано соленое сало с прослойкой и стояла миска с дымящейся вареной картошкой.

Паренек нарочно громко стукнул бутылкой по столу и шваркнул доской, от чего одна картофелина вывалилась из миски, развернулся и пошел на выход. Батура что-то хотел рявкнуть ему в спину, потом махнул рукой, достал три походных стаканчика, разлил и кратко сказал:

— За встречу…

Выпили, закусили, потом почти молча выпили еще по одной.

Водка была неплохой, хотя градус за время хранения потеряла. Дехтеру и Расанову в Московском метро такую пить не доводилось. И уж точно она не шла ни в какое сравнение с той гадостью, которой их угощали накануне. Приятное тепло разлилось по телу.

Командир, посчитав, что необходимый минимум гостеприимства оказан, кашлянул и заговорил по делу:

— Я в курсе, кто вы такие и каким образом к нам добрались. Поэтому докучать вам с расспросами не стану. Мои тут провели свое расследование и подтверждают вашу информацию. Я хотел бы услышать поподробнее о ваших целях и ближайших планах…. Если вы не против…

Расанов, решив, что в данной ситуации вопрос относится больше к нему, взял инициативу в свои руки:

— Московское метро заинтересовано в установлении контактов с другими убежищами, так как это могло бы способствовать нашему общему выживанию, а в будущем явилось бы основой восстановления цивилизации. Кроме того, это большая эмоциональная поддержка метрожителям — знать, что мы остались не одни в мире. Нашим правительством перед отрядом поставлена задача найти авторов сообщения, установить радиоконтакт между Москвой и Минском и, по-возможности, оказать помощь в устранении угрожающей вам опасности. Для начала нам бы хотелось знать, какая станция является инициатором радиосигнала.

Батура слушал все это, опустив глаза и нервно постукивая пальцами по столу. Потом он устало сказал:

— В настоящее время я один из девяти долгожителей в лагере. Все мы получали образование в Университете Центра. В общих чертах я представляю, что такое радиосвязь, но ни разу не видел здесь радиоприемника. На мой взгляд, единственное место, где может быть что-то подобное, — это Центр, и вам надо туда. Что касается угроз, то самой близкой для нашего лагеря являются лес и лесники. Но, к сожалению, это далеко не единственная и даже не самая страшная опасность. Голод, эпидемии, мутировавшие звери, американцы, дикие диггеры и, наконец, ленточники. Мы окружены опасностями со всех сторон, и кольцо постепенно сужается. Иногда мне кажется, мы здесь в зыбком пузыре, который вот-вот лопнет… — Батура грустно улыбнулся, разлил еще по полрюмки, кивнул собеседникам и махом выпил. — К счастью, за все метро я не в ответе. Мне бы с моим лагерем разобраться. А первая проблема моего лагеря — это все же лес с лесниками. Как мне доложили, вы прошли с боем от Партизанской. Кстати сказать, когда-то это была столичная станция наших лагерей. Восемь лет назад там человек шестьсот народу жило только в Нижнем лагере. Зажиточная была станция. В Верхний лагерь в тридцать уходили… Партизаны поставили мощные решетки со стороны леса и понадеялись на них. У решеток пост был всего из трех человек — чтобы обрубать ветки, которые через прутья лезли. Но однажды за ночь лес обмотал побегами решетку и вырвал ее вместе с фундаментом. Лесники кинулись в спящий лагерь. Их были тысячи. Около сотни детей и баб успели убежать. Я тогда с нашими отрядами выступил на помощь станции, но лес уже был в туннеле на полпути к нам. Со станции еще были слышны крики, а помочь мы ничем не могли. Пришлось срочно выставлять усиленный заслон у нас на входе.

Так вот мысль у меня — поквитаться с лесом. После того как вы прошлись по Партизанской и туннелю, лес и лесники не скоро силы восстановят. Надеюсь очистить туннель до Партизанской и саму станцию вернуть. Поможете?

Расанов, несколько смутившись, ответил:

— Видите ли… Я вам объяснял, что у нас приказ, которым установлен следующий приоритет задач: обнаружение инициатора радиосигнала, установление радиоконтакта между Минском и Москвой, а уже потом — оказание помощи местным. К сожалению, до выполнения первых двух задач приступать к третьей, рискуя жизнями наших людей, мы не можем.

— Ладно, я так и думал, — грустно, но без обиды заметил командир. — Однако, если мы позаимствуем у вас один огнемет, непосредственной угрозы жизням ваших людей это не составит? У нас есть небольшой запас бензина, мы сами пытались сделать огнемет, но ничего достаточно эффективного и безопасного не получалось. А ваш — просто чудо. Извиняюсь за хамство, мы уже его испытали. С ним мы гарантированно выжжем лес аж до Партизанской.

Дехтер было дернулся что-то возразить, но Расанов, поняв, что монолог Батуры по поводу заимствования огнемета является скорее констатацией факта, а не просьбой, положил на плечо капитана руку и кивнул.

— Ладно. Мы рады вам помочь хотя бы этим.

Было видно, что командир партизан уже давно считал огнемет своим, однако столь быстрое «урегулирование вопроса» его явно обрадовало, и он быстро разлил оставшееся в бутылке, поднял рюмку и сказал:

— Вот и славненько. За победу…

Когда все выпили, он благодушно продолжил:

— Итак, вам нужно в Центр — там вы найдете, что ищете. Я дам проводника. Пока пойдете по территории партизан, вам особо ничего не угрожает, но потом будьте бдительны. Трогайтесь рано утром, вместе с ходоками — у нас как раз очередной обоз собрался. А мы будем готовиться выступать на лес всем лагерем. Из других партизанских лагерей отряды также подходят. Славная будет бойня, жаль, что не увидите.

Они еще с полчаса посидели. Батуру развезло, и он заговорил о наболевшем. В порыве откровенности командир партизан рассказал, что когда-то в нижнем лагере жили до 25 лет. Постепенно возрастной ценз снижался. Ситуация с продовольствием в последнее время ухудшается, они находятся на грани голода. Поэтому Объединенный Совет лагерей предлагает снизить ценз до 22 лет. Исключение будут по-прежнему составлять специалисты — те, кто получил образование в Центре, главным образом медики, электрики, зоотехники, ну и конечно администрация. Командир ткнул себя большим пальцем в грудь. Однако за провинность или по состоянию здоровья даже специалисты могут быстро оказаться наверху.

— Так-то, — тоскливо заключил Батура, мельком глянув в рюмку. — Если и впрямь снизят ценз, я сам уйду в верхний лагерь. Нету у меня права так долго жить…

* * *

Как оказалось, проводником им назначили Светлану. Она была специалистом по внешним связям — своего рода коллега Расанова, и поэтому ей поручили сопровождение уновцев в Центр.

Им предложили идти с торговым обозом, состоящим из двух велодрезин. Велодрезина представляла собой ужасное ржавое сооружение: установленная на рельсы тележка метров семи длиной с сиденьями по бокам и педальными приводами.

Старшей здесь была Купчиха — девушка лет восемнадцати, миловидная и бойкая. Как рассказала Светлана, раньше начальником обоза был ее отец. Мать Купчихи не то убили, не то уволокли дикие диггеры, и отец стал брать девочку с собой в походы. Потом пришел его срок подыматься в верхний лагерь, а она, хорошо понимая дело, так и продолжала ходить с обозами: сначала помощницей, а последние пару лет — за старшую. Она занималась коммерцией, продавая и обменивая производимые партизанами товары и продукты.

Каждый обоз сопровождало два десятка партизан. Этих молодых парней здесь называли «ходоками». Они считались местным спецназом. Ходоки получали усиленный паек и были натренированы лучше остальных. В толпе их можно было сразу заметить, потому что они все, как один, носили кожанки из плохо выделанных вонючих свиных шкур. На поясе слева болтался меч в ножнах, справа — колчан с двумя десятками стрел.

Их командира звали Митяй. На вид ему было лет двадцать пять, а то и больше. Видимо, Совет лагерей несколько раз продлевал ему жизнь за подвиги. У Митяя не было правой руки по локоть. Говорили, что он потерял ее в схватке с местным мутантом. На культю он привязывал древко арбалета, а ножны с мечом у него висели на правом бедре. Что-то подсказывало, что и тем и другим Митяй, несмотря на увечье, владеет никак не хуже других.

Митяй выставил четыре дозора — в ста и пятидесяти шагах спереди и сзади от основного обоза, так чтобы впереди идущие были видны в свете фонарей. Дехтер не скрывал скептицизма по поводу вооружения партизан и пытался настоять на том, чтоб в первый дозор пустили его. Митяй кратко ответил:

— Не умеешь слышать туннель. Не умеешь быть незаметным. Иди с обозом.

Капитан начал пререкаться, однако ходок грубо толкнул его в грудь арбалетом на культе и ответил:

— Я должен вас довести живыми… Хотя бы кого-то. — После чего развернулся и направился в сторону первого дозора.

Партизаны и часть москвичей вскарабкались на велодрезины и стали крутить педали. Дрезины были нагружены свининой, картофелем, свиными шкурами и какой-то продукцией из партизанских мастерских. Радист, оказавшийся в седле первой велодрезины, уже через несколько минут обливался потом и сопел. Партизаны же к этому делу были привычные. Несмотря на физическую нагрузку, все они сжимали арбалеты и смотрели в оба. Радист сначала, по их примеру, стянул свой АКСУ, но потом закинул его обратно за спину, поняв, что долго так не протянет.

Несмотря на несуразность конструкции, дрезины двигались почти не слышно, едва шурша. Видимо, механизм был хорошо подогнан и смазан. Колонна представляла собой довольно странное зрелище: ощетинившись стрелами, бесшумно передвигалась она по туннелю, напоминая какую-то похоронную процессию. Ходоки своими хмурыми лицами только подтверждали это впечатление. И только Светлана с Купчихой весело перешептывались о чем-то своем, идя между двумя дрезинами.

Радист отметил про себя, что туннели в Минском метро уже, чем в Москве. Стены были сырыми, кое-где капало с потолка, между рельсами стояли лужи.

Из-за медленного хода нагруженных дрезин и неторопливости дозорных путь до следующей станции занял изрядное время. Радисту и вовсе показалось, что прошли целые сутки, прежде чем вдали послышалось:

— Кто идет?

— Свои. Партизаны с Тракторного.

— Митяй, ты?

— А то кто ж?

— Ну заходьте, хлопцы… А Купчиха с вами?

— А-то как же.

Когда дрезины вкатились на станцию, Радист снова увидел над входом распятие.

* * *

Центром Конфедерации партизан являлась станция Пролетарская. По размерам она не превосходила Тракторный, но населена была чуть не в два раза плотнее. Все пространство станции почти до самого потолка занимали настилы, соединенные переходами и лестницами, на которых ютились хижины, мастерские, прочие помещения. В целях экономии пространства этажи здесь строились очень низкими, поэтому стоять в хижинах в полный рост могли только дети. По центру платформы проходила узкая тропа главной «улицы», над которой свисали, словно корабельные флаги, веревки с вывешенной для сушки одеждой. На станции царили шум и суета. От чудовищной скученности было душно, и первое время казалось, что дышать этим влажным смрадным воздухом просто невозможно.

При этом сразу ощущалось по настроению людей и другим мелким приметам, что живут здесь получше, чем на Тракторном. Пролетарская тоже делилась на Верхний и Нижний лагерь, но наверх уходили только в двадцать шесть лет. Благодаря удачному расположению станции между дружественными партизанскими лагерями, на оборону здесь тратилось меньше сил и средств. Основным продуктом питания — картофелем — станцию также обеспечивал Верхний лагерь, но кроме того, предприимчивые и трудолюбивые пролетарцы обустроили под сельское хозяйство один из туннелей. Обнаружив где-то незараженный торф, они засыпали им пути, добавив песок, провели освещение и выращивали тут пшеницу и овощи. Туннель гордо именовался «оранжерея».

Велодрезины остановились на путях. Светлана объяснила молодому дозорному, что за люди пришли с обозом. Он с изумлением и восторгом рассматривал уновцев. Когда гости поднялись на платформу, дозорный попросил их подождать, а сам исчез вместе со Светланой в лабиринте тесных коридоров. Спустя некоторое время они вернулись с местным начальством. Лица пролетарцев выражали нескрываемый интерес и торжественность. Сорокалетний бородатый мужик в некоем подобии униформы обратился к москвичам:

— Лагерь партизан станции Пролетарская рад приветствовать вас. Я капитан милиции Степан Дубчук — замкомандира лагеря по обороне и внутренней безопасности. Светлана сообщила, кто вы и с какими благородными целями прибыли в Муос. Мы рады…

— Да брось ты, Степа. Ты людей в ратушу веди, накорми, а потом уж речи говори, — прервала оратора молодая женщина в очках.

Она сама подошла к прибывшим и стала по-мужски жать им руки, представляясь:

— Экономист Анна Лысенко, просто Аня, очень рада…

Бородатый Степан, немного замявшись, заулыбался и тоже стал пожимать руки москвичам, а некоторых даже обнимать, уж совсем по-простому приговаривая:

— Здравствуйте, братцы, здравствуйте… Господи, неужели ты наши молитвы услышал… Может, что-то изменится… А-а-а?. Может, жизнь наладится теперь…

Весть о прибытии гостей вмиг облетела Пролетарскую. Люди стали подходить, загораживая и без того узкие проходы между многоэтажными строениями, свешивались из окон, высовывались из дверных проемов хижин и мастерских, поднимались на лестницы, чтобы лучше увидеть иногородцев.

Любопытство, надежда, радость, словно пламя, вмиг охватили станцию. Вид крепко сложенных, хорошо экипированных уновцев произвел на местных сильное впечатление. А может, скопившееся в людских сердцах отчаяние заставляло воспринимать приход людей из другого мира как приближающееся спасение. Гул лагеря перерос в громкое ликование. Их приняли здесь, как героев, спасителей, а может, даже как ангелов.

Пока москвичи протискивались в центр станции, они слышали вокруг:

— Бог услышал наши молитвы…

— Вот это мужики, вот это молодцы, это ж надо — с Москвы по туннелям добраться…

— Да дурень ты, по каким туннелям, они на ракете прилетели или как ангелы, по воздуху…

— Теперь кранты и Америке, и ленточникам, и диггерам… Они нас поведут вперед…

— Да чё ленточники — этим бойцам и мутанты с поверхности не страшны, и радиация их не берет — смотри какие здоровенные.

Тем временем москвичи протиснулись к ратуше. Это было выложенное из кирпича сооружение в центре платформы, где располагалась местная администрация.

Светлана спросила у Степана:

— А как дед Талаш?

— Да слабый он стал совсем. Уже почти не ходит. Бодрится, конечно, дед, но долго ли еще протянет? Хотели докторов из Центра привезти, заплатить же им не жалко, сама знаешь… Но Талаш слышать не хочет, говорит, что негоже на деда средства тратить, когда молодые голодают. Говорит, что ему, мол, уже и так давно помирать пора. Последнее время снова в Верхний Лагерь проситься стал…

Радист, который в это время оказался рядом, спросил у Светланы:

— А кто это — Талаш?

— Он… как вам сказать… старейшина всех партизанских лагерей. Он поднял восстание против Америки, освободил народ. Благодаря мудрости Талаша и молитвам отца Тихона мы и живы еще.

Радист решил не вдаваться в подробности и вопрос про Америку отложить на другой раз. Лишь спросил:

— А Талаш — это имя или фамилия?

— Ни то, ни другое. Наверное, вы не знаете — был такой герой у белорусского народа — еще во времена Гражданской войны. У нашего деда много общего с ним. Так и прозвали.

Дехтер и Расанов за Светланой и главой местного Минобороны Степаном поднялись на верх будки, называемой «ратуша». В небольшом чистом помещении за столом сидел высокий худой старик, которого здесь называли дедом Талашом. Даже в Московском метро они не встречали столь старого человека. Ему было, наверное, около ста лет. Дед был сутул, лыс и без бороды. Голова у него тряслась, а глаза были закрыты. Легендарный партизан никак не прореагировал на приход посетителей. На первый взгляд он мог показаться слабоумным. Однако Степан с нескрываемым благоговением, приглушенным голосом обратился к нему:

— Николай Нестерович, посланцы из Москвы, о которых дозорный сообщил с четвертого поста. С ними Светлана — посол с Первомайской. Она письмо от Кирилла Батуры принесла.

Спустя несколько секунд дед Талаш открыл глаза и посмотрел на вошедших. От взгляда старика впечатление о его неадекватности бесследно исчезло. Глаза Талаша были светлы и проницательны. С полминуты он изучал лицо Расанова и маску Дехтера, потом живым довольно высоким голосом сказал:

— Да ходзьце сюды, хлопцы, сядайце.[4]

Дехтер с Расановым, не совсем поняв незнакомую речь, глянули на Батуру. Тот указал им на лавку возле стола, и они послушно уселись напротив Талаша.

Дед обратился к Степану:

— Хай прынясуць нам тое-сёе, ды іншых людзей няхай накормяць, ды сам сядай, пагаварым з людзьмі.[5]

Потом, обращаясь к Дехтеру:

— Знямі маску, я i не такое ў сваім жыцці бачыу.[6]

Не столько по полупонятным словам, сколько интуитивно Дехтер понял просьбу или требование Талаша. Единственное, что ему осталось непонятным, как дед догадался о скрываемом им увечье. Но капитан ничего у него не спросил, а просто молча снял маску.

Тем временем две женщины внесли бутыль с местным самогоном, а также дымящееся вареное мясо, картошку. Светлана, решив не мешать мужской компании, вышла. По команде деда Степан налил полные стаканы себе и гостям. Выпили. Пока закусывали, Талаш продолжал внимательно разглядывать пришедших. Потом неожиданно прервал молчание:

— Я бачу, што вы з добрыми думкамі сюды прыйшлі, але не ведаю, прынясеце вы нам гора, чы радасць. Між тым з вамі прыйшла надзея, а яна — рэдкая госця ў нашых лагерах.[7]

В этот раз ни Дехтер, ни Расанов не поняли, о чем им толкует старый партизан, и хотели было обратиться за переводом к Батуре, но Талаш неожиданно пригнулся. Приблизив свою голову к изуродованному лицу Дехтера и снова посмотрев ему прямо в глаза, он произнес гортанным голосом, от которого мурашки пошли по коже, на русском языке и почти без акцента:

— Я старый человек, мне мало осталось, и я уже ничего в этой жизни не жду, ничего не боюсь, да уже и ничем не могу помочь своему народу. Но ты, командир, принес на нашу станцию надежду и уже не имеешь права просто так уйти. Лагеря этого не перенесут. Ты вряд ли выберешься живым из Муоса, но ты — солдат и готов к смерти. Поклянись пред мной и пред Богом, что ты сделаешь все, на что способен, чтобы защитить мой народ. Или просто тихо и незаметно уйди с нашей станции прямо сейчас.

Дехтер был уверен, что никогда и никто, кроме его командиров, не сможет заставить его что-либо сделать. Если б ему раньше сказали, что он подчинится дряхлому старику, с которым знаком полчаса, он бы просто рассмеялся. Но эти слова умирающего старца, наполненные отчаянием, страданием и болью за свой народ, эти мудрые видящие насквозь глаза, с мольбой уставившиеся на него, не дали ему сказать «нет» или соврать. Поколебавшись, он честно ответил:

— Да, батя, я сделаю для твоего народа все, что смогу.

Дед Талаш положил трясущуюся руку на лежащую на столе ручищу Дехтера и тихо произнес:

— Я вижу, солдат, что ты не врешь. Да поможет тебе Бог.

У Расанова, который в отличие от Дехтера не задумываясь дал бы любую клятву, дед Талаш ни разу ничего не спросил. Еще немного посидев, он обратился к Степану:

— Ну, Сцепа, далей без мяне.[8]

Сказав это, старик, так и не притронувшись к еде и стакану, стал подыматься. Степан помог ему выйти из помещения, после чего вернулся к гостям. На их вопросы он рассказал, что дед Талаш до Последней Мировой жил в забытой деревне на Полесье. Приехал в Минск на крестины внука. Удар застал его в поезде метро.

Когда американцы захватили станции партизан, он уже находился в верхнем лагере, куда пошел по возрасту. Талаш организовал смелую операцию против оккупантов и возглавил освободительное движение, которое имело успех. После этого старик стал непререкаемым авторитетом у партизан.

* * *

Вечером в нижнем лагере Пролетарской организовали праздник в честь гостей. Было веселее, чем на голодном Тракторном. Люди вели себя свободнее и засыпали москвичей расспросами «…а как у вас?». Мужская часть населения решила для себя, что уновцы прибыли с освободительной миссией, и многие просились в отряд. Незамужние женщины видели в гостях завидных женихов и всеми силами пыталась привлечь их внимание. Однако свободными здесь, по меркам москвичей, были только дети да многодетные вдовы, поэтому бойцы на откровенные предложения пролетарок отвечали крайне сдержанно.

Наконец гостей отвели в отведенные им квартиры, которые пролетарии гостеприимно освободили по распоряжению своего руководства. Радист должен был ночевать в хижине на третьем этаже, под самым сводом станции, с двумя бойцами из московского отряда. Он уже лег на топчан, когда в дверь постучали. Местная девочка с серьезным видом и смеющимися глазами спросила:

— Кто у вас тут в радиво разбирается?

Радист недоуменно ответил:

— Ну я…

— Вас просят подойти к начальству, хотят с вами посоветоваться.

Радист вышел и проследовал за девчонкой.

Когда он проходил мимо одной из хижин, из дверного проема неожиданно выпорхнула худая рука и, схватив его за локоть, потянула внутрь. Рука принадлежала Светлане. Игорь начал объяснять, что его ведут для консультации, на что девушка рассмеялась:

— Не сердись, это я за тобой послала. Больше всех твои познания здесь интересуют меня.

— Зачем?.. И где Купчиха? Разве вы не вместе ночуете?

— У нее здесь парень, она у него останется. А мне одной скучно. Так хочется с тобой поговорить… Может, побольше узнаю… о радио… — Светлана лукаво улыбнулась и поцеловала его, нежно обняв за шею. Затем отстранилась от оторопевшего Радиста и тихо, глядя в глаза и совсем затуманивая ему голову, произнесла: — Да ты не бойся меня…


…Они лежали под старым одеялом, прижавшись друг к другу. Светлана, шепча на ухо, рассказывала свою историю:

— Мой отец погиб, когда я была еще маленькой, он стоял в дозоре, и на станцию ворвался змей…

— Кто?

— Ну такой червь длиной метров тридцать и толщиной с метр. Они роют норы. Питаются всем живым. Ужасная смерть… Мать не выдержала — ей все это снилось без конца, и в результате она сошла с ума. Таких у нас не держат. Ее раньше срока отправили в верхний лагерь. Сейчас она уже умерла. А мы с братом осталась на попечении сообщества. Когда мне было девять, а ему семь, на лагерь напали дикие диггеры. Они забрали много детей из приюта, меня и брата тоже. Нас тащили в темноте по каким-то норам, туннелям, переходам. Я пыталась вырваться — меня за это сильно били и, кажется, делали со мной еще что-то. Не хочу об этом вспоминать… Меня потом нашли в туннеле, ведущем к станции. Одному Богу известно, как я там оказалась. Вряд ли убежала сама. Может, светлые диггеры отбили и направили к дому… А брат мой, Юрка, так и не вернулся…

Меня увезли с обозом в больницу Центра. Долго лечили, только… — Светлана как будто задумалась, стоит ли об этом говорить, — только детей у меня никогда не будет.

В Центре я получила хорошее образование, должность моя мне очень нравится. Жаль, права на долгую жизнь она не дает… Ты, Игорь, не думай, что я жалуюсь. Просто не с кем мне здесь поговорить, а иногда так тоскливо. У меня был муж, Саша, ходил с обозом. Сам видишь, какие они все разговорчивые. Видела я его редко — то он в походах, то я в командировках. А мне уже скоро в Верхний Лагерь идти. Жизнь, оказывается, такая короткая… То, что мы сегодня с тобой вместе, — ничего не значит. Ты можешь больше ко мне не подходить и даже не смотреть в мою сторону. Я не обижусь.

Игорь прижимал к себе девушку и от жалости, бессилия изменить что-либо, кусал себе губы. А потом сказал:

— Я тебя не отдам в верхний лагерь.

— Глупенький… Если б это было возможно… Но все равно спасибо… Спасибо тебе за то, что ты пришел в наше метро, спасибо за эту ночь и за эти слова…

* * *

Пролетарская добавила к обозу одну велодрезину со своим товаром и отряд в пятнадцать ходоков. Степан Дубчук, прощаясь с Дехтером и Расановым, сказал:

— Извините, мужики, но больше народа в сопровождение вам дать не могу: Батура с Тракторного прислал письмо, просит помочь при штурме леса. Я беру своих бойцов и сам иду туда. Думаю, одолеем — слышал про ваш огнемет. Ну, а вам желаю удачи. Обязательно посетите отца Тихона. И еще: дед Талаш совсем ослаб, не смог выйти к вам. Но тебе, Дехтер, он просил передать, чтобы ты помнил о своем обещании. Надеюсь, еще увидимся…

Провожать обоз вышел чуть ли не весь лагерь. Все желали счастливого пути, женщины и дети плакали, мужики жали руки. Потом местный священник высоким голосом начал читать «Отче наш», все опустились на колени и стали молиться об уходящих. Радист смотрел на этих молящихся людей, и ему стало стыдно за высказанную Светлане издевку в адрес их веры.


Со слов партизан, туннель Пролетарская-Первомайская был одним из самых безопасных в Минском метро. Но ходоки почему-то держались напряженно и были сосредоточенны. А вот спецназовцы, наоборот, повеселели: после оказанного им радушного приема Муос уже не казался таким враждебным, а местами даже навевал игривые настроения, которые выражались в грубоватых шутках по поводу минчанок.

Дехтер решил поговорить с Митяем. С момента первой встречи они едва ли перекинулись десятком фраз — мешала возникшая враждебность и чувство соперничества. Догнав однорукого командира, капитан спросил:

— Давно тут ходишь?

Митяй повернул голову, потом снова уставился в глубь туннеля, продолжая молча шагать. Дехтер решил, что ответа он не дождется, и собирался вернуться назад к своим, когда ходок неожиданно произнес:

— Семь лет уже хожу. В семнадцать начал…

— Так тебе уже двадцать четыре? Отправку в верхний лагерь тебе отсрочили?

— Ходоков в верхний лагерь не отправляют. Редко кто до двадцати трех доживает. Это только мне везло.

Услышав слово «везло», Дехтер скривился и посмотрел на культю с приделанным к ней арбалетом. Митяй, не поворачивая головы, прокомментировал:

— Пять лет назад, между Первомайской и Купаловской потерял… Мы возвращались малым отрядом на пустой дрезине. Остальные с обозом в Америку пошли. Сзади два змея догонять стали. Большой отряд не всегда может и с одним гадом справиться, а тут пара. Правда, второй, видно, малолеткой оказался. Как ранили его, так и отстал. Зато другой был матерый… — Митяй снова замолчал, всматриваясь вперед. Может быть, он старался что-то не упустить во мраке туннеля, а может, вспоминал.

Дехтер снова спросил:

— И что, ты один в живых остался?

— Нет, еще двое. Я их на дрезине в лагерь докатил. Им больше меня досталось. Один скоро умер, а второй встал на ноги и еще побыл ходоком. Правда, все равно потом погиб, когда на поверхность вышел.

Дехтер представил себе, как раненый Митяй с оторванной или отгрызенной рукой из последних сил везет на дрезине своих товарищей. Имея собственный опыт на этот счет, он понимал, что на такое способен один из тысячи. Капитан невольно сбавил тон и посмотрел на ходока:

— И часто эти твари нападают?

— Бывает. У них логово в городе, на Комсомольском озере. Роют норы, там, где почва помягче, заползают в туннели. Вот как раз между Купаловской и Первомайской их любимое место, там регулярно появляются. Мы это место Змеиным переходом зовем. А потом змеиными ходами диггеры пользуются — эти не лучше змеев будут.

— А что, диггеров змеи не жрут?

— Диггеры от них откупаются, жертвы им приносят. То свиней, а то и людей для них крадут.


На полпути Радист слез с седла, поменявшись с каким-то партизаном с Пролетарской. От дикой нагрузки ноги были как ватные, от седла болел зад. С непривычки Игорь первое время шел пригнувшись и несколько враскорячку, чем вызвал насмешки Купчихи. Светлана, догнав его, участливо и с серьезным видом спросила:

— Тяжело?

— Да. У нас такой техники нет.

Девушка подошла совсем близко, и Радист едва сдержал себя, чтобы не взять ее за руку.

— Какая станция дальше?

— Дальше? Первомайская. Там тоже наши, партизаны. У них дела совсем плохи.

Минут через десять дозорный просигналил фонарем: «опасность». Все ходоки, а за ними уновцы насторожились и приготовились к бою. Передние дозоры остановились. Основной обоз догнал их. В туннеле, у самой стены, на полу сидела девочка лет шести. Лицо у нее было в крови, девочка плакала и смотрела большими испуганными глазами на подошедших к ней людей. Рядом лежал труп женщины. Лицо ее было обезображено. Девочка держала в своих ручонках окоченевшую кисть матери.

— Это же Майка, — сказал кто-то из ходоков.

— Да, точно, Майка. А это мать ее, кажется. Они беженцы из Америки. Полгода назад тут появились. Странные какие-то были, все сами по себе, мало с кем общались, вроде сектанты какие-то. И вот дня два назад, когда вы пришли на Тракторный, решила их мать всей семьей обратно в Америку возвращаться. Мы отговаривали, но она ни в какую — идем и все. Вот и дошли до Америки, так разэтак… Прости, Господи.

— Кто ж их так?

— А кто знает. Может, диггеры, а может, бандюки. Малая-то, видишь, какая перепуганная, вряд ли что у нее можно выяснить. Братьев, наверное, поубивали или утащили. Да-а…

Светлана тем временем подбежала к девочке, ласково стала шептать ей что-то, вытирая своим платком кровь с лица.

— Девочка не ранена, это кровь матери или кого-то еще…


— Ребенка на Первомайской оставим. И труп там же, пусть мать первомайцы хоронят, а нам дальше идти надо, — решил Митяй.

Обоз двинулся дальше, но настроение у всех испортилось. Уновцам предстоящий переход уже не казался легким марш-броском, в конце которого их ждет прием благодарных жителей Муоса и восхищение его женской половины. Тьма туннеля опять была непредсказуемой и опасной.

Светлана оставила Радиста и возилась с Майкой, то беря ее на руки, то сажая на дрезину. При въезде на Первомайскую девочка, казалось, уже забыла о гибели своей матери, которая, обернутая в рогожу, лежала на одной из дрезин.

* * *

Станция Первомайская когда-то была многолюдной и зажиточной. Особенность ее состояла в том, что она имела два перрона, которые располагались по обе стороны путей. Но лет восемь назад здешнему относительному благополучию пришел конец: начались упорные атаки змеев и их верных спутников, диггеров, а завершилось все пожаром, который устроил ночью один из жителей станции, зарезав караульных. Четверть населения погибла тогда, многие получили сильные ожоги. Теперь здесь насчитывалось человек двести, не больше.

Что случилось с партизаном, поджегшим свою родную станцию, так и осталось загадкой: то ли он помешался, то ли это было сознательное предательство. Не хотелось верить ни в то, ни в другое — семья поджигателя тоже погибла в огне.

Сейчас станция выглядела мрачной и заброшенной. Стены и потолок были черными от копоти, там и сям виднелись обгоревшие остовы палаток и построек… Только левый перрон казался более или менее жилым. Тут стояли убогие хижины, а те, кому «квартир» не досталось, располагались прямо на полу.

Завидев приближающийся обоз, первомайцы стали подходить к путям. Они были все как один худы, со впалыми щеками, одеты в лохмотья, но у каждого на правом рукаве виднелась яркая нашивка с большой красной единицей. На закопченной стене бросалась в глаза надпись «ПЕРШАМАЙСКАЯ», которую явно регулярно подкрашивали. Это алое слово на черной стене выглядело как вызов наступающей на станцию тьме.

Местные жители испытывали какую-то отчаянную гордость за свою станцию и любили при случае заявить: «Первомайцы не отступают». Отвечать за этот пафосный лозунг им приходилось часто, так как Первомайская являлась форпостом Партизанской конфедерации и была вынуждена первой отражать нападение всевозможных врагов: змеев, диггеров, ленточников, американцев, да мало ли кого еще. Первомайцы твердо верили в свое особое назначение и представляли себя кем-то вроде казаков или самураев. Гордость за то, что они родились и живут на Первомайской, заставляла их наряду с православными традициями воспитывать в детях готовность в любой момент умереть за родную станцию.

Пожар полностью уничтожил хозяйство нижнего лагеря. Чтобы оборонять станцию от врагов, первомайцы отозвали людей из верхнего лагеря и замуровали входы на верхние территории. Было объявлено, что станция переходит на военное положение, а те, кто остался тут жить, объединяются в военную коммуну. С продовольствием у них дело обстояло плохо: существовали за счет незначительных поборов с обозов, шедших транзитом в другие части метро и обратно, да гуманитарной помощи станций, заинтересованных в сохранении этого живого щита. Тракторный Завод и Пролетарская понимали, что их ждет, если сдастся Первомайская. Однако много они выделить не могли, поэтому их помощь разве что удерживала первомайцев на грани голода. В последнее время партизаны были вынуждены употреблять в пищу мясо змеев, которых им иногда удавалось убить в туннеле. В многотонной туше убитого червя была лишь сотня-другая килограммов вонючего, но пригодного к употреблению мяса. Однако иной раз и это было спасением.

Военнообязанными здесь считались все дееспособные: мужчины, женщины и дети с одиннадцати лет. Оружием, как почти везде в Муосе, служили арбалеты и короткие мечи. Увидев приближающийся обоз, жители приветствовали его, опустив лезвия мечей к полу. Очевидно, это было жестом миролюбия и гостеприимства.

Вперед вышла женщина, как оказалось, командир местного отряда партизан. Ее нельзя было назвать красивой, но гордая осанка и черные блестящие глаза притягивали к себе взгляды мужчин. Голова женщины была обрита наголо, а под левой скулой виднелся шрам. Как и все здесь, она была худа, но в ее походке, жестах и голосе чувствовались энергия и уверенность.

— Мы рады приветствовать наших братьев и сестер-партизан. Храни вас Бог на вашем пути.

— Да ладно тебе, Анка, что ты в самом деле так торжественно? Каждый раз одно и то же! — дружелюбно прощебетала Купчиха, подымаясь на платформу. Лицо Анки смягчилось:

— Привет, Купчиха! Давно не виделись, что-то вы редко заходить стали.

— А что ходить-то? Возить уже нечего… Да ты не волнуйся — вам харчи мы привезли.

— Светлана, и ты тут? Иди сюда, красавица… — Анка схватила в охапку Светлану и оторвала от земли. — А что за хлопцы с вами? Не видала таких раньше.

Светлана рассказала о появлении москвичей и их миссии. Сначала недоверие, потом удивление и радость пробежали по лицу Анки. Обернувшись к своим, она неожиданно продекламировала на всю станцию:

— Первомайцы! К нам пришла помощь из далекого города. Бог послал нам воинов добра из другого мира. Теперь мы вместе сразимся за свободу и единство Муоса! Мы освободим нашу землю. Ура!

Москвичи были обескуражены. Расанов пытался мягко уточнить, что планы их миссии не столь грандиозны. Но радостный клич Анки тут же поддержали сто глоток:

— Ура! Ура! Ура!!!

Первомайцы бросились встречать и обнимать уновцев и ходоков. К Радисту подбежали пацаны и стали тянуть его АКСУ, спрашивая об устройстве этого странного арбалета.

После небольшой передышки Дехтер встал, чтобы продолжить путь. Однако Светлана просила их задержаться. Она старалась убедить командира, что само их появление на каждой из станций дает возможность местным по-новому взглянуть на свое положение, поднимает боевой дух и дарит людям надежду. Дехтер сначала настаивал на своем, но потом, может быть вспомнив слова Талаша, обмяк и согласился.


Дехтер и Светлана были приглашены на военный совет первомайцев. Судя по всему, это считалось большой честью для чужаков. Совет проходил в каком-то странном помещении, где на стенах висели факелы, а в центре белой краской был нарисован круг. Анка и четверо старших дозорных (высшее командование) встали в круг и, взявшись за руки, начали повторять слова не то какой-то клятвы, не то заклинания. Смутившегося от этого ритуала Дехтера Анка тоже хотела было ввести в круг, но он жестом отказался от предложенной чести. Светлана стояла поодаль и наблюдала за происходящим. Суть клятвы сводилась к готовности каждого из них умереть за свободу и мир в Муосе. Затем Анка с чувством произнесла: «Да поможет нам Бог!» и начала совет.

— Мы, первомайцы, не щадя своих жизней, защищаем рубежи Партизанской Конфедерации, стоим на страже мира и порядка в Муосе. Но напор с Севера и Востока становится все ожесточенней. Братья-партизаны помогают нам, чем могут, и мы признательным им за это. Но нас слишком мало. Мы готовы сражаться до последнего воина, но я не уверена, что нас хватит надолго…

Анка, а за ней и все командиры посмотрели на Дехтера. Тот растерялся и не знал, что сказать. От него опять ждали помощи, на него смотрели, как на сказочного богатыря, который вмиг разгонит всех врагов. Но он всего лишь командир спецназа. Все волшебство, которым он обладает, — это автомат Калашникова с несколькими магазинами патронов, ну еще пара гранат и штык-нож. Он не мог ничего обещать этим людям…

На помощь пришла Светлана:

— Анка! Мы помним, как многим обязаны вам. У нас с вами общие цели — единый и счастливый Муос. Но эти люди пришли к нам из далекого мира не воевать, а пока лишь наладить контакт между Москвой и Минском. Уже сам их приход — это великий знак, посланный нам Богом. Сейчас они идут в Центр, чтобы выполнить задание своего правительства. Когда с Москвой будет налажена связь и начнутся переговоры, тогда, может быть, нам пришлют настоящую военную помощь. Подумай сама: имеем ли мы право рисковать жизнями наших новых друзей и успехом великого предприятия ради сиюминутного успеха?

Анка была разочарована. Очевидно, минская атаманша рассчитывала уже в ближайшее время организовать победоносное наступление объединенного партизанско-уновского отряда. Она слушала напряженно, и, когда Светлана закончила, в помещении застыла тишина. Потом она медленно и устало проговорила:

— Мы преклоняемся перед мужественными москвичами, которые пришли в наше метро. Хотя я и не могу понять до конца смысл вашей миссии, но за вами идет хорошая молва, и первомайцы будут оказывать вам помощь во всех ваших делах. — Она с открытой симпатией посмотрела на командира уновцев.

Все направились к выходу. Дехтер тоже хотел идти, но Анка остановила его. Когда они остались вдвоем, Анка подошла к нему и мягко коснулась его лица. Капитан схватил ее за руку, но женщина настаивала:

— Сними маску, я предпочитаю разговаривать, видя лицо человека.

Дехтер нехотя и не сразу подчинился. Она спокойно посмотрела на его изуродованное лицо, повернулась к нему своим шрамом и с улыбкой сказала:

— Мы с тобой похожи.

Затем осторожно коснулась рукой щеки Дехтера. Капитан сделал шаг назад и хотел отвернуться, но Анка ступила за ним и, взяв его руку, поцеловала в ладонь. Затем она серьезно, не опуская руки, произнесла:

— Поклянись, солдат: то, что сказала Светлана, — это правда?

Командир уверенно и искренне ответил:

— Да, Анка.

Она пристально посмотрела в глаза Дехтера, потом обняла его, прижалась к мощной груди и еле слышно прошептала:

— Я верю тебе, солдат. Не обмани меня.


На край платформы уходивший отряд вышли провожать все первомайцы, не занятые в дозорах. Ощущалось, что приход москвичей принес и на эту Богом забытую станцию искру надежды. Анка не отходила от Дехтера. Сейчас она была похожа на обыкновенную женщину, провожающую на войну своего мужа. Эти двое провели в хижине Анки всего несколько часов, изменивших всю их жизнь. Дехтер и Анка не объяснялись в любви, и их близость не была бурной. Сложилось так, что они сразу стали семьей. И почему-то ни первомайцев, ни партизан, ни даже москвичей это не удивило. Дехтер ясно осознал для себя, что в Москву он уже никогда не вернется. Но он также почувствовал, что в Муосе у него не будет счастья. Однако эти мысли его не испугали. Он шел навстречу своей судьбе. На шее у него теперь висел нательный крестик на толстой бечевке, который ему подарила его женщина — Анка. Раньше капитан не верил в Бога, просто серьезно не задумывался об этом, посмеивался над разными сектантами и религиозными. Сейчас же, после встречи с Талашом и Анкой, присутствие Бога вдруг стало для него очевидным.

Радист, наоборот, уходил с этой станции разочарованным. Он стыдился себе признаться в том, что с нетерпением ждал отбоя. Для них со Светланой он занял свободное жилище, но та привела с собой Майку. Вообще с появлением Майки Игорь стал чувствовать себя лишним. Все Светланино внимание и вся ее нежность принадлежали теперь этой маленькой чужой девочке. Светлана всячески ухаживала за ней и, видимо, старалась заменить ей мать. Игорю казалось, что о нем вспоминают только когда нужно что-то принести или помочь.

Когда обоз отправлялся, девочку хотели оставить на Первомайской, чтобы с оказией вернуть ее на Пролетарскую или на Тракторный. Но она подняла крик и неожиданно начала рваться к Светлане, взахлеб плача и крича: «Мама! Мама!». Кто-то пытался удержать Майку, но та начала кусаться, вырвалась и повисла на Светлане. Та, растроганная до слез, крепко прижала ее к себе и сказала, что без Майки она не пойдет. Ходоки отговаривали ее, предупреждая, что предстоящий переход очень опасен, но Светлана заявила, что Первомайская — не менее опасное место. Поняв, что спорить с ней бесполезно, Митяй неохотно согласился взять девочку: Светлана была слишком важным человеком в их походе.

Вот и теперь Светлана даже не глядела на Радиста, который, сердито и тяжело пыхтя, крутил педали. Она шла рядом с сидевшей на дрезине Майкой и о чем-то с ней ласково шепталась.


Глава 4
НЕЙТРАЛЫ

За спинами уходящих закрылась массивная решетка из сваренных крест-накрест металлических прутьев в два пальца толщиной. За ней, молча подняв мечи рукоятями вверх, с ними прощались дозорные-первомайцы. Это был третий дозор и третья, последняя решетка. Радист отметил, что добрую половину среди дозорных составляли женщины и дети. А меж тем на решетчатом заграждении трудно было не заметить огромные вмятины — следы былых нападений.

Отряд медленно продвигался вперед. Погруженный в мысли о своем никому не нужном чувстве, Радист не сразу понял, что его начало беспокоить какое-то ощущение, вытеснявшее все из головы. Причиной этого был звук, возникший в глубине туннеля: смесь тихого воя и громкого шепота. Кажется, кто-то из ходоков уже пытался предупредить, что они услышат «голос туннеля», создаваемый сквозняками во множестве вырытых змеями нор. Но тогда уновцы не придали этому значения.

Сначала Радисту стало неуютно. Потом появилась тревога, которую сменило чувство опасности, граничащее с паникой. В туннеле было сыро, сверху капало, ноги вязли в грязи. То в потолке, то в стенах виднелись дыры диаметром около метра. Видимо, это и были норы. Приблизившись к очередной дыре, дозорные окружали ее, держа наготове арбалеты, вслушивались и просвечивали фонарями ходы, пока обоз стоял поодаль. Потом они давали знак, и колонна двигалась дальше.

По мере продвижения звук нарастал; он пронизывал душу, проникал в мозг. Нервы не выдерживали. Хотелось убежать и спрятаться, забиться куда-нибудь, хотя бы в ближайшую нору. Или самому заорать так, чтобы заглушить этот сводящий с ума вой. Радист быстро оглянулся на идущих рядом ходоков. Они не были так взвинчены, как его друзья-уновцы. Ходоки что-то сосредоточенно и беззвучно шептали. Позднее Игорь узнал, что это были молитвы.

Может, их привели в западню, и надо срочно бежать, спасаться?.. Поравнявшись с норой, Игорь хотел броситься в нее. Он уже не контролировал себя, им полностью управлял безотчетный страх.

Его опередил молодой спецназовец, у которого тоже не выдержали нервы. Ходоки как раз подошли к норе и осматривали ее, все так же шепча что-то одними губами. Оттолкнув их, уновец неожиданно юркнул в нору. Один из ходоков схватил его за ноги и потащил назад. Спецназовец сильно ударил его сапогом в челюсть и вырвался, скрывшись в норе. Оттуда послышался его истеричный крик:

— Дайте мне умереть! Я больше не могу…

Вслед за этим уновец выстрелил из автомата, отбив охоту кому-либо лезть за ним. Грохот выстрелов отрезвил остальных.

Дехтер обратился к Митяю:

— Что за хрень?! Как его вытащить отту…

Но его перебил Ментал:

— Я чувствую опасность!

Все насторожились. Расанов посмотрел на мутанта и снял автомат с предохранителя. Митяй, который знал от Дехтера о способностях Ментала, быстро подошел к нему и спросил:

— Что ты чувствуешь?

— Это не люди… Эти существа могучие… они приближаются… их несколько… они агрессивны… они хотят нас уничтожить, — голос всегда невозмутимого Ментала дрожал.

Из норы, где-то уже далеко, послышались выстрелы и крик уновца. И резко оборвались.

— Змеи, это змеи, — стали повторять партизаны один за другим. Было видно, что даже они близки к панике от этого слова.

Митяй спокойно, но громко скомандовал:

— Готовимся к бою! Встретим их как положено…

Муосовцы тут же достали из поклажи дрезин банки с черными этикетками. Из колчанов извлекались необычные стрелы — с намотанными кусочками ветоши. Эти стрелы окунули в содержимое банок, а затем зарядили ими арбалеты. Острия и режущие кромки мечей обработали тем же составом.


— Что это? — спросил у Митяя Дехтер, указывая на банки.

— Раствор цианидов.


Приближение змеев уже было слышно: из нор не прекращаясь неслись шум и скрежет. Дрезины сомкнули вплотную. Все напряженно ждали.

Сердце Радиста готово было вырваться из груди. Он отыскал глазами Светлану. Они с Купчихой забрались на дрезину и также держали наготове свои арбалеты. Свет фонарей туда не падал, и лица девушек оставались в тени. Но Радисту показалось, что они не боятся того, что неминуемо произойдет. Между девушками на дрезине сидела Майка. Радист ничего не мог сделать со своим страхом, и дрожащими пальцами щелкнул предохранителем автомата.

Внезапно переднюю дрезину подбросило. Она подлетела к самому своду туннеля, разбрасывая груз, и упала в нескольких метрах впереди, придавив трех ходоков. На том месте, где только что стояла дрезина, из отверстия в полу вздымался, упираясь в потолок, грязно-белый столб метровой толщины с утолщением на конце. Утолщение раскрылось, разверзшись в огромную мерзкую пасть, утыканную сотнями кривых прозрачных зубов, меж которых стекала тягучая слизь. Все это длилось не более секунды, после чего змей молниеносным выпадом откусил одному из бойцов половину туловища вместе с головой. Нижняя часть того, что еще недавно было человеком, некоторое время стояла, подергивая ногами, а потом упала.

Щелкнули механизмы арбалетов, застрочили стрелять автоматы. Окровавленная пасть, только что проглотившая полчеловека, снова распахнулась, издав чудовищный вопль и разбрызгивая плети слизи пополам с кровью. Монстр сделал новый рывок, перекусив пополам следующую жертву.

От дюжины арбалетных стрел голова монстра ощетинилась, словно еж, а пули наделали десятки отверстий, из которых сочилась зловонная жидкость. Не обращая на это внимания, змей сделал новый выпад, вырвав бок отбегавшему уновцу.

Было видно, что сотни пронизавших тело животного пулевых ранений причиняют твари боль, но не лишают его сил. Змей, снова издав вопль, явно готовился к новой атаке, но неожиданно замер и стал заваливаться — наконец-то подействовал яд. Не ожидая, пока туша гада упадет, подбежавшие бойцы принялись сечь ее мечами.

— Господи, помилуй! — произнес кто-то из минчан, и тут же человеческий крик нарушил тишину прервавшегося боя. Обернувшись, они увидели еще одного монстра, который вздымался над замыкающей велодрезиной. Во время стрельбы он неслышно подкрался сзади и уже сожрал двоих солдат. Чудовище полностью выползло из норы в туннель, и его задняя часть терялась в темноте. Пока минчане перезаряжали арбалеты, уновцы стреляли из автоматов и пулеметов, но это не убивало животное, а лишь делало длиннее паузы между его ударами. Огнеметчик направил горящую струю в пасть змея. Обожженное чудовище издало вопль и в следующее мгновение проглотило обидчика. Дехтер выхватил у одного из растерявшихся бойцов гранатомет. Когда пасть снова открылась, он пустил туда гранату. Голова змея лопнула, как упавший на пол арбуз. Желтая вонючая жидкость, похожая на гной, обрызгала тех, кто был ближе, а одного из бойцов ранило осколками.

Вдруг за клубами дыма от взрыва послышался рокот. Третий змей в отличие от своих сородичей избрал другую тактику. Свернувшись в клубок, он всей своей двадцатиметровой тушей стал напирать, извиваясь кольцами и ломая кости бойцов. Тело чудовища как будто исполняло быстрый завораживающий танец. Ходоки и уновцы беспорядочно стреляли, но редкие попадания не причиняли змею большого вреда. Хуже того, в неразберихе пули поражали своих же. Змей же приблизился к последней велодрезине. Хвост его, вырвавшись из клубка, одним ударом припечатал к стене сразу двух ходоков.

Неожиданно Митяй сделал короткий разбег, вскочил на дрезину, пробежал по грузу еще несколько шагов и прыгнул в гущу колец. Почти одновременно три проводника из числа первомайцев с грозным кличем бросились к змею. У каждого в руках было по два коротких меча, которыми они крутили мельницу, отчего их руки и мечи слились в единое полупрозрачное облако. Когда мельницы из мечей и рук столкнулась с туловищем змея, во все стороны полетели брызги и ошметки змеиного мяса. Люди исчезли в жерновах трущихся, вибрирующих колец. И тут же размеренный ритм змеиного тела сменился судорожным дерганием, а кольца вдруг опали. На голове гада лежал измученный Митяй, держась за рукоятку меча, всаженного по самую крестовину в плоть твари. Два отчаянных первомайца были раздавлены кольцами, один стонал, лежа под змеиным туловищем. Но они сделали свое дело — отвлекли внимание монстра, и Митяй сумел добраться до слабого места змея — одному ему ведомой точки между черепом и позвоночником — и всадил туда свой меч, смазанный ядом.

Наступила давящая тишина. Радист пришел в себя и ощутил свое тело, липкое от пережитого страха. Ему было стыдно за свою слабость. Игорь так ни разу и не выстрелил из автомата и весь бой, словно парализованный, стоял и смотрел на гибель товарищей. Он нашел глазами Светлану. Видела ли та его позор? Но девушка успокаивала рыдающую Майку, да и вообще на Радиста никто не обращал внимания.

Дехтер подошел к Менталу:

— Их было трое?

— Нет, четверо. Один уходит, боится…

Капитан с облегчением присел на край дрезины, но Ментал неожиданно сказал:

— Это еще не все. Я чувствую людей… Много людей… Они охотятся за нами…

Минчане зашумели:

— Может, диггеры? Они идут по норам змеев…

Митяй и Дехтер почти одновременно скомандовали:

— К бою!

Ходок добавил еще одно слово:

— Баррикады!

Партизаны быстро сбросили с дрезин груз, создав полутораметровой высоты стены с обеих сторон туннеля на всю его ширину.

Бойцы встали спинами к дрезинам. Некоторые взобрались наверх. Радист сделал то же самое, встав рядом со Светланой. Его трясло от страха и волнения, и он ничего не мог с собой поделать.

В свете фонарей в глубине туннеля с обеих сторон замелькали тени. В сторону дрезин полетело несколько свертков, из которых клубами повалил дым. В течение считаных секунд видимость вокруг дрезин и вообще в туннеле сократилась до расстояния вытянутой руки. Дехтер надел прибор ночного видения и ужаснулся: десятки силуэтов, согнувшись, приближались с обеих сторон. Капитан тут же скомандовал:

— По туннелям, в рост человека — огонь!

Некоторые из приближавшихся дикарей попадали, остальные стали бросать в защитников баррикады ножи, топоры и дротики. Враги хорошо видели в темноте и попадали чаще, чем стрелявшие вслепую ходоки и уновцы. Несколько их бойцов, пораженные примитивным оружием диггеров, упали замертво.

Дикари неумолимо приближались. Дехтер понимал, что в ближнем бою шансов у тех, кто не видит в темноте, практически нет. Он скомандовал:

— Гранаты на сорок метров вперед. Всем — ложись.

Несколько ручных гранат полетели в обе стороны от дрезин.

Капитан снова посмотрел в прибор — десятка полтора нападавших лежало замертво или корчилось на полу, но остальные неумолимо приближались. Теперь они принялись вопить и улюлюкать, надеясь запугать противника. Стрелять в абсолютный мрак было бесполезно, а рукопашной — не избежать. Нападавших было раза в три больше и они хорошо видели в темноте. У тех, кто скрывался за баррикадами, шансы были ничтожны. И тем не менее ходоки выхватили мечи из ножен. Спецназовцы тоже готовились пустить в ход приклады и штыки автоматов и боевые ножи. Радист, перебарывая свой страх, спрыгнул с дрезины. Пристегивая непослушными руками штык-нож, он подошел к своим товарищам.

И тут произошло чудо. Разрывы гранат или что-то другое усилило сквозняк в туннеле. Дым быстро рассеивался, и когда диггеры приблизились вплотную, их в свете фонарей уже было хорошо видно.

Нападающие наткнулись на плотную стену обороны, ощетинившуюся клинками. Дикари рушили баррикады, отважно махали булавами, топорами и копьями, но ходоки со спецназовцами были лучше обучены и действовали более слаженно.

На левом фланге ходоки молча сомкнулись в неприступную стену рядом со своим командиром. Митяй мастерски вращал меч левой рукой, рубя по головам и рукам лезших на баррикаду врагов. На правом Дехтер, войдя в боевой транс, выполнял ката с автоматом, делая смертельные выпады прикладом, штыком, ногами и руками. Комиссар с двух рук стрелял по врагам, и каждая его пуля находила цель. Спецназовцы сгруппировались вокруг них, закупорив туннель с этой стороны. Кое-кто, взобравшись на дрезины, вел прицельный огонь по задним рядам наступавших.

Радист, чтобы заглушить стыд и побороть свою трусость, попытался стать в строй рядом со своими товарищами. Он оказался у самой стены. Прикрывавший его справа спецназовец упал, пронзенный дротиком. Снова испугавшись, что его окружат, Радист шагнул назад, споткнулся о ящик и упал, перекувыркнувшись через него. Сразу несколько дикарей бросились к нему. Худой и совершенно голый, раскрашенный красной краской диггер с диким оскалом уже замахивался топором. Радист испуганно ткнул его штыком. Удар получился скользящим — лезвие лишь оставило неглубокую рваную рану на животе дикаря. Диггер завыл и с еще большей злобой ударил Радиста топором в грудь. Пластина бронежилета выдержала, но удар оказался таким сильным, что от неожиданной боли Кудрявцев выронил автомат. Диггер замахнулся еще раз, чтобы раскроить безоружному врагу голову. Радист трусливо зажмурился, застыв в ожидании боли и смерти.

Но ничего не произошло. Когда он снова открыл глаза, то увидел искаженное лицо врага, склонившегося над ним. Топор выпал из его окровавленных рук. Радист быстро обернулся и увидел Светлану, перезаряжавшую арбалет. Конечно, именно ее своевременный и меткий выстрел спас ему жизнь.

Снова прогремели автоматные выстрелы — это спецназовцы палили вслед отступившим во тьму диггерам. Враги обратились в бегство.

Потери в этом переходе были серьезные: восемь спецназовцев и двенадцать ходоков, а также четверо тяжело раненых — возле них хлопотал Лекарь. Разбросанный груз заботливо собрали и уложили обратно на дрезины. Затем общими силами отодвинули тело змея, завалившее проход в туннель. Ноги погружались в жижу из грязи, смешанной со змеиной слизью и человеческой кровью. На месте недавнего боя стояла омерзительная вонь, но ее никто не замечал. Все были слишком измучены и находились под впечатлением от происшедшего.

В туннеле валялись десятка три диггеров. Некоторые были еще живы, что-то по-своему вопили, стонали, плакали. Комиссар подошел и направил пистолет в одного из них, но Митяй спокойно сказал:

— Оставь! Его свои убьют. Съедят или отдадут на съедение змеям.

Дехтер кивнул на змея:

— А с этим что?

— Его съедят другие змеи. Здесь ничего не пропадает.

Тела своих и раненых погрузили на телеги. Когда были готовы двинуться дальше, Митяй подошел к Дехтеру и, как всегда, без эмоций сказал:

— Это был славный бой. Твои люди — хорошие воины. Ты хороший командир. Вы настоящие ходоки.

Дехтер понял, что от немногословного Митяя он услышал высшую похвалу, и искренне ответил:

— Твои люди тоже отличные бойцы. Я не встречал такого храброго солдата, как ты.

Обоз двинулся в сторону Купаловской. Сегодня этот туннель принадлежал им. Они чувствовали, что здесь на них уже никто не посмеет напасть.

* * *

Вход на станцию нейтралов оказался перекрыт бронедрезиной. Москвичи с изумлением рассматривали это сооружение, обшитое стальными листами и с навешенной спереди броней. Кабина дрезины имела несколько узких бойниц, из которых на подходивший отряд были направлены острия стрел, а из центральной бойницы — дуло пулемета. Довольно мощный прожектор слепил им глаза. На крыше дрезины, почти под самый потолок туннеля, был оборудован металлический бруствер. Митяй рассказал, что топливо для бронедрезины давно закончилось, и жители Нейтральной при необходимости передвигали ее вручную. Для приведения этой махины в полную боевую готовность умельцы установили позади нее три противооткатных упора, поэтому дрезину было практически невозможно сдвинуть с места.

За бруствером стояло несколько мужиков с серыми повязками на рукавах. В руках они держали арбалеты.

Купчиха обратилась к командиру дозора нейтралов:

— Здорово, Голова! Ты че, своих не узнаешь?

Голова, смачно сплюнув, сказал:

— Да тя я узнаю, Купчиха. Хотя какая ты мне своя? Ты ж не дала мне ни разу! — Он самодовольно глянул на подчиненных. Те заржали, а Голова между тем продолжал: — Ну да ладно, хрен с тобой, оброк заплатишь и дуй себе дальше. А вот эти рыла что-то мне не знакомы. — Под «этими рылами» Голова подразумевал уновцев.

Тут вперед вышла Светлана:

— Голова, ты что не слышал, как нам досталось в туннеле?

— В том-то и дело, что со слухом у меня все о-о-очень хорошо. Слышал я и автоматную пальбу, и взрывы. Да и на зрение я отродясь не жаловался: вижу, у друзей твоих новых оружие какое-то странное, и одеты они интересно. Ты, Купчиха, с ходоками проходи, а хлопчики пусть возвращаются, откуда пришли.

— Да ты что? У нас же раненые! Да и погибших похоронить по-людски надо.

— Раненые — отдельная статья. Что ж я, не человек? Раненых, так и быть, пропущу, да и мертвых ввозите. А насчет этих… Сама Конвенцию знаешь: устав станции запрещает пропускать чужаков. Эти уж точно не партизаны, а других членов Конвенции я в вашей стороне не знаю.

Светлана, взяв себя в руки, стала вежливо убеждать командира нейтралов:

— При чем тут Конвенция? Она не может всего предусмотреть. Эти люди вообще не из Муоса, а из другого метро — из Москвы. Они пришли к нам на помощь, чтобы остановить наступление ленточников.

— Ах из Москвы-ы-ы? Были тут у нас уже одни помощники-освободители из Америки. Не хуже меня помнишь, чем все закончилось. Тем более не пропущу!

Дехтер положил руку на цевье своего автомата, перекинутого за спину. Для спецназовцев это было знаком — готовиться к бою. Все напряглись. Стоило капитану подать команду, и начнется стрельба. Взвинченность уновцев передалась и ходокам, которые невольно перехватили рукоятки своих арбалетов. Исход возможного боя предсказать было трудно, но отступать спецназовцам было некуда, а ходоки не могли их предать. Между тем Купчиха начала театрально завывать:

— Да что ты за нелюдь? Аль креста на тебе нет? Зажрался ты, нейтрал поганый! Нам что, сдохнуть в том туннеле? А ты, морда, все продовольствие себе присвоить хочешь?!

Эти слова сильно задели Голову. Он, брызгая слюной, со злобой и обидой закричал, заикаясь, на весь туннель:

— Да что ты трындишь такое? Это на мне-то креста нет? Кто жопы ваши партизанские от ленточников прикрывает?! Кто, бля, от эпидемий тут дохнет, пока вы там бульбу со шкварками жрете?! Да ты, сучка, знаешь, что у нас в том году половина детей от кровянки вымерла?! Да ты знаешь, что урожай наш на поверхности ползуны сожрали?! «Жируем!» У тебя, заразы недоделанной, дети есть? Так вот знай: у меня было — трое, осталась одна дочурка и та в лазарете лежит, от цинги и рахита доходит. А ты мне тут укоры вставляешь! И эти, что с тобой невесть откуда приперлись, тебе поддакивают и думают, как станцию нашу бедную в своих целях использовать!

Купчиха сделала шаг вперед и уже было открыла рот, чтобы отбрить побольнее и выложить новые аргументы, но Светлана, опустив руку ей на плечо, обратилась к Голове со словами, которые Дехтеру показались знакомыми:

— Атаман! Сообщество партизан с уважением относится к вашей миссии. Вашу роль в сохранении стабильности Муоса трудно переоценить. Но сегодня мы сюда пришли не с обычным торговым обозом. Впервые за много лет мы узнали, что на Земле существуют островки цивилизации помимо Минского метро, и у всех членов Конвенции появилась надежда на будущее. Отряд из Московского метро проделал опасный путь, чтобы помочь нам справиться с нашими врагами. Мы должны дойти до Центра. Самый короткий и разумный путь — через вашу станцию. Конечно, мы можем пойти боковыми туннелями, но шансов добраться в Центр у нас будет меньше, и вам это облегчения не принесет. В качестве компенсации за формальное нарушение Конвенции мы просим вас принять тройную плату.

При этих словах Купчиха встрепенулась и явно собиралась что-то возразить, но Светлана крепко сжала ей руку, напряженно всматриваясь в своего собеседника за решеткой. Она волновалась, хотя старалась этого не показать — глаза ее стали совсем светлыми, а на бледных щеках выступил румянец.

Атаман Нейтральной некоторое время стоял молча, потом подошел к краю бруствера, спустился по металлической лестнице и крикнул:

— Освободить проход!

Нейтралы начали спускаться и выходить из-за дрезины — их было человек двенадцать. Дрезину надо было откатить в глубь станции. Атаман обратился к гостям:

— А вы че стоите, как на поминках? Налегай!

Всей толпой, хватаясь за металлические штыри и выдвижные поручни, начали толкать тяжелую бронедрезину. Это было непросто. Броня была не тоньше пятнадцати сантиметров. Оказалось, недалеко от места стоянки дрезины выдолблен в породе специальный боковой туннель. Дрезину отвели по уложенной в этот аппендикс ветке, освободив проход. Купчиха, опомнившись, громким злобным шепотом спросила у Светланы:

— Ты сдурела, девка? Трехкратную пошлину? Да это ж треть того, что мы везем!

— Если мы пойдем боковыми ходами, то вряд ли донесем даже свои задницы.

Купчиха что-то недовольно пробубнила, но постепенно остыла.

Когда грузовые дрезины партизан миновали пост, бронедрезину выкатили обратно.

Купчиха, обернувшись, насмешливо крикнула Голове:

— Бувай, дружок!

— И тебе того же, Купчиха. Не забывайте, что обещали насчет тройной платы.

Вошли на Нейтральную. Станция представляла собой полуразрушенный подземный форт. Когда-то она называлась Купаловской и служила ареной для выяснения отношений между Востоком, Партизанами, Центром и Америкой. Станция переходила из рук в руки, и каждая новая власть пыталась сделать из нее неприступную крепость. После подписания Конвенции между враждующими Купаловскую переименовали в Нейтральную. По условиям Конвенции она не принадлежала ни одной из сторон и являлась буферной зоной, предотвращающей стычки и войны между частями Муоса. Вскоре у членов Конвенции появились общие враги — змеи, диггеры и ленточники, отодвинувшие былые противоречия на задний план.

Народ здесь жил пестрый. Тут обитали выходцы со всех станций подземки, а также из бункеров и дальних поселений. Они объединялись в кланы, по-прежнему делясь на американцев, партизан, центровиков и поселенцев, и особой симпатии друг к другу не испытывали. Но перед внешним миром они называли себя нейтралами и гордились этим. Знаменем станции являлся кусок серого полотна, а кроме того каждый нейтрал носил на рукаве серую повязку. Серый цвет — ни белый и ни черный — знак нейтралитета.

В соответствии с Конвенцией, всякий, кому удавалось достичь Нейтральной, становился гражданином этой станции. Но возврат на родину беженцам был заказан. Поэтому на станции собрались, главным образом, изгои: мутанты, преступники, повстанцы со всех уголков Муоса.

Здесь разводили кур и свиней, которых кормили слизнями. Слизней, в свою очередь, собирали в туннелях, а также в норах, прорытых змеями. Ежедневно группы людей уходили для сбора слизней, рискуя встретиться со змеями или диггерами — и далеко не каждый день они возвращались в полном составе. Но станция жила, выполняя свою задачу.

Радист молча шагал неподалеку от Светланы, изредка отрывая глаза от своих грязных сапог. Лихорадка боя и пережитое волнение сменились тупым безразличием, он просто подчинялся общему ритму.


Вход на станцию закрывали тяжелые ржавые ворота с тремя рядами бойниц. Чтобы развести их, потребовались усилия чуть ли не десятка человек. Картина, открывшаяся взору, напомнила Радисту термитники, виденные в одной из книжек, которые он листал в детстве. Сотни дотов с амбразурами вместо окон громоздились друг над другом, уходя под самый потолок. Доты, наверное, были построены в разное время и по разным технологиям: из кирпича, бетона, глины и еще какого-то неведомого материала. Главным образом они служили жильем, но при набегах врагов каждый такой дом становился крепостью. К дотам вели шаткие лестницы, которые, в случае необходимости, легко убирались. Следы былых боев были видны повсюду: как минимум два мощных взрыва в свое время разрушили часть строений.

С Нейтральной шел туннельный переход к станции Октябрьская — Московской линии Минского метро. Имелся еще один переход — через общий для двух станций вестибюль. Кроме того с разных сторон сюда подходили норы, которые также нужно было охранять. Одним словом, жизнь на Нейтральной была очень неспокойной, и ее жители находились в постоянной боевой готовности. Может, поэтому они были так недоверчивы и агрессивны.

Партизан и уновцев встретили недружелюбно. Видимо, так здесь принимали всех чужаков.

Лекарь и другие бойцы занялись ранеными. Радист вызвался помочь. Ему хотелось как-то искупить свое трусливое бездействие в бою и отвлечься от гадких, не оставлявших его мыслей. Раненых перенесли в лазарет — большую пещеру, вырытую в твердой породе одной из стен станции. Раненых и больных здесь не жаловали.

Медицинским обслуживанием населения станции в триста человек занимался один врач по кличке Мясник, сбежавший от властей Центра. Его история заслуживает отдельного рассказа. Настоящее имя его было Виктор. В клинике Центра он был самым искусным хирургом и делал сложные операции. Но, как часто случается, талант у него сочетался с пороками. Мясник любил роскошь и оперировал небескорыстно. Собственно, на здоровье и ощущения своих пациентов ему было плевать — его интересовала только плата за их лечение. Готовясь к очередной операции, врач тренировался на трупах трагически погибших граждан Центра. Но иногда ему был нужен «живой материал» — и несколько раз перед оперированием высших чиновников Центра Мяснику разрешали использовать мутантов, которые в Центре не имели никаких прав. Но движимому неуемной гордыней и жаждой наживы эскулапу этого было мало.

В терапевтическом отделении клиники, которым заведовала подруга Виктора, один за другим стали умирать пациенты. Их тут же отвозили в хирургию, где Мясник практиковал свои научные опыты. Но одному из таких несчастных удалось бежать. Он-то и поведал, что отвезли его туда Виктор со своей подругой еще живым, накачав при этом опием. Из-за какой-то врожденной устойчивости к этому наркотику, он не впал в забытье даже от убойной дозы и слышал высказанные вслух горделивые мысли врача, планировавшего на заведомо живом человеке опробовать новый хирургический метод. Первый же надрез скальпелем окончательно привел беднягу в чувство, и ему чудом удалось бежать, а потом сообщить о враче-садисте следователям Центра. После этого оба нечистоплотных медика были задержаны.

Когда Виктор уже находился под стражей, его бывшие коллеги дружно давали против него показания, и хирургу грозила высылка наверх. Но несколько спасенных им пациентов, а также родители спасенных детей, искренне веря, что обвинения в адрес врача являются ложными, устроили Мяснику побег и вывели его из тюремного бункера, а затем помогли покинуть пределы Центра. Так он оказался на Нейтральной, где уже слышали о его «проделках». Но здесь принимали всех, независимо от того, кем они были в прошлой жизни. Лишь бы беглецом соблюдались законы станции. Виктор принял эти законы, но нелицеприятная кличка осталась при нем.

Бегло осматривая раненых, Мясник равнодушно и цинично высказывался, не заботясь о том, слышат ли его пациенты:

— Этот через неделю на своих двоих свалит из лазарета.

— Этому руку по локоть… нет, по плечо ампутируем… Да не ссы, без руки — не без…

— А этого, чувствую, завтра слизням понесем…

Когда тяжело раненный боец вытаращил глаза на врача, а его друзья что-то собирались возразить, Мясник злобно опередил их:

— Че сопли распускаете? Я говорю, как есть. Все мы сдохнем рано или поздно. У меня вот в лазарете дюжина детей с кровянкой, все они знают, что концы отдадут, и то не плачут.

Тут Радист посмотрел в дальний угол лазарета. Единственная тусклая лампочка не давала достаточно света, поэтому он сразу не заметил, что там кто-то есть. Пять-шесть девочек и столько же мальчиков в возрасте от трех до двенадцати лет, сбившись в кучу, беспомощно лежали на каком-то настиле. Все они были поражены чудовищным вирусом, созданным в секретных лабораториях и мутировавшим в результате облучения. Дети умирали медленно и мучительно. Кровь сочилась у них отовсюду: из носа, ушей и даже глаз. Малыши были похожи на демонов из самых страшных фантазий.

Радист замер и не мог тронуться с места, а Мясник, заметив его реакцию, презрительно усмехнулся и сказал:

— Не бойсь, вирус так просто не передается… — И добавил грубо: — Ладно, посторонние, проваливайте… Остапа, дай этому молодцу наркоз.

Остапа, его помощница, была из мутантов: из левого рукава вместо кисти у нее выглядывало щупальце. Неожиданно ловко она обвила щупальцем запястье одного из бойцов и стала делать рукой инъекцию мутного опийного экстракта из мака, выращенного на партизанских плантациях. Боец придурковато заулыбался, закрыл глаза и обмяк. Мясник тем временем пережал жгутом покалеченную руку бойца, подтянул к себе столик с простейшим хирургическим инструментом и пилой, готовясь приступить к процедуре ампутации, не обращая никакого внимания на своих недавних слушателей. Радист не мог больше находиться в лазарете и быстро вышел вместе со спецназовцами.

* * *

Бойцов, погибших в битве со змеями и диггерами, похоронили в одной из отведенных под кладбище нор. К захоронению на их территории нейтралы отнеслись очень положительно. Как оказалось, в этих местах хорошо плодились слизни.

Никто из партизан не хотел оставаться на Нейтральной: уж больно неприветливо их приняли. Однако после боя в туннеле все очень устали. Было решено дать людям часов десять отдыха. Хозяева неохотно выделили им несколько нор и разваленных дотов. Бойцы, выпив граммов по сто спирта, оставшегося во флягах, тут же завалились спать. Дехтер, Расанов, Светлана и Комиссар пошли на традиционную встречу с местным вождем — Атаманом.

Несмотря на то, что Атаман хмурился, было видно, что он рад выторгованной трехкратной мзде за проезд. Нейтрал без особого интереса выслушал рассказ о передатчике и обстоятельствах прилета москвичей. На вопрос Расанова равнодушно ответил, что на Нейтральной никогда не было радиопередатчика. Вяло поинтересовался, когда и куда они собираются идти дальше.

Светлана начала было рассказывать о том, что приезд москвичей и поиск передатчика — не рядовое событие. Что это позволит в перспективе объединиться всему Муосу и сделать жизнь более безопасной. Атаман скептически ответил что-то вроде «поживем — увидим», после чего перебил девушку, неожиданно обратившись к Митяю:

— Вы как в Центр-то идти собираетесь?

— Как обычно, через Большой Проход.

— Не советую…

— Это почему ж?

— Что-то неладное там творится… Вот уж месяца три.

— Да брось, мы ж полтора месяца тому проходили — все нормально было.

— Ну, тогда это только начиналось… Мы даже внимания не обратили сначала, думали так, сама по себе крыша у людей едет, от житухи нашей невеселой. И вот трое от нас пошли на Октябрьскую Большим Проходом — как раз перед вами пошли. Должны были на следующий день вернуться. Но не вернулись. Через пару дней к нам обоз с Октябрьской пришел. Спрашиваем у них, не приходили ли наши. Говорят — нет, не приходили. Ни трупов, ни шмоток их не нашли, как сквозь землю провалились. Мы уже их между собой и схоронили. Через месяц вдруг приходят те трое — обросшие, одичавшие, какую-то чушь несут. И самое странное: они уверены, что минут двадцать в туннеле провели…

Потом еще история с обозом из Центра… Пришло семеро с дрезиной. Обычно шутят, анекдоты рассказывают, а тут пришибленные какие-то, молчат. А через неделю к нам отряд военный из Центра нагрянул со следователем ихним. Говорят, что из дома их не семь, а пятнадцать отправлялось, и даже с Октябрьской пятнадцать в Большой Проход вошло. Сами ходоки, мол, толком сказать ничего не могут — как память отшибло. Что с остальными восьмью стало — один Бог ведает.

А последние две недели вообще с Октябрьской ни одного обоза не было. И наши боятся идти тудой. Короче, я советую вам двигать через вестибюль и боковой туннель.

— Нет, там мы не пройдем, — прервал Голову Митяй, — больно тяжело дрезины протащить. Хватит — ты одну дрезину выдурил, хотя б две другие довезти до Центра…

— Дело ваше, я предупредил…


Слоняясь в тоске по станции, Радист очутился в самом дальнем конце Нейтральной. Он обратил внимание на то, что в этой части доты разрушены сильнее, а возле ворот туннеля стоит усиленная охрана. Игорь прошел мимо охранников, те посмотрели на него с удивлением, узнали в нем пришлого, но препятствовать не стали. По уставу они не отвечали за гостя. Неподалеку от поста Кудрявцев увидел нору метра полтора в диаметре. Игорь не раздумывая шагнул во мрак, прошел вглубь, согнувшись, и сел на сырой грунт, вытянув ноги. Видимо, где-то рядом ползали слизни, издавая характерный, ни на что больше не похожий звук. Но Радисту было наплевать — и на них, и вообще на все.

Игорь как бы оглянулся на свою жизнь. После гибели матери он всегда чувствовал себя одиноким и привык к тому, что его сторонятся, никто не проявляет к нему интереса или сочувствия. В его жизни Кудрявцева ничего не происходило: каждый новый день был похож на предыдущий, с ним ничего не случалось — ни хорошего, ни плохого. Когда он пошел с экспедицией, то втайне надеялся, что этот поход будет увлекательным приключением, в котором он проявит себя если не героем, то человеком, заслуживающим уважения. По крайней мере, его заметят. Жизнь в корне изменится. Но реальность оказалась убийственной: от увиденного в этой агонизирующей части мира на душе становилось тошно. В голове мелькали картинки последних дней: несчастная Катя с Тракторного, девушка, которая не хотела уходить в Верхний лагерь, первомайцы, змеи, дети из лазарета… Себя Радист чувствовал еще более ничтожным, чем раньше, особенно после битвы со змеями и диггерами. Он сердился на свои чувства к Светлане, которая уже нашла себе новую игрушку — сиротку Майку, и уже жалел, что тот диггер во время боя не разбил ему голову. Погрузиться в вечный мрак для него было бы избавлением. Он почти надеялся, что сейчас из глубины норы на него накинется кто-то и все будет кончено…

— Игорь? Ты здесь?

Это был голос Светланы. Зачем она пришла?

— Уходи…

— Без тебя не уйду. Ты знаешь, что в норы по одному никто не ходит. Это смертельно опасно!

— Мне плевать!

— А мне нет.

— Ты с Майкой?

— Нет, что ты. Я ее с Купчихой оставила. А ты что, меня к ребенку приревновал?

— С чего бы?

— Игорь. У меня нет и не будет детей. Я эту девочку хочу оставить себе. Мне кажется, она меня уже считает своей мамой, и я люблю этого ребенка. Ты же знаешь, у меня так мало времени до перехода в Верхний лагерь.

— Света, оставь меня, пожалуйста.

— И не надейся…

Светлана шла к нему на ощупь. Ее вытянутые вперед руки наткнулись на голову Радиста. Нежные ладони взъерошили его волосы, скользнули по вискам и остановились на щеках.

— Ты плачешь?

Радист и сам не заметил, что по щекам у него текут слезы. Опять облажался, как сопляк! Она должна его презирать. Но девушка неожиданно села ему на колени и стала целовать его лицо, шепча:

— Господи, какой же ты необыкновенный! Мне казалось, что в этом мире мужики разучились плакать! Каждый думает о том, как ему выжить, и перестает сочувствовать другим! А ты… Мне тебя послал Бог. Думаешь, я не знаю, почему ты плачешь?.. Игорь, Радист ты мой милый, я тебя люблю… слышишь?

Ее голос шелестел, как неслыханная музыка. В этом умирающем метро, в этой кишащей слизнями норе молодая женщина своими словами, руками и телом возвращала его к жизни…

Игорь вдруг ощутил, поверил, что он не один. Он не был сентиментален. Слово «любовь» он слышал лишь от старшеклассниц в приюте, зачитывавшихся романами из принесенных с поверхности разрушенных библиотек и книжных магазинов. Он не понимал этого тогда и не мог дать определение этому сейчас. Просто для себя он решил, что его жизнь разделилась на две половины: «до» и «после» встречи с этой девушкой. Он уже не представлял себе жизни без нее. Вряд ли он мог воспрепятствовать неизбежному уходу Светланы в верхний лагерь. Ведь он не был командиром, не был хорошим бойцом, и отнюдь не чувствовал себя «необыкновенным». Единственное, что он мог, — найти или сделать этот гребаный передатчик. И это каким-то непредсказуемым образом продлит дни Светланы или хотя бы сделает их более счастливыми. А пока он будет рядом с ней и станет благодарить того Бога, в которого верит Светлана, за каждый новый день.

* * *

Они подошли к Большому Проходу. Когда-то это был пешеходный туннель длиной всего метров в сто пятьдесят, соединявший станции Купаловскую (ныне Нейтральную) и Октябрьскую. До Последней Мировой они являлись пересадочными станциями соответственно Автозаводской и Московской линий Минского метро.

Большой Проход служил основной артерией, соединявшей две линии, поэтому для удобства движения дрезин здесь проложили рельсы, снятые в заброшенных туннелях. Кроме того туннель расширили и подняли потолки, разобрав мраморную облицовку. Для перевода дрезин с рельс линий метро на рельсы Большого Прохода служила довольно сложная система подъемников, составленная из подвесных блоков и рычагов. Последний Президент Республики Беларусь был убит именно в этом месте.

Во время подземной войны Большой Проход стал свидетелем ожесточенных боев между Америкой, Центром и партизанами. После подписания Конвенции он превратился в мирный торговый путь.

Дрезины партизан уже стояли на рельсах. Раньше с платформы Купаловская к пешеходному переходу вели ступени. Теперь вместо ступеней шел плавный спуск, засыпанный щебнем и битым мрамором. В конце спуска возвышались массивные металлические ворота. Отряд остановился перед ними. Кое-кто из нейтралов, несмотря на показное равнодушие, все-таки вышел провожать уновцев. Атаман догнал Светлану и тихо, стараясь, чтобы не слышали свои, сказал:

— Если у вас что-нибудь будет получаться, я постараюсь убедить наших выступить вместе с вами.

Девушка с нескрываемой насмешкой ответила:

— Очень смелое заявление, Голова. Но и на этом — спасибо.

— Вы там поосторожней в Проходе…

Атаман повернулся к Купчихе, которая по-прежнему хмурилась, не желая простить ему вымогательство, и так же тихо сказал:

— Нам тоже надо как-то жить, Купчиха, пойми… — Потом, опередив вполне предсказуемый ответ Купчихи, обернулся к дозору и крикнул: — Открывай ворота!

Дозорные раздвинули массивные створки, пропуская отряд. Как только вторая дрезина вошла в Проход, ворота поспешно, с грохотом захлопнулись.


В Большом Проходе стояла абсолютная тишина. Ни падающих капель воды, ни шуршания грызунов или посвистывания сквозняков. Даже со стороны Нейтральной не было слышно ничего, как будто она располагалась не за спиной на расстоянии в десять метров, а за сотни километров. Парадоксальная акустика туннеля не позволяла слышать даже собственное дыхание. Как крик сквозь подушку, долетела команда Дехтера:

— Держаться всем вместе, не расходиться!

Ему возразил таким же приглушенным криком Ментал:

— Вместе нельзя! Лучше цепочкой, друг за другом!

Хотя Ментал и капитан стояли на расстоянии пяти шагов, они должны были кричать до боли в глотке. И все равно их слова долетали до членов группы как будто издалека.

Дехтер решил, что в части непонятных явлений лучше прислушаться к мнению Ментала, и скомандовал:

— Веревку!

Он подошел к голове колонны и привязал веревку к ремню одного из бойцов, жестом приказав первой паре идти вперед. Когда те прошли несколько метров, включил в цепочку еще двух спецназовцев. Отряд, как исполинская гусеница, медленно пополз сквозь таинственный переход.

Тишина парализующее давила. Светлана несла на руках Майку, арбалет болтался у нее за спиной. Девушка что-то неслышно говорила крохе, которая положила головку на ее плечо, спрятав лицо в волосах своей новой мамы. Радист шел рядом, чтобы в случае опасности защитить их.


Они шли уже часа два и должны были преодолеть не меньше пяти километров. Радист решил, что он ослышался по поводу длины Большого Прохода, иначе отряд давно бы уже его миновал. Туннель подымался в гору (об этом им нейтралы тоже ничего не говорили), и те, кто сидел на велодрезинах, еле-еле крутили педали. Лучи фонарей стали как будто короче, а движения становились все замедленней.

Наконец они увидели ворота. Радисту хотелось быстрее покинуть этот опостылевший ватный туннель и вывести отсюда Светлану и Майку. Он взял девушку за локоть и пошел с нею вперед. Ворота раскрылись, и они вошли на Октябрьскую — станцию Центра. Здесь было необычно чисто и светло.

Их встречали. У Игоря сжалось сердце. На платформе стояли человек сто мужчин и женщин. Они выстроились поперек платформы в несколько ровных шеренг. Все они были в нацистской форме, почти в такой же, какую носили русичи на родной станции Радиста. Только на повязках вместо свастики можно было различить зелено-белый орнамент — видимо, какой-то местный символ.

Уновцы, воспитанные на неприятии фашистской идеологии, остановились и невольно приподняли стволы автоматов. Но ходоки знаками показали, что здесь бояться нечего, расслабьтесь, мол. Отряд вошел на платформу.

Но почему так трудно идти?! Почему все происходит так медленно?!

В этот момент молодой фашистский офицер выступил вперед и скомандовал:

— Огонь!

Фашисты подняли свои арбалеты и выстрелили. Веер стрел медленно приближался к уновцам и ходокам. Страха не было. Радист, не глядя на Светлану, сделал шаг, чтобы заслонить ее собой, и сразу же нажал спусковой крючок автомата, наведенного на строй фашистов. Спецназовцы тоже стреляли, но пули, словно заколдованные, очень медленно вылетали из стволов. Их даже было видно: эти продолговатые стальные обрубки плавно, по прямой, летели к фашистскому строю.

Пятеро ходоков бросились вперед, выхватывая мечи. Они бежали чуть медленней пуль. Первые пули достигли вражеской шеренги. Фашисты, убитые и раненые, падали на платформу, истекая кровью.

Ходоки врубились в поредевший строй, нанося удары мечами умело, но так же медленно. Остававшиеся в строю фашисты спокойно перезаряжали арбалеты. Они синхронно взвели их и расстреляли нападавших в упор.

Дехтер надрывным голосом прокричал: «Назад!». Это прозвучало, как шепот, но ходоки и спецназовцы услышали и начали отступать во мрак туннеля. Патроны в автомате Радиста закончились. Его щеку обдало жарким воздухом, и тут же он увидел медленно уплывающую вперед и оставляющую шлейф дыма гранату — последний заряд их гранатомета. Фашисты тем временем дали третий залп, и густой веер арбалетных стрел приблизился к отряду. Радист повернулся, чтобы посмотреть, где Светлана с ребенком, и увидел гранатометчика, который после выстрела опускал с плеча свое оружие. В грудь бойца медленно и беззвучно вошли одна за другой две стрелы, потом третья воткнулась ему в живот. В тот же миг что-то вспороло спину самого Радиста. Резкая боль разлилась от шеи к пояснице. Ноги подкашивались, но Игорь, стиснув зубы, заставил себя идти. Он чувствовал тяжесть торчащего в спине предмета, разливавшего по его телу ядовитую боль. Силы покидали Игоря. Как во сне, он наблюдал за товарищами: уновцами и ходоками. И те, и другие делали беспорядочные беззвучные выстрелы в сторону фашистов, на их лицах было смятение. Где же Светлана? Вот она — уносит на руках Майку. Кудрявцев видел только их головы — несколько спецназовцев и ходоков, сомкнувшись в живую стену, не позволяли фашистам застрелить их. Молодцы! Но почему они так встревоженно оглядываются?

Радист, превозмогая боль, тоже обернулся. Казалось, что они отступали целую вечность, а на самом деле отошли в глубь Большого Прохода всего метров на тридцать. На фоне зева ворот Октябрьской стояла ровная шеренга фашистов. Были видны только их силуэты. Врагов осталось не больше двадцати, но они опять наводили свои арбалеты. Неслышный спуск пружинных механизмов, и снова стрелы, как ненасытные насекомые, летят в сторону отряда.

Одна из них медленно, с хрустом вошла в левое плечо Радиста. Рука онемела. Сил больше не было, Игорь стал оседать на колени. В следующий момент он увидел вспышку и последовавший за ней взрыв. «Молодцы, мужики, метко гранату бросили», — уже как бы отдельно от себя подумал Радист. На платформе остался один фашист. Лица его не было видно, но Игорь почему-то понял, что это тот самый молодой офицер. Офицер смеялся и кричал:

— У нас есть секретное оружие!!!

Радист еще раз повернул голову и увидел Светлану. Девушка была цела и невредима, хотя прикрывавшие ее воины корчились, пронзенные стрелами. На руках она держала Майку, которая уткнулась лицом ей в шею. Девочка подняла голову — это была не Майка. Это была та смуглянка, которую оперировала его мать много лет назад! Хохоча и глядя прямо в глаза Радисту, оборотень снял с себя верх черепа, и Радист увидел ее пульсирующий мозг. Смуглянка вцепилась зубами в шею Светланы. Та, отстранив девочку от себя, осторожно поставила ее на землю и упала рядом. Смуглянка стала приближаться к Радисту, протягивая к нему свои цепкие пальцы. Игорь оглянулся на станцию и увидел толпу точно таких же девиц с оголенными пульсирующими мозгами, которые, смеясь, двигались в его сторону.

Из мрака туннеля вышел Ментал. Радист с непонятным раздражением подумал: «Доходяжный головастик, что ты-то тут можешь сделать?!» Мутант поднял руки, и смуглянки стали шипеть, неестественно дергаться, а потом рассеялись, словно туман. Радист потерял сознание.

* * *

Когда Игорь пришел в себя, он обнаружил, что сидит на выщербленном сухом бетоне, опираясь на стену туннеля. В спине и плече саднило. Рядом он увидел Светлану, которая растирала ему виски; тут же сидела Майка, с безмятежным детским любопытством вглядывалась в лицо Радиста.

Обе дрезины стояли чуть поодаль, но людей вокруг стало меньше. Около дрезин взад и вперед ходили Дехтер и Митяй. Они кого-то звали, растерянно выкликая по именам. Люди двигались нормально, слышимость была обычная.

Радист сказал тревожно:

— Фашисты могли отойти в туннель.

— Кто? — недоуменно спросила Светлана.

— Фашисты.

— Игорь, ты бредишь. Не было никаких фашистов.

Услышав этот разговор, рядом остановился Дехтер. Он спросил:

— А бульдогов кто-нибудь видел?

— Не, мы вроде со змеями дрались… — неуверенно ответил Митяй.

Комиссар как бы про себя заключил:

— Пацан прав, с фашистами бились. Уж я-то их за километр чувствую…

Все начали сбивчиво рассказывать обстоятельства боя. Получалось, как будто все они видели фильмы с похожими сюжетами, но разными действующими лицами. Причем каждый достоверно помнил, как отряд вошел на станцию, как на них напали враги, напор которых ценой своих жизней сдержали пять ходоков и боец-гранатометчик. Потом отряд стал отступать обратно в Большой Проход. Их преследовали какие-то чудовища, пока не вмешался Ментал.

Сам мутант в разговоре не участвовал. Он стоял поодаль, прислонившись спиной к стене и сжимая руками свою большую голову. Дехтер подошел к нему и спросил:

— Что это было? Там, на Октябрьской?

Ментал тихо ответил:

— Мы не были на Октябрьской. Мы до нее еще не дошли. Находимся в середине Большого Прохода.

Дехтер осмотрелся.

— А кто на нас тогда напал? С кем мы дрались?

— Не было ничего такого.

— Да объясни ты в конце концов, что же было?!

— Трудно объяснить. Думаю, мы столкнулись с тем, что нейтралы по-простому называют Шатуном. А если ближе к науке, то объект этот порожден постъядерным миром, но ему уже не принадлежит. Он не живой и не мертвый, просто иной. Существует вне пространства и времени и может изменять то и другое. Шатун изучал нас, но мы ему безразличны. Он даже не сознает, что мы живые, потому что это понятие для него ничего не значит. Он просто резвился с нами и мог погубить нас всех не со зла, а так…

Дехтер с Митяем недоуменно рассматривали конец веревки, который свисал с зацепного кольца первой дрезины. Остальная часть веревки отсутствовала, как будто была срезана лезвием. Вместе с этой веревкой исчезли те, кто шел впереди.

— Что с нашими людьми?

— Они мертвы. И тел их мы не найдем.

Митяй как бы спросонья вглядывался в Ментала, подходя к нему ближе:

— Да ведь это ты нас спас… Я же видел, как ты змея заговорил.

Ментал, печально улыбнувшись, ответил:

— Глянь на меня. Что я могу? Я с ребенком-то не справлюсь… Нет, просто Шатун понял, что я его вижу не так, как вы. Он мог и меня убить, но почему-то не стал этого делать. Может, заинтересовался или затеял какую-то другую, более долгую игру…

К разговору присоединилась Светлана:

— Раньше Шатуны только на поверхности встречались. Я, когда училась в Центре, слышала кое-что о них. Высказывали предположение, что это последствия психотронной бомбы, разорвавшейся в окрестностях Минска. В Центре допрашивали кого-то из пленных американцев, у которого была об этом информация. Он утверждал, что такие бомбы создавали китайцы, но оружие даже не прошло официальных испытаний.

Митяй обратился к Менталу:

— Шатун очень опасен. Его возможно уничтожить?

Мутант невесело улыбнулся:

— Думаю, нет. Уж точно не из арбалетов, да и гранатомет тут не поможет. Он не материален, хотя может воздействовать на материю… Единственное, чем могу вас немного успокоить, — вряд ли вы его серьезно интересуете. Во всяком случае, пока…

— Так или иначе, надо побыстрее сваливать отсюда. Подъем!

Отряд ускорил шаг, и уже через несколько минут показались ворота Октябрьской.


Глава 5
ЦЕНТР

Валерий Иванюк по-прежнему оставался Президентом Республики Беларусь, хотя теперь он управлял доменом меньшим, чем какой-нибудь райцентр до войны. Первым делом он сократил правительство, оставив всего нескольких министров. Высокие чиновники были понижены до уровня инспекторов и простых служащих. Это вызвало недовольство тех, кто ничего не умел делать — разве что руководить. А среди спасшихся таких была львиная доля. Принцип распределения пайков — по реальному вкладу — тоже многих не устраивал. Роковой ошибкой Президента было то, что он распустил свою охрану, оставив одного Тимошука.

Исключительные привилегии получили только ученые, вошедшие в созданный им Совет Республики, который, по сути, и являлся управляющим органом. Иванюк верил, что именно наука — то спасительное средство, которое поможет выжить, а со временем — и вернуться обратно всем, кто ютился под землей. Но прогнозы ученых повергали в уныние: применение кобальтовых бомб создало устойчивый уровень радиации и сделало поверхность непригодной для жизни на многие десятилетия. Муос станет для минчан единственным домом на ближайшую сотню лет, утверждали они. Между тем основную проблему — продовольственную — решить было с каждым месяцем все сложнее.

Весь Муос был поделен на четыре административных сектора. Новый парламент состоял из полномочных представителей каждой станции метро, а также представителей бункеров и убежищ с численностью населения более ста человек.

Созданные из бывших военных и сотрудников МВД силы безопасности взяли под контроль склады с продовольствием, медикаментами, оборудованием. Была проведена перепись населения, численность которого составила 142 тысячи человек. Безопасные зоны Муоса не могли вместить их всех. Тогда произошел раздел на верхние и нижние уровни. Иванюк был вынужден принять непростое решение: в верхние помещения, где радиация была угрожающей, стали отправлять тяжелобольных, нетрудоспособных, а также женщин и мужчин свыше пятидесяти лет.

На перенаселенных станциях и в бункерах зачитывали и толковали Указ Президента о необходимости такого разделения для сохранения жизни младших поколений и будущего всего Муоса. В большинстве своем народ принял это как «временную меру», не зная еще, что ждет впереди. Но на станциях Автозаводская и Парк Челюскинцев, а также в бункере Комаровского рынка произошли стихийные восстания, которые пришлось подавлять силами безопасности.

Со временем самой насущной стала продовольственная проблема: продуктов катастрофически не хватало, довоенные запасы были давно съедены. Ученым в результате долгих экспериментов удалось вывести картофель, который, будучи выращенным на поверхности, оставался чистым, не зараженным радиацией. Это была победа, которую праздновал весь Муос. Но первый урожай, добытый ценой сотен жизней, не смог накормить всех. Необходимо было расширять плантации наверху, а значит, и увеличивать число крестьян, которые там будут картофель возделывать.

Ученые-социологи и экономисты предложили систему цензов по возрасту и значимости. По их мнению, после сорока лет жители должны переходить в верхние поселения, за исключением специалистов, представляющих особую ценность. После принятия парламентом цензовой системы треть станций взбунтовались. Большой кровью порядок был восстановлен. Но Восток Муоса далее Площади Победы вышел из-под контроля, а большая часть неметрошных убежищ и коммуникаций Юга и Востока не признала новый закон. Эти поселения перестали платить налоги, выходить на общие работы, впускать на свои станции чиновников Центра и силы безопасности. А восстанавливать контроль над этими территориями уже не было ни сил, ни средств.

Целые семьи, спасаясь от ценза, бежали из подконтрольной Центру части Муоса в неметрошную часть подземного Минска. Многие из них там погибали, некоторые примыкали к созданным общинам. Значительная часть становилась бандитами, промышлявшими грабежом. В подконтрольной Президенту части Муоса за последние годы население сократилось в два раза. А продовольствия по-прежнему не хватало. Смерти от голода, а также от сопутствующих ему болезней и эпидемий стали обычным делом. Ко всему прочему в тот злополучный год в июле случились заморозки со снегом, и большая часть высаженного на поверхности картофеля погибла. Ученый Совет разработал «Временную антикризисную систему мер». Суть ее состояла в делении граждан на девять уровней значимости. В соответствии с присвоенными уровнями люди получали продовольственные пайки и другие блага. Восьмой и девятый уровни были практически бесправны. В приложении к проекту шло обоснование новой инициативы ученых — начала лабораторных опытов по созданию людей-рабов, которые смогут жить на поверхности.

Пробежав глазами законопроект, Валерий Иванюк ясно представил себе, в какой крови придется выпачкаться, чтобы установить новый порядок.

— Это куда же мы катимся, господа? В рабовладельческий строй? К кастовой системе? И каким же уровнем значимости вы наделили себя? — Иванюк заглянул в представленную учеными таблицу. — Первым, конечно! Значит, народ пусть дохнет, чтоб прокормить нас с вами?

Парламент тоже не поддержал инициативы Ученого Совета. Через несколько дней после голосования Иванюк выехал на станцию Октябрьская. Здесь проводились работы по переустройству перехода между Московской и Автозаводской линиями, шла прокладка рельсов, которые должны были соединить две ветки. Дело по каким-то причинам не двигалось, и Президент хотел разобраться с этим лично. Он решительно вошел в переход, из которого выгнали всех рабочих. С ним были председатель Ученого Совета, верный телохранитель Семен Тимошук, а также два министра: министр обустройства и коммуникаций Запашный и министр внутренней безопасности Шурба. Последний сам напросился в эту поездку, мотивируя тем, что для внутренней безопасности создание туннеля не менее важно, чем для экономики Муоса.

В туннеле их встретили начальник строительства и еще какие-то специалисты с саквояжами и в респираторах. Президент, подходя к строителям, уже было собрался начать разговор, как вдруг Тимошук дернул его за плечо:

— Они мне не нравятся…

В этот же момент «строители», распахнув чемоданы, достали оттуда оружие. Тимошук привычным движением выхватил из оперативной кобуры пистолет, произвел несколько выстрелов на опережение, одновременно забегая перед Президентом и становясь между ним и террористами. Те не успели выстрелить ни разу, уже сами лежали с простреленными головами. Остался только «начальник строительства», который избег участи остальных, поскольку не проявлял агрессии.

— Сними маску! — потребовал Президент.

«Начальник строительства» снял респиратор. Это был Удовицкий — бывший глава метрополитена.

— Ты? Тебя же приговорили к досрочной высылке в верхние лагеря! Мне доложили, что приговор приведен в исполнение…

Тимошук предупреждающе поднял руку и хотел что-то сказать, но его слова заглушил выстрел. От пули в затылок телохранитель рухнул как подкошенный. Министр внутренней безопасности навел на Президента еще дымящийся пистолет:

— Да, Валерий Петрович, это я выпустил Удовицкого и других отстраненных вами руководителей. Ситуация в Муосе критическая, нужны жесткие меры, на которые вы не способны.

— И что же вы намерены предпринять? — хмуро спросил Президент.

Ответил Удовицкий:

— Мы примем наконец жизненно необходимое решение о введении ценза значимости. Ты, наш идеалист и романтик, уже не можешь трезво оценивать положение дел. Все население думает только о том, как им урвать жрачки побольше, а работать — поменьше. Только вот жрачки на всех не хватает, а работы много! Естественно, кто-то должен заставлять быдло пахать и ограничивать их в потреблении пайки. Естественно, для этого нужна определенная смекалка, сила воли и твердость, которые свойственны только элите общества. И конечно, элита должна получать больше благ, чем это самое быдло, ею управляемое. Все очень просто и понятно! И так, кстати, было всегда. Наверх пробиваются только умные и способные. В чем же несправедливость, Президент?

— Сколько станций в Минском метро? — спросил Иванюк, в упор глядя на Удовицкого.

— Что? При чем тут это?

— Нет, ты ответь…

— Да не знаю я, сколько станций: двадцать или тридцать, какая, к черту, разница?

— Ты, глава Муоса, который должен был здесь под землей все обустроить, ты даже не знаешь, сколько станций в Минском метро! Если бы ты не украл деньги, если бы не загубил порученное тебе дело, минчане бы здесь не умирали тысячами! Но при всем этом ты себя считаешь элитой! Гнилье ты, не хочу с тобой разговаривать… А ты чего добиваешься? — Президент устало повернулся к министру внутренней безопасности.

— Да вы сами знаете. Почти ни одной из спланированных мной акций по наведению порядка вы не одобрили. Муос надо объединять и спасать…

В это время Удовицкий поспешно поднял автомат одного из убитых террористов, передернул затвор и выстрелил в президента. Выстрел оказался смертельным. Убийца отбросил автомат и засуетился:

— Ладно, идем, у нас много дел.

Шурба, не двигаясь с места, смотрел на него исподлобья:

— А президент был прав — ты ничего из себя не представляешь. Мы все мучаемся сейчас из-за тебя и таких, как ты. Я поручил тебе это грязное, но простое дело, но ты даже с ним не справился. Один дед с пистолетом перестрелял твоих недоделков. — Министр внутренней безопасности поднял свой ПМ. — И потом… Кто-то ведь должен отвечать за убийство президента.

Раздался еще один выстрел.


Президент был похоронен с почестями. Министр Шурба сам занялся организацией похорон и «расследованием заговора удовицковцев». По результатам расследования сообщники Удовицкого были арестованы; в списке казненных оказалось также несколько наиболее преданных сторонников убитого Президента.

Молодого министра не интересовала власть сама по себе, он был одержим идеей объединения Муоса. Все административные полномочия он передал Ученому Совету, а сам лично возглавил операцию «Восток», целью которой являлось присоединение восточного сектора подземки. Отряд сил безопасности в двести человек победоносно дошел до станции Московская, где встретил ожесточенное сопротивление местных. Министр Шурба не отсиживался за спинами бойцов, а лично повел их в атаку. На штурме баррикады он был убит.

После смерти министра внутренней безопасности оказалось, что присоединение Востока никому, кроме покойного, было не нужно. Военные Центра постепенно покинули станции, которые по инициативе Шурбы были присоединены к метрополии большой кровью.

Ученый Совет распустил парламент и сократил число министров, набрав вместо них администраторов. Начались опыты по выведению людей-рабов, которые смогут жить на поверхности. Несмотря на сопротивление внедрялась система уровней значимости. Правда, до конца эта реформа была проведена только в самом Центре. Осуществить ее в полной мере не удалось — этому помешала война с американцами.

* * *

Обоз двинулся вперед и, пройдя несколько метров, остановился в недоумении у ворот Октябрьской. Перед ними были те же самые ворота, которые раскрылись несколько часов назад. Тут они потеряли в бою товарищей. Казалось, отряд идет по заколдованному кругу. Пришлось поверить в объяснения Ментала.

Вперед вышел Комиссар и решительно стукнул три раза кулаком в тяжелую и гулкую металлическую створку. В ответ раздался скрежет… Бойцы передернули затворы автоматов и взвели арбалеты. Завершением протяжного скрежета явилось открытие небольшого лючка, где-то на уровне человеческого роста. В лючке появилось лицо, вернее пол-лица, так как отверстие было довольно узким. Пол-лица спросило грубым голосом:

— Кто такие?

— Обоз с Тракторного.

— Что-то я таких морд с Тракторного не помню…

Вышла Купчиха:

— А мою морду помнишь?

Дозорный немного смягчил голос:

— Твою морду… мордочку я помню, Купчиха.

— Ну так открывай!

— Э-э, не спеши…

— Ты ж сказал, что признал меня…

— Я сказал, что признал твою мордочку, а ты ли это — я не знаю…

— Да что ты несешь?

— А то и несу. Последний обоз через Большой Проход три недели назад пришел. Тоже за своих признали… А как мы ворота открыли, те палить с арбалетов стали, еле отбились от них. Троих наших уволокли. Вот я и говорю: Купчиха или не Купчиха, почем мне знать, что ты — настоящая…

— Да настоящая я, что, не видишь? Если не веришь, Серика покличь…

— Точно, Серик-то тебя узнать должен, — хихикнуло пол-лица. — Вот ты и заходи, тебя одну проверять будем, а остальные на тридцать шагов назад отступите.

Обоз отошел назад. Массивные ворота с громким скрежетом приподнялись, и Купчиха едва протиснулась в небольшую щель. Как только она скрылась, ворота упали.

Обоз ждал около получаса. Как неведомый москвичам Серик проверяет Купчиху, все догадывались, но вслух об этом не говорили. Неожиданно ворота заскрежетали и поползли вверх. К ним вышел тот же дозорный и кивнул: заходите, мол, все нормально.

Когда обозники вошли на станцию, их со всех сторон окружили центровики. Солдат было человек пятьдесят — видимо, весь штатный вооруженный отряд Октябрьской. У всех в руках взведенные арбалеты, однако по равнодушным лицам и вялым движениям было видно, что это делается больше для порядка, на всякий случай. Видимо, Купчиха в достаточной мере доказала свою подлинность. Из стоявшей неподалеку сторожки вышли Купчиха и Серик — рыжий детина лет двадцати пяти.

Октябрьская выглядела чище и приличней, чем все виденные ими раньше станции. Жилища и другие помещения здесь тоже теснились в два-три этажа, но были собраны из однотипных металлических каркасов, между которыми крепились жестяные, фанерные или полотняные «стенки». Каркасы были ржавыми, а стенки дырявыми, но все-таки геометрическое построение октябрьских «кварталов» создавало иллюзию аккуратности, чистоты и относительного благополучия.

На Октябрьской было необычно для минских станций светло: длинный помост освещали аж шесть ламп. Геотермальная станция Центра давала возможность для такой расточительности.

Жители были одеты в комбинезоны из грубой ткани с нашивками, обозначавшими уровень значимости каждого — от первого до девятого. Облезлые, застиранные цифры определяли их положение в обществе. Первый уровень значимости (УЗ-1) имели только представители Ученого Совета (впрочем, на Октябрьской такие не жили), девятый уровень — мутанты-рабы и приравненные к ним, то есть те, кто не имел здесь никаких прав. Их на станции тоже не было — они не спускались из верхних помещений. Игорь заметил, что цифровые обозначения имелись и на жилищах Октябрьской, что, видимо, определяло степень их комфорта. От уровня значимости зависели размер пайка, качество жилья, объем прав и обязанностей.

Циничная цензовая система, принятая в Центре, впрочем, оказалась довольно функциональной. Кастовая раздробленность была эффективным средством против революций и позволяла хорошо управлять народом, а заманчивая возможность перейти в другой уровень значимости создавала известный стимул для продуктивной работы и получения хорошего образования — провозглашенных критериев, которые позволяли доказать свой УЗ. Хотя для последних двух уровней такие перспективы не открывались: переместиться дальше восьмого они не могли. Да и для других слоев основным способом продвижения являлись не трудовые успехи, а мзда инспекторам.

Жители прочих районов Муоса, кроме мутантов, ленточников и диггеров, для центровиков были заведомо УЗ-7, и лишь тот, кто закончил Университет Центра, имел уровень, присвоенный после выпускных экзаменов.

Все это шептала Светлана Радисту, пока они топтались под присмотром военных, обозначенных цифрами «6» и «5». Радист рассеянно спросил:

— А у тебя какой уровень?

— У меня — УЗ-3. Более высокого внешним не присваивают. Но для партизан эти уровни все равно ничего не значат…

Игорь внимательно посмотрел на Светлану. Он давно понял, что она очень умная и способная девушка. Видимо, это оценили и центровики, поэтому предложили ей учиться, а по результатам экзаменов присвоили такой высокий уровень.

— А зачем они учат партизан?

— Ну, во-первых, здесь могут учиться не только партизаны, но и нейтралы, светлые диггеры и прочие. Во-вторых, это совсем не бесплатно. За обучение одного специалиста партизаны — не смейся! — отдают по две свиньи в год. В-третьих, Центру нужны союзники, да и в торговле с нами они заинтересованы. Ведь мы поставляем сюда свинину, кожи, велосипедные механизмы, полотно из леса… Мы им нужны, поэтому они нас и обучают.

— А чего мы ждем сейчас?

— Тут свои тонкости. Главный администратор станции, как и я, имеет УЗ-3. Ему доложили о нашем появлении, но он точно посчитает ниже своего достоинства принять нас лично. Он поручил пообщаться с нами какому-нибудь помощнику из числа администраторов четвертого-пятого уровня. Тот, в свою очередь, тоже не спешит встретиться с нижайшими седьмого уровня, то есть с нами. Одновременно он демонстрирует свою занятость, а значит, высокую значимость. Думаю, мы протопчемся здесь не меньше часа, прежде чем нас пригласят для беседы.

Они прождали полтора часа, после чего к ним подошел мужичок с шестеркой на рубахе, который важно объявил:

— Вас приглашает администратор пятого уровня Аркадий Аркадьевич. Оставьте здесь оружие.

Светлана и Расанов ушли. Дехтер тоже хотел идти, но Светлана отговорила его, сказав, что из-за маски капитана у них могут возникнуть неприятности: администратор либо посчитает неснятую маску неуважением, либо, еще хуже, сочтет Дехтера мутантом или ущербным. Тогда его по местным законам должны арестовать, нарисовать на нем восьмерку или девятку (как повезет) и отправить в верхний лагерь. Дехтер, выругавшись и сверкнув глазами, остался.

«Послы» вернулись через несколько минут. Расанов недовольно бубнил что-то, а Светлана насмешливо на него поглядывала. Радист спросил:

— Что там?

— Да, как я и предполагала, Их Значимость не заинтересовался нами. Расанов распинался ему о цели нашего похода, спрашивал про приемник, а тот делал вид, что внимательно читает важную бумагу, даже глаз не поднял. Единственное, что мы от него услышали в конце: «Свободны». — Светлана передразнила администратора, изобразив презрительно-усталый тон.

— И что?

— Да тут всегда так. Мы с ним учились вместе, он знает, какой у меня УЗ, и завидует. Формально, если на мне не нарисована цифра, он не обязан соблюдать субординацию. Вот он и потешил себя, указал нам место. Хотел бы взять мзду, да боится: а вдруг у меня остались связи в Центре и я доложу. Его тогда, в лучшем случае, понизят до седьмого уровня, а в худшем — и девятый можно схлопотать.

— Ты ведь говорила, что на восьмом-девятом только мутанты.

— Кроме них еще инвалиды, больные, ущербные. Если кто-то совершит преступление, ему, к примеру, прилюдно отрежут язык или выколют глаз — вот вам и основание приравнять его к неполноценным, а значит, присвоить восьмой-девятый уровень. Да и УЗ-7 — это группа риска. Они ночуют внизу, но работа их, главным образом, связана с верхними помещениями или выходами на поверхность. А значит, они быстро теряют здоровье. Если УЗ-7 приболеет или не выполнит норму, ему могут запретить ночевку внизу — и тогда седьмой уровень уже ничем не отличается от восьмого-девятого. Администраторам все равно, будет это больной сорокалетний мужик или двенадцатилетняя девочка, случайно подвернувшая ногу.

Когда в верхних помещениях не хватает рабочих рук, устраиваются чистки. Составляют список «неподтвердивших свой уровень значимости» из числа неугодных и отдают его военным. А те идут по списку, выдергивают «шестых» и «седьмых» прямо из дома и тянут наверх, где передают мутантам-надсмотрщикам. Тут уж пощады ждать не приходится. Мутанты, которые, по определению, ограничены восьмым уровнем, ненавидят нормалов.

— Дикость какая-то…

— Эту дикость они называют научной упорядоченностью и оптимизацией. Партизаны не захотели мириться с этой системой и отошли от Центра. У нас голоднее, в верхних лагерях больше народу, жизнь короче, зато больше свободы.

— Почему же люди терпят все это?

— А куда им деваться? Лет пять назад на станции Институт Культуры шестые-седьмые уровни подняли бунт, а восьмые-девятые в верхних помещениях его поддержали. Свою станцию они объявили Незалежнай Камунай.[9] Продержались две недели. Потом восстание подавили, и все население — от мала до велика, даже администраторов, которые его допустили, искалечили и распределили по верхним помещениям. А на Институт Культуры пустили переселенцев с других станций, бункеров и убежищ. После этого восстаний не было. Ну, случаются мелкие протесты, когда из семьи забирают родившегося ребенка с отклонениями или кого-нибудь приболевшего. Однако любое возмущение — и ты оказываешься на два-три уровня ниже. Приходится терпеть.

Радист взглянул на станцию другими глазами. Он увидел пронумерованных людей, которые что-то сосредоточенно делали или куда-то спешили. Никто ни с кем не общался, детские голоса были слышны редко. Правда, здесь, в отличие от партизанских станций, было достаточно много тридцати- и даже сорокалетних жителей. Но на всех лицах лежала печать какой-то загнанности, напряженности.

Вонючий полумрак партизанских лагерей с их шумной суетой и детским гомоном показался Кудрявцеву куда милее и жизнерадостнее, чем чистая и светлая упорядоченность Октябрьской.

* * *

На Октябрьской им даже не предложили остановиться передохнуть. Велодрезины переставили с рельсов Большого Прохода на рельсы Московской линии, и они медленно потащились в направлении Площади Независимости. В туннеле, под самым потолком, были закреплены помосты, на которых жили УЗ-7. Им не нашлось места на станции и приходилось ютиться здесь. Обоз, едва не задевая головами, проходил под этими подвесными жилищами, которые напоминали ящики со щелями, где можно было лежать или, в лучшем случае, скрючившись, сидеть. Сейчас в них сидели или ползали дети, угрюмо глядя сквозь щели на проходивший мимо обоз. Родители работали в верхних помещениях.

При подходе к Площади Независимости их встретил вялый дозор с шестерками на рукавах. Оказывается, Ученый Совет не тратился на охрану станций, где жили нижние уровни. Дозорные только сделали тесты «на ленточников» и махнули рукой: проходите.

Один из них, поздоровавшись с Купчихой, повел их на станцию. Эта станция, похожая на Октябрьскую, была еще больше, светлее, чище. Площадь Независимости являлась научным, экономическим, энергетическим и торговым центром всего Муоса. Жильцы с Октябрьской и Института Культуры стремились получить тут прописку. Пайки здесь выдавали посытнее, квалифицированной работы было больше, а значит, увеличивались шансы повысить свой УЗ или хотя бы выгодно выйти замуж или жениться.

Прямые переходы со станции вели в Университет Центра — бункер под руинами Белорусского университета, а также в единственную полноценную больницу Муоса и бункер термальной электростанции, обеспечивавшей электроэнергией большую часть метро. Тут же находились оружейные и швейные мастерские, а в запутанной системе хорошо охраняемых переходов были спрятаны научные лаборатории, кабинеты и жилища высших администраторов Центра. К «верхним помещениям» относился длинный подземный переход, некогда соединявший Площадь Независимости с одноименной станцией метро. Переход был расположен достаточно глубоко, поэтому уровень радиации здесь был не столь высок. Немудрено, что УЗ-8 и УЗ-9 с других станций мечтали попасть сюда.

По широкому переходу уновцы и ходоки прошли на Вокзал. Свое название это убежище получило от расположенного над ним здания Минского вокзала, железобетонные конструкции которого выдержали удар. В одном из помещений Вокзала располагался рынок. Когда-то здесь шла бойкая торговля прямо с велодрезин. Порой тут собиралось до десяти обозов. Сейчас же, кроме партизанской, стояла дрезина с Института Культуры и дрезина Центра, пришедшая с американским товаром, а также подтягивались с тележками ремесленники из ближайших мастерских.

Купчиха, зорко посматривая по сторонам, уже вовсю ругала чужой товар, пытаясь сбить цену. Она хватала арбалеты, брезгливо натягивала пружины, выискивала ржавчину или недовольно осматривала наконечники стрел, комментируя самым неожиданным образом.

Разочарованно махнув рукой, она пошла к дрезине, которую здесь называли «американской». Главным образом, тут продавались лампочки, провода и прочее электрооборудование. Вскоре уже можно было услышать, как Купчиха возмущается мутным стеклом и хлипкостью нити накаливания, а затем, тыркнув лампочку в специальное гнездо с подведенным электричеством, театрально кричит: «Это разве свет! В могиле светлее, чем от твоей лампочки!» Неожиданно она вернулась к торговцу арбалетами, который растерянно смотрел то на Купчиху, то на забракованный товар, и, положив ему ладонь на грудь, сказала: «Ну ладно, только ради твоих красивых синих глаз, куплю все эти железяки за две туши…»

Так продолжалось часа полтора. Купчиха буквально не давала открыть рот ни покупателям, ни продавцам, бракуя их товар и расхваливая свой. Хотя они видели ее не первый раз, перед таким напором устоять было трудно. Ее льстивые речи словно ослепляли всех и заставляли забыть о невыгодности сделки.

Одним словом, у нее был талант. Большую часть товара Купчиха обменяла уже в первый день торговли.

Их поселили в гостиницу — оказывается, в метрополии было и такое. Правда, гостиница подозрительно напоминала бывший общественный туалет, на что указывали полуобвалившаяся плитка на стенах и неаккуратно обрезанные канализационные и водопроводные трубы. Но размер заведения внушал невольное уважение к предшественникам, даже сортиры строившим с таким размахом.

Здесь тоже был сделан настил для второго уровня, а оба «этажа» разбиты деревянными перегородками на «номера». Номера оказались тесными, но зато перегородки и двери были оклеены бумагой, поэтому щелей и дыр практически не наблюдалось.

В гостинице они рассчитывали провести только одну ночь, но в силу сложившихся обстоятельств прожили здесь, томимые безделием, почти неделю. Радисту и Светлане с Майкой посчастливилось занять угловой номер второго этажа. Здесь почти весь пол покрывал шикарный матрас, сшитый из лесовой мешковины и набитый мелким песком. В стоимость номера входили даже одеяло и подушки, еще довоенные, из какого-то синтетического материала.

Поначалу уновцы грубо подшучивали над Радистом по поводу его отношений со Светланой, которая, кстати, была старше его почти на три года. Но Дехтер, как ни странно, этих шуток не одобрял. Поэтому, чтобы не раздражать командира, бойцы через некоторое время оставили парочку в покое.

Ходоков чужие отношения вообще не интересовали. В условиях скученности партизанских лагерей, когда интимная жизнь происходила чуть ли не на виду половины лагеря, к этому относились крайне просто. Радист первое время смущался и сердился на двусмысленности бойцов, но постепенно принял равнодушие Светланы как единственно возможную реакцию.

Оружие у ходоков и уновцев не отобрали, но на всякий случай выставили стражу из трех солдат УЗ-6 и не разрешали покидать гостиницу больше чем по трое. Когда наступала очередь Радиста и Светланы пошататься по станции, они брали с собой Майку и ходили смотреть местные достопримечательности, которых, впрочем, было немного.

Проходя по коридору, соединявшему станцию с одним из убежищ, они столкнулись со страшной процессией. Возглавлял ее офицер, за ним следовало шесть кошмарных голых существ. Они имели отвратительную кожу — толстую, морщинистую, слизистую, темно-серого цвета. У всех были какие-то отклонения: у двоих — большие, шире плеч, головы. У одного на лице — не меньше десятка глаз. Третий семенил на шести конечностях, как насекомое. Еще двое с какими-то уродствами тащили третьего — явно больного. По бокам шли солдаты, вооруженные копьями и арбалетами. Один из солдат наотмашь ударил древком копья существо, тащившее сотоварища:

— Живее, тварь!

От удара существо гортанно завыло. Из пасти у него потекли слюни.

Светлана, увидев процессию, быстро подняла Майку на руки и прижала ее лицом к плечу, чтоб та не смотрела. Радист, пораженный, застыл на месте. Офицер, проходя, грубо толкнул его пятерней, чуть не опрокинув на пол:

— Ну, чего пялишься?

Процессия прошла и скрылась за поворотом коридора. Радист все глядел ей вслед. Он многое увидел в Муосе, но это, пожалуй, было самым отвратительным. Светлана взяла его за руку и с болью в голосе сказала:

— Это морлоки…

Радист молчал. Только спустя некоторое время до него дошло, что Светлана что-то сказала.

— Кто?

— Морлоки. В одной из медицинских лабораторий Центра готовят людей, или, скорее, существ, которые смогут жить на поверхности. Для опытов используют УЗ-9, то есть мутантов или же к ним приравненных. У них это называется «селекция». Отбирают среди УЗ-9 тех, кто дольше других продержался в верхних помещениях. Их скрещивают друг с другом, а потомство, как правило, тоже мутантов, снова отправляют в верхние помещения. Сейчас уже выведено третье поколение морлоков. Кроме того, над ними ставят дополнительные опыты: облучают, меняют им кожу, вводят различные препараты.

— Но они ведь… люди?

— Здесь они УЗ-9.

— Это же фашизм!

— Руководство центра оправдывает такой эксперимент тем, что он служит интересам большинства. Ведь кто-то должен работать на поверхности…

Радист вспомнил свою мать и ее опыты, очень похожие на эти.

— Ну выведут они такую расу, которая не будет бояться радиации. Они же разбегутся по поверхности, размножатся, а потом вернутся в метро и уничтожат своих хозяев.

— А вот эта гипотетическая проблема решается в другой лаборатории. Там с помощью вмешательства в головной мозг мутантов пытаются лишить их воли и максимально подчинить сознание.

Радист снова с болью подумал о матери.

Свободное от прогулок время они валялись в номере, говорили обо всем на свете. Радист потом вспоминал эту неделю в гостинице-туалете как самое счастливое время в его жизни. Майку иногда забирала Купчиха, и они оставались со Светланой вдвоем.

* * *

Причиной их задержки в гостинице явилась дикая бюрократия центровиков. Светлана обратилась к одному из администраторов с просьбой организовать встречу уновцев с представителем Ученого совета для обсуждения важного вопроса. Администратор иронически скривился, велел подать заявку в письменном виде и ждать.

На следующий день их досконально обыскали, перерыли все личные вещи, заставили раздеться догола. Потом начались «собеседования», на которых у каждого нудно и и долго выяснялись причины их прихода и желания встретиться с представителями Ученого Совета. Пришлось рассказывать в подробностях все с самого начала. Если клерков и удивили обстоятельства появления уновцев в Минском метро, то виду они не подали — такие эмоции не подобали Их Значимостям. К вечеру был объявлен радостный вердикт: гости Центра имеют право на встречу с… администраторами четвертого уровня «для решения вопроса о возможности выполнения их просьбы».

На следующий день центровики, теперь уже четвертого уровня, снова выясняли все те же обстоятельства и задавали, как им казалось, каверзные вопросы.

Потом был медосмотр и возникла проблема с увечьем Дехтера — его уже хотели признать ущербным со всеми вытекающими отсюда последствиями. Разозленный спецназовец грозно спросил у лекаря, в чем его неполноценность. «У вас же один глаз», — равнодушно пожал плечами инспектор, привыкший всегда быть правым. В ответ на это Дехтер выхватил штык-нож и метнул его в таблицу для проверки зрения, а потом спросил у чиновника, какую букву он пробил. Щурясь, инспектор пытался что-то рассмотреть, но так и не ответил. «Му», — с издевкой констатировал командир. Инспектор пытался придраться еще к чему-то, но в конце концов нехотя согласился не выносить заключение об ущербности Дехтера, хотя предупредил, что в докладе сообщит Их Значимостям об имеющихся у уновского командира увечьях.

Следующий день москвичи провели у инспекторов третьего уровня. Те задавали более осмысленные и конкретные вопросы и даже что-то записывали.

Еще днем позже вызвали Светлану, Расанова и почему-то Радиста. Их повели, завязав глаза, коридорами в бункер, где находились кабинеты администраторов второго уровня. Администратор сообщил им, что проверку они прошли успешно и в принципе нет возражений против их встречи с Ученым Советом. Он вкратце объяснил правила поведения на приеме с Их Значимостями.

Ученый Совет возглавляли три высших чина, руководивших основными направлениями: аграрным, медицинским и технико-экономическим. Конечно, наука Центра имела сугубо прикладной характер и решала задачи выживания в жестких условиях Муоса. Совет принимал и важнейшие управленческие решения, хотя всеми текущими вопросами занимались администраторы различных уровней.

Располагался Совет в бывшем президентском бункере. Как сказала Светлана, он был заложен метров на сорок ниже основного Муоса.

В приемной их снова тщательно обыскали два спеца третьего уровня и передали помощникам-референтам — вышколенным офицерам в аккуратной форме, на которой красовались золотые нашивки в виде цифры «два».

К исходу дня все трое наконец попали в кабинет Ученого Совета. Когда-то это был личный кабинет Президента Республики Беларусь. Теперь за огромным президентским столом сидели нынешние правители. В центре восседал председатель Совета, ученый-аграрий Ежи Гроздинский — морщинистый старичок с длинными пушистыми волосами.

Гроздинский предложил гостям сесть. Они расположились в конце длинного стола, стоящего перпендикулярно президентскому. Помощники заранее предупредили их, что руки следует положить на стол ладонями вверх.

Председатель важно сказал:

— Говорите.

Расанов, уже в который раз, начал длинное повествование об обстоятельствах прибытия москвичей в Муос. Хотя члены Совета все это уже знали из докладов администраторов, докладчика ни разу не перебили. Когда он закончил рассказ, Гроздинский спросил:

— Чего же вы хотите от нас?

— Я вам объяснял, что мы выполняем приказ, — несколько раздраженно ответил Расанов, — в соответствии с которым должны установить инициаторов радиосигнала, наладить радиосвязь между Минском и Москвой и затем, по-возможности, оказать помощь в решении проблем Минского метро.

— Зачем вам все это? Зачем Москве нужна была эта экспедиция?

— Как зачем? Сам факт, что твое поселение — не единственное живое на этой планете, способствует повышению морального духа, дает надежду на будущее, является хорошей вестью, которые и у нас и у вас появляются редко. Кроме того, мы можем поделиться друг с другом ценнейшим опытом выживания, что однозначно будет способствовать укреплению экономики наших убежищ. Простой пример: вы могли бы предоставить нам семена, — при этих словах Гроздинский, не выдержав, хмыкнул, — и технологию выращивания нерадиоактивного картофеля и мы бы ее успешно применяли в Москве, где уровень радиации меньше, а средств индивидуальной защиты для выхода на поверхность — больше. В обмен вы бы получили грибницу и другие культуры, выведенные нашими селекционерами, что позволит вам производить значительную часть продовольствия без выхода на поверхность…

Расанов сделал правильный ход. Ученого-агрария явно заинтересовали новые возможности решения продовольственной проблемы. Не желая того, он выдал себя, машинально схватив и надев очки с толстыми линзами. Расанов продолжил:

— Ну и кроме того, мы прилетели не по своей инициативе. Мы ответили на ваш сигнал бедствия…

После паузы старик, сидевший по правую руку от Гроздинского произнес:

— Видите ли, я и мои коллеги трудимся в своих лабораториях день и ночь, начиная с Последней Мировой. В основном наши усилия направлены на то, чтобы найти возможность производить в Муосе простейшие вещи или продукты, которые до войны на поверхности производились без труда и в огромных количествах. Ресурсы, как вы понимаете, у нас очень ограничены, и поэтому приоритеты в разработках тщательно обсуждаются, прежде чем претворять их в жизнь. Со всей ответственностью могу вам заявить, что проект, о котором вы говорите, не был реализован в Центре и даже ни разу не обсуждался Ученым Советом. А благодаря тщательному контролю несанкционированные действия со стороны граждан Центра исключены. Единственное место в метро, где можно предположить наличие такой техники, как радиопередатчик, — это Америка.

Следующие вопросы хозяев кабинета были адресованы Радисту. Они сводились к тому, чтобы выяснить уровень его компетенции и возможностей создать радиопередатчик. Кудрявцев не очень уверенно ответил, что сможет. Расанов вступил, как всегда вовремя, и напомнил, что в случае неудачи они просто воспользуются радиопередатчиком мертвой сталкерши.

На этом аудиенция была закончена. Председатель сказал, что им сообщат об окончательном решении Совета.

* * *

Все были разочарованы. Особенно досадовал Расанов. Им придется делать еще один переход в какую-то непонятную Америку. Вернувшись в гостиницу, «послы» сообщили нерадостную новость Дехтеру и другим уновцам. Прозвучало предложение считать первую часть задания невыполнимой, возвращаться на Тракторный, где воспользоваться передатчиком мертвой сталкерши, после чего возвращаться в Москву. Всем им очень хотелось домой.

Но Дехтер пресек эти разговоры, сообщив, что они не исчерпали все возможности для выполнения приказа. Кое-кто искоса посмотрел на капитана, подозревая, что тот не хочет уходить из Муоса из-за Анки и своих обещаний партизанским командирам. Всем составом партизаны и москвичи собрались обсудить дальнейший план действий. Купчихе и ходокам надо было возвращаться на Тракторный, гнать велодрезины с товаром. Придется нанимать центровиков и нейтралов, так как боеспособных ходоков осталось восьмеро. А Светлана и уновцы отправятся дальше — в Америку.


Вечером в гостиницу пришел посыльный УЗ-5 и сообщил, что Светлану снова вызывают в бункер. Девушка отправилась с провожатым, причем на этот раз ей не завязывали глаза и не обыскивали.

В президентском кабинете находился один из членов Ученого Совета — доктор медицинских наук Владимир Буковский — невысокий старик лет семидесяти с седыми усами.

Увидев Светлану, он встал, подошел к ней, взял за почтительно приподнятые вверх-вперед ладони, улыбнулся и спросил:

— Думала, не узнал?

— Нет, Учитель, я так не думала. Я понимаю, что положение обязывает вас сдерживать эмоции.

— Ну, здравствуй, девочка, — он радушно обнял Светлану, крепко прижав к себе.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович. Очень рада вас видеть, — искренне ответила Светлана.

— Ты изменилась. Повзрослела. Такой уверенный взгляд… Это сколько же… лет пять тебя не видел, с самого выпуска? Да ты садись, рассказывай!

— Что рассказывать, вы же все сами прекрасно знаете. Нехорошо у нас…

— Да, знаю, что нехорошо… А ты чем занимаешься?

— Я специалист по внешним связям Партизанской конфедерации. Осуществляю робкие попытки объединить Муос, — Светлана улыбнулась.

— Безнадежное дело. Слишком поздно. Муос развалился на куски, и склеить его шансов мало.

— Шансов будет еще меньше, если никто не станет пытаться это сделать. Вы про «землян» слышали?

— «Земляне»? Это смешно… Не думал, что ты веришь в эти сказки, которые центровики с уровнем ниже пятого рассказывают своим детям на ночь. Какие-то добрые волшебники, кочующие не то в неметрошном Муосе, не то на поверхности, придут и примирят все наши противоречия, решат наши проблемы…

— Нет, Учитель, не легенды. Я уверена, что они есть. И даст Бог, Муос объединится.

— Все так же веришь в Бога?

— Да.

— Не разочаровалась? Зачем твой бог допускает такие мучения? Зачем он создал мутантов, ленточников, змеев?

— Их создал не Бог. Их создали люди. И продолжают создавать…

— Света. Я тебя не просто поговорить позвал. Я к тебе с предложением. Оставайся в Центре. У тебя третий уровень. Пойдешь работать ко мне в лабораторию. С твоей головой не проблема получить второй. А потом, глядишь, заменишь меня, станешь членом Ученого Совета. У тебя есть все шансы стать даже Председателем. Я никому такого не предлагал. Ни до тебя, ни после у меня никогда не было такой талантливой ученицы. Когда ты была на последнем курсе Университета, я чувствовал, что на многие твои вопросы уже просто не могу ответить, а на некоторые ты сама отвечала лучше меня. Такой интеллект преступно губить, использовать для бессмысленных переговоров с одичавшими поселениями. Мне нужен преемник. У тебя впереди большое будущее, ты сможешь стать одним из самых влиятельных людей в Муосе. Я тебе помогу. У меня есть сын. Он не глуп, хотя до тебя ему далеко. Он офицер четвертого уровня, скоро получит третий. Поженитесь… Я давно уже об этом думаю. Только не говори, что ты не согласна…

Светлана помолчала несколько секунд и потом тихо, но твердо произнесла:

— Спасибо за предложение, Учитель, но вы же помните: мне уже предлагали остаться в Центре, сразу после выпуска. Я отказалась. Я должна быть там, на Партизанской. Ничего не поменялось, Учитель….

Буковский нервно встал:

— Не понимаю! Я не могу этого понять! Тебе сейчас двадцать лет, так? У вас же, кажется, в двадцать пять уходят наверх…

— В двадцать три.

— Тем более! Ты, молодая, умная и красивая, за пару лет заживо сгниешь, ковыряя картошку на поверхности. Зачем тебе это?

— Это судьба всех партизан. Я должна ее разделить. Но я надеюсь за оставшееся мне время что-то изменить, успеть многое сделать. Я считаю это своим призванием и долгом.

— Судьба партизан? Да каждый из твоих мурзатых друзей-партизан вырвал бы у другого из рук такой шанс! Хочешь объединять Муос? Объединяй его из Центра! Ведь это самое благополучное государство в Муосе.

— Только видимость благополучия. Да, у вас сейчас жизнь легче, больше еды, другой уровень медицины. Но я вижу, как Центр гниет изнутри. Ваша система воспитывает в людях цинизм и себялюбие. Ваша тотальная бюрократия делает государство нежизнеспособным, лишает его возможности противостоять новым опасностям, которые появились в Муосе. Вы отгородились от змеев, леса, Америки и, главное, ленточников, партизанскими поселениями и станциями нейтралов и за их спинами чувствуете себя в безопасности. Все это временно. Ленточники становятся все более агрессивными. Если падет Нейтральная, вы окажетесь лицом к лицу с врагом. Что вы будете делать тогда?

— Ты забыла, что у нас приличная армия. В лабораториях мы разрабатываем новое оружие. И, наконец, морлоки. Еще несколько лет — и мы создадим совершенных рабов, которые будут трудиться на поверхности, обеспечивая нас продовольствием, а потом смогут прямо с поверхности совершать набеги на другие станции.

— Ах, вот что, Учитель! Лучшие умы трудятся над проблемой по созданию морлоков? Вы ставите чудовищные опыты над людьми и чувствуете себя творцом? Я слышала, что для исследований сотрудники лаборатории по результатам тестов отбирают у матерей их детей и отправляют наверх, чтобы использовать для опытов. Это бесчеловечно! А вы еще хотите привлечь меня к вашей «научной работе»? Я в этом участвовать не буду!

Да, я через три года уйду в верхний лагерь. Но я жила, училась, трудилась, боролась, пыталась сделать жизнь лучше. И я не одна. Я знаю много хороших людей, которых вы назвали мурзатыми партизанами: Батура, Талаш, Анка… Я полюбила человека, который пришел в наш Муос издалека, рискуя собой. Учитель, поверьте, их экспедиция не имеет корыстных целей. Наверное, слышать это здесь, в Центре, странно?

А теперь я прошу вас помочь нам. Не препятствуйте миссии, чтобы не мучиться на смертном одре угрызениями совести. Это доброе дело вам зачтется. Думаю, у вас их было не так уж много!

Светлана говорила все это спокойным и уверенным голосом. Она встала и теперь стояла перед своим учителем, который наклонил по-старчески трясущуюся голову и молча ее слушал. Он уже не надеялся переубедить Светлану и, подумав, устало сказал:

— Ты наговорила мне грубостей, но я слишком стар, чтобы менять свое отношение к тебе… Послушай, — продолжил Буковский, понизив голос, — Председатель Совета предлагает взять москвичей под стражу, поселить в отдельном охраняемом бункере, но при этом создать хорошие условия жизни, приравненные к УЗ-3. У них хотят получить всю необходимую информацию, попытаться наладить радиосвязь с Москвой. Ученый Совет заинтересован в этом, но боится, что вы осуществите это где-нибудь в другом месте Муоса, а значит, оставите нас в дураках. Председатель предложил обдумать это, а завтра утром обсудить и принять решение, что с вами делать…

Света, доведется ли нам снова свидеться?.. Я хочу, чтобы ты знала — ты мне как дочь. У меня было четверо сыновей, они погибли в последнюю Мировую на поверхности. Когда тебя девчушкой привезли, поруганную, избитую и чуть живую, я, действительно, считал глупым тратить на тебя драгоценные лекарства, а предлагал партизанам лучше продать мне для лабораторных опытов. Но те настаивали, поэтому я тебя сшил. Чудом ты выжила. Как только ты стала говорить, сразу засыпала меня кучей вопросов, и вопросов не детских. Ты схватывала все на лету, была любознательной, и при этом очень доброй. Однажды, когда я вечером тихо зашел в твою палату, ты стояла на коленях, сложив ладони, и молилась своему Богу. Ты говорила: «Боженька, пожалуйста, помоги дяде Вове в его работе! Ему так тяжело, он столько делает для людей, он вылечил меня, он такой добрый…» Мне стало стыдно, — может быть, первый раз в жизни, — за то, что я хотел тебя использовать как биоматериал.

Я ходатайствовал, чтобы тебя определили в школу. В Университет ты поступила сама, без моей помощи — тебе не было равных на вступительных экзаменах. Я с нетерпением ждал лекций и семинаров в твоей группе. Мне нравилось с тобой разговаривать, спорить. Когда мои научные исследования заходили в тупик, я шел поговорить к тебе. Ты всегда меня радостно встречала и с напором вступала в обсуждение частных научных проблем (о главной цели своих исследований я тебе не говорил). В дискуссии решение рождалось само собой.

Когда ты после выпуска в Университете отказалась остаться в Центре, я думал, что, хлебнув несладкой партизанской жизни, ты вернешься. Ты не вернулась. С тобой из Центра для меня ушла радость жизни. Я вошел в Ученый Совет, но поверь, это для меня не много значит. Я часто думал о тебе, как о самом близком человеке. Когда я увидел тебя сегодня в этом кабинете, у меня чуть сердце из груди не выскочило. Я ждал, когда ты придешь. Вот ты пришла… Но ты стала чужая, совсем чужая…

Конечно, Светлана, я помогу тебе и твоим друзьям в вашей сомнительной затее. Я думаю, мне удастся убедить Председателя отпустить вас… Но знай, что я делаю это не ради них, а только ради тебя, девочка…

— Спасибо, Учитель!


Глава 6
АМЕРИКА

Морской пехотинец Рэй Славински был очень удачлив. Учебка, Ирак, военная академия, Афганистан — ему везде везло. Он ни разу не был ранен, и к своим двадцати семи уже имел две полных колодки наград. Главная его гордость — автоматическая винтовка М16, на прикладе которой Рэй делал зарубки именным кинжалом. Их было двенадцать — по количеству убитых врагов. Все по-честному: он делал отметки на прикладе автомата только в том случае, если был уверен, что враг был убит, и убит именно им. Поэтому реальный счет его заслуг (убитых и раненых) был в два, а то и в три раза больше. При этом засчитывались только вооруженные противники. Так, к примеру, после того как во время зачистки в одном кишлаке Рэй расстрелял психованную пуштунку, поцарапавшую ему лицо, а затем и ее сына-подростка, который, увидев смерть матери, пытался ударить его какой-то палкой, — он зарубок на прикладе не поставил. После этого случая было расследование, которое закончилось лишь тем, что Славински переправили на военную базу в Литву. Это маленькое балтийское государство ни с кем не воевало, и поэтому жизнь у Рэя потекла спокойная и немного скучная. Единственным плюсом являлось то, что командир базы в городке с трудновыговариваемым литовским названием скоро собирался на пенсию. И других кандидатов на его место, кроме Рэя, просто не было.

Когда на их базе стали строить бункер, Рэй посчитал это глупостью. Когда объявили тревогу и командование отдало приказ занять убежища и укрытия, он, как и все, забежал в недостроенный еще бункер, считая это временным неудобством. Их городок и их базу не бомбили. Связь с военным руководством оборвалась. Сквозь гудящий помехами эфир изредка пробивались голоса радиостанций, главным образом Южного полушария. Из обрывочных сведений невозможно было понять, кто и из-за чего начал эту войну. Но Рэю вскоре стало ясно, что прежний мир больше не существует. В отличие от наивных солдат и младших офицеров, которые были уверены, что за ними скоро кто-то приедет и куда-то увезет, Славински первым понял, что помощи им ждать уже неоткуда.

Ночью они вышли из бункера на поверхность в защитных костюмах. В той стороне, где был Вильнюс, стояло зарево пожаров. Уровень радиации неуклонно увеличивался. Возле базы метались растерянные литовцы — они, очевидно, хотели получить от военных разъяснения или помощь. Увидев, что американцы одеты в скафандры, литовцы стали что-то кричать на своем языке, женщины плакали. Потом хлынул дождь. Это был необычный дождь — раствор радиоактивной гари и пепла в воде. Даже в скафандре оставаться наверху было опасно. Они вернулись в бункер.

Шли дни. Через неделю литовцы нашли шлюзовую будку спуска в бункер и начали стучать во внешнюю дверь. Какая-то школьница на ломаном английском просила впустить их внутрь. Эти призывы, понятное дело, игнорировались. Потом местные начали чем-то стучать по массивной двери, явно пытаясь ее взломать. Рэй, не дожидаясь согласования с командиром базы, принял решение. Он и еще три морпеха, снова облачившись в защитные скафандры, поднялись в шлюзовую будку. Открыв дверь, Славински хотел жестко потребовать оставить территорию базы, но литовцы начали ломиться к ним. Их было человек тридцать. Многие держали на руках детей. У большинства уже проявлялась лучевая болезнь, у некоторых на лице и руках были язвы. Они настырно проталкивались в будку. Рэй хорошо знал инструкции: посягательство на военный объект дает право открыть огонь. Он отдал приказ стрелять и сам выпустил несколько коротких очередей в упор. Семеро местных упали у двери будки, остальные испуганно отшатнулись. Оглянувшись на своих, Рэй понял, что стрелял только он. Солдаты, вышедшие с ним, растерянно замерли и недоуменно смотрели на него сквозь стекла шлемов.

Командир базы, полковник Моррисон, последнее время занимался тем, что опустошал спиртные запасы бункера. Узнав о «подвиге» своего заместителя, он пьяным голосом безапелляционно заявил:

— Славински, вы сволочь! — Однако никаких мер он не принял, остался сидеть в своем кабинете, тупо и пьяно вглядываясь в фотографию своей семьи, которая жила в Индианаполисе. Ночью полковник застрелился. Рэй стал командиром базы.

Прошло полгода. Городок вымер. Никто не нарушал покой бункера. Правда, стали появляться какие-то странные животные и птицы. Один раз не вернулись три человека, ушедшие в разведку в город. Следующий разведотряд нашел их пустые скафандры, измазанные желтой слизью.

В бункере тоже было нехорошо. В замкнутом пространстве солдаты и офицеры сходили с ума: начались драки, самоубийства, сумасшествия. Для наведения порядка Рэй сначала практиковал аресты, потом расстрелы, а однажды ему пришла гениальная мысль — выгонять провинившихся без скафандров на поверхность. Это было очень поучительно для других. Приговоренный солдат медленно умирал, скуля и плача у будки бункера, и его причитания долгое время слышались на верхних ярусах.

Истощались припасы. Заканчивались противорадиационные фильтры. Грунтовые воды подмыли одну из стен недостроенного бункера, и теперь на нижнем ярусе по щиколотку стояла вода. Связь с внешним миром установить не удавалось. Рэя боялись, но он чувствовал, что в один прекрасный момент его просто задушат. Славински начал серьезно задумываться, что и его жизнь, похоже, дает трещину.

* * *

База была расположена недалеко от белорусской границы, и собственно, основной ее задачей в случае войны являлось десантирование в Беларусь, перекрытие транспортных коммуникаций, уничтожение инфраструктуры и ПВО. На базе имелся свой советник по белорусскому вопросу — Александр Заенчковский. Раньше он был директором одного из мясокомбинатов, за махинации против него возбудили уголовное дело, но арестовать не успели: Заенчковский эмигрировал в Литву, где провозгласил себя «борцом за свободу», притесняемым «тоталитарным режимом». Он получил политическое убежище, неплохое пособие и гарантию о невыдаче белорусской стороне. Вскоре ему предложили работу на натовской военной базе в качестве «консультанта по белорусскому вопросу». Работа была несложная: объяснять особенности национального менталитета и помогать контролировать развитие белорусской экономики, по возможности препятствуя ее укреплению, а также сеять враждебные настроения в обществе и прочее.

Когда завыли сирены, Заенчковский сориентировался и побежал в бункер. В сутолоке не заметили, что в бункер пробрался штатский. Через некоторое время его притащили к пьяному Моррисону. Последний тупо посмотрел на собачье преданное лицо Александра и вяло махнул рукой: «Пусть живет!». Заенчковского оставили, и он стал мыть в бункере полы, убирать туалет, делать прочую черную работу.

В один из дней Рэй мрачно сидел один в кабинете командира, когда к нему вошел адъютант. Он доложил, что на прием хочет попасть «этот русский». В надежде хоть как-то отвлечься от черных мыслей, одолевавших его, Славински кивнул. Заенчковский зашел и начал говорить очень быстро, боясь, что ему не дадут высказаться до конца и выгонят. Он сообщил, что еще будучи директором мясокомбината, он однажды получил странный госзаказ. Подрядчиком выступало военное ведомство с аббревиатурой, которую он теперь уже не помнит. Необходимо было произвести огромное количество тушенки для долговременного хранения. Оплачивался заказ хорошо. Он познакомился с представителем заказчика — каким-то подполковником, и так получилось, что они решили вместе отметить удачную сделку (Заенчковский не упомянул, что вместе с подполковником они украли две машины секретной тушенки — и обмывали именно это событие). И вот тогда пьяный вояка рассказал ему, что Беларусь всерьез готовится к войне, что на базе Минского метро и прочих подземных коммуникаций формируется грандиозная система убежищ и что этот заказ — именно для подземных складов.

— Так вот, если бы попасть туда, можно было бы освободить белорусский народ от тоталитаризма и принести к ним свет демократии, а заодно взять под контроль некоторую часть продовольствия подземных убежищ! — закончил рассказ Заенчковский.

Слушая Александра, Рэй начал приободряться. Да ведь у них в подземных ангарах стоят вертолеты, а в бункере остались летчики! Этот потенциал он может и должен использовать для новых побед. Оценив смекалку Заенчковского, Славински назначил его советником, а вскоре тот стал правой рукой начальника базы.

Сообщение о предстоящей операции ободрило солдат. Тысячный контингент уже мечтал о том, как они заживут в роскоши Минского метро. Как благодарные минчане, а главное, минчанки будут рады освободителям. Всем надоел этот дурацкий тесный бункер. К тому же в последнее время морпехов пугала все прибывающая вода на нижнем ярусе и уменьшение дневного рациона, не говоря уже о том, что кофе и курево давно закончились.

Рэй сам отобрал лучших бойцов для первого десантного отряда. Четыре десантных вертолета в сопровождении трех «апачей» покинули базу. Семьдесят десантников гомонили и шутили под громкую боевую рэп-композицию. Не портил настроение даже унылый зимний пейзаж за бортом. Во флагманском вертолете летели Рэй и его новый советник.

Заенчковский, который хорошо помнил Минск, не узнал город, вернее то, что от него осталось. Эскадрилья долго кружила над мертвыми развалинами — Александр все никак не мог сориентироваться в расположении улиц. Наконец он ткнул пальцем, и они приземлились в центре площади. Одетые в противорадиационные скафандры, морпехи высыпали из вертолетов.

Рано утром они постучали в гермодверь станции метро Молодежная. Из-за двери удивленно спросили, кто стучит. Заенчковский ответил, что свои. Люк открыли. Это было верхнее помещение, где в основном находились старики, инвалиды и больные. Оттолкнув в сторону хилых, ничего не понимающих «защитников», отряд прошел к следующей гермодвери и таким же образом проник в нижние помещения. Без единого выстрела американцы разоружили немногочисленную местную службу безопасности и провозгласили станцию территорией Соединенных Штатов.

Огромных запасов провизии, о которых говорил Заенчковский, здесь не нашли. Не встретили они и особой радости на лицах минчан от прибытия освободителей. Хотя, по правде сказать, и огорчения их приход тоже не вызвал. Таков уж менталитет белорусов. Если выразиться одним словом, то самым уместным, пожалуй, будет определение «памяркоуныя», что означает «спокойные», «равнодушные», «терпеливые».

Жители Молодежной были измучены борьбой за выживание, кроме того, они не поддерживали последние решения администрации Муоса, поэтому смену власти встретили почти равнодушно.

Отряд морпехов двинулся в направлении Фрунзенской. Разоружили ничего не понимающих дозорных на входе. Захват станции прошел по тому же сценарию. Но несколько фрунзенцев успели покинуть станцию. Они объединились с дозором на выходе, послали двух солдат на Немигу, а сами организовали заслон. Восемь защитников, вооруженных одним автоматом, несколькими арбалетами и ножами, вступили в неравный бой, который длился десять минут. Выстрелы из армейских гранатометов уничтожили дозорных, не успевших даже ранить ни одного противника.

Предупрежденные немиговцы готовились встретить врагов, впрочем не зная ничего об их численности, вооружении и происхождении. Они даже успели построить в туннеле на подступе к станции хиленькую баррикаду. Однако уже через час, под шквалом пулеметно-автоматного огня, перемежающегося с разрывами гранат и струями напалма из огнемета, они отступили. Ворвавшись на станцию, американцы стали палить без разбора. Люди шарахались и кричали, началась паника. К вечеру сопротивление было сломлено. Довольный собой Рэй Славински поблагодарил солдат за службу, выставил заслоны и дал своим морпехам отдых до следующего дня.

Правительство Центра в лице Ученого Совета пребывало в растерянности. Необходимого военного опыта у них не было, поэтому чрезвычайные полномочия были переданы в руки главы внутренней безопасности Муоса Шевчука. Последний объявил всеобщую мобилизацию, и в течение ночи ему удалось собрать отряд из семидесяти человек — бывших военных, а также сотрудников МВД и МЧС, который выдвинулся в помощь гарнизону Октябрьской. Этой же ночью эскадрилья вертолетов ВМС США ушла в Литву, на базу, за новой партией морпехов. Прибывшее утром подкрепление сразу было переброшено на подступы к Купаловской. К обеду американцы столкнулись в туннеле со сводным отрядом Муоса, имея почти двойной перевес в численности и многократный перевес в вооружении. Несмотря на это, бой длился до поздней ночи. Защитники Купаловской частично отступили через Большой Проход на Октябрьскую, частично по Автозаводской линии — на Первомайскую. Рэй знал от Заенчковского, что связка станций Октябрьская-Купаловская является ключевой в Минском метро, и поэтому приказал любой ценой получить контроль над этими станциями. К утру Купаловская была сдана.

Когда в Минск прибыл третий рейс с морпехами, отрезанный от Центра Юг не смог противостоять американцам. Уже через неделю Рэй отмечал «освобождение» крайней станции Автозаводской линии. По приказу Шевчука гарнизоны со всех станций были собраны в один полк. Теперь двумстам морпехам противостояло триста плохо вооруженных солдат Муоса. Славински решил не вступать в бой с основными силами местных до достижения подавляющего численного превосходства и направил основные силы на Восток. На «освобождение» ослабленного внутренними неурядицами и голодного Востока у него ушла неделя.

Славински готовился к последнему победоносному удару по Центру, уже предвкушая, как объявит себя Императором Муоса, но в силу ряда обстоятельств его мечтам было не суждено сбыться.

Вьюги и сильный ветер в течение месяца не давали забрать очередное подкрепление с базы в Литве. Несмотря на предупреждение летчиков, Славински потребовал осуществить вылет, но через час после взлета машины вернулись обратно, с трудом приземлившись возле импровизированной авиабазы у выхода со станции Фрунзенская. Пилоты отказались лететь в таких погодных условиях. Один «апач» и один «десантник» не вернулись после попытки выполнить приказ Славински. Пришлось ждать улучшения погоды.

Тем временем Шевчук избрал привычную для белорусов тактику партизанской войны. Несмотря на то, что среди жителей захваченных станций оказались предатели, никто из них в полной мере не владел всей информацией о расположении коммуникаций Муоса. В Центре же находилась довольно подробная карта этих коммуникаций. Шевчук посылал по коллекторам и подземным ходам небольшие разведывательно-боевые группы, которые осуществляли внезапные нападения на дозоры и мелкие отряды американцев.

В течение первых нескольких дней с момента избрания новой тактики морпехи потеряли в стычках больше людей, чем за время всей «освободительной» кампании. Нескольких американцев взяли в плен, и под пытками они сообщили о целях «освободителей», а также об их происхождении, численности и вооружении. Славински, в свою очередь, под страхом изгнания на поверхность запретил своим солдатам передвигаться или квартироваться группами менее чем по десять человек.

Наконец наступило долгожданное для морпехов улучшение погоды. Однако очередной рейс на базу не привез подкрепления. Растерянные летчики сообщили, что, прилетев, они увидели разваленную будку входа в бункер и сорванный люк. В самом бункере они не нашли ни одного живого или мертвого солдата, только разбросанную униформу, вымазанную вонючей желтой слизью. Кто уничтожил весь гарнизон — осталось загадкой.

Славински вызвал к себе Заенчковского. Советник занялся созданием местной полиции, которой дал название Белорусские Национальные Силы. БНС набирались из жителей Муоса, присягнувших на верность Американскому правительству. Идейных изменников было немного, в основном в полицию шли из-за повышенного пайка. Рэй отдал приказ немедленно увеличить численность БНС и создать штурмовые отряды для участия в боевых операциях по взятию Центра. На восточной линии (станции Площадь Победы и Академия Наук) начались возмущения новыми порядками. Ответом на непослушание стали расстрелы и изгнание на поверхность. Для того чтобы попасть в элитные штурмовые отряды БНС, кандидат должен был расстрелять хотя бы одного непокорного. Были такие, кто соглашался.

Славински предпринял несколько попыток взять Площадь Независимости, но каждый раз должен был отступать с большими потерями. Он набирал новых рекрутов в штурмовые отряды, все увеличивая их численность. Регулярные рейсы на литовскую базу обеспечивали отряды оружием, но центровики не давали продвинуться в туннеле ни на один метр.

Увеличившаяся численность армии требовала все новых ресурсов на ее содержание. Славински особым декретом установил для местных обязательный 16-часовой рабочий день. Он ввел феодальную, вернее, даже рабовладельческую систему, где каждому морпеху и бээнэсовцу в собственность было отдано по 20–30 человек и установлены нормы выработки для них.

Подконтрольную ему часть метро Славински разделил на привычные ему штаты — каждая станция являлась отдельным штатом во главе с губернатором. Себя Рэй ожидаемо провозгласил Президентом. То, что президент — должность выборная, его совершенно не смущало.

И без того нелегкие условия жизни в Муосе, в американской части стали невыносимыми. Одуревшие от власти морпехи всячески издевались над своими рабами, насиловали и убивали их. И тогда начала проявляться другая, глубоко спрятанная в душе черта белорусского характера: однажды «памяркоунасць» белорусов истощается, и тогда они молча берут оружие. Причем это делают всем миром, от мала до велика. И бьются до смерти, не зная страха и не давая пощады врагам и предателям. Так уже было в истории.

На Партизанской началось стихийное восстание, которое возглавил один из местных жителей. Отобрав отряд из числа жителей верхнего лагеря, ночью он провел его боковым ходом в нижний лагерь и неожиданно напал на американцев и бээнэсовцев. Жители Партизанской поддержали его от мала до велика, вооружились, кто чем, и оккупанты на станции были перебиты и обезоружены. Этой же ночью, разделившись на две группы, повстанцы ударили по Тракторному заводу и Автозаводской. Освободительное движение в течение нескольких дней охватило почти всю восточную часть Автозаводской и западную часть Московской линии метро. Восставших, от названия станции, с которой началось восстание, прозвали «партизанами». А их вождя — дедом Талашом, в честь любимого героя белорусской истории.

Решающим в этой войне явился отчаянный поход деда Талаша через город. Он собрал отряд добровольцев в двести человек, вышел на поверхность и пешком направился в сторону Фрунзенской — базовой станции Американцев — по улицам разрушенного города. Средств индивидуальной защиты было недостаточно, и до Фрунзенской дошли человек семьдесят. Остальные погибли от радиации и нападений хищных мутантов. Но и оставшихся оказалось вполне достаточно: американцы совсем не ожидали опасности с поверхности, и тем более на Фрунзенской. В верхние помещения, и особенно к внешним гермоворотам, они не подходили вообще, и вверху на ночь оставались лишь самые неугодные, наказанные или больные рабы, то есть те, кому терять в этой жизни было уже нечего. Они с радостью впустили партизан и сообщили, что охранять склады и порядок на станции остался десяток морпехов, правда вооруженных до зубов; остальные переброшены на границу с партизанами. Гермолюк между Верхним и Нижним помещениями разрешалось открывать дозорным из числа рабов, для того чтобы впускать туда и обратно рабочих. Один из примкнувших к партизанам рабов открыл его, пропустив отряд, а затем под благовидным предлогом спустился вниз и, разыскав местного электрика, уговорил его вырубить свет на станции. Свет погас, партизаны стремительно хлынули на платформу.

Увидев в слабом свете фонариков мелькающие тени, морпехи подняли беспорядочную стрельбу. Но вырывающееся из стволов пламя делало их самих отличными мишенями в темноте, тогда как вооруженные арбалетами партизаны были не видны.

На Молодежной и Немиге услышали пальбу, но отряды карателей, двинувшихся с обеих станций, остановились в туннелях, потому что к этому времени партизаны и фрунзенцы, взломав склады, вынесли в туннели ящики с патронами и подожгли их. Пули и гильзы взрывающихся патронов не подпускали никого близко в течение нескольких часов. Этого времени с лихвой хватило на то, чтобы вынести оставшиеся боеприпасы на поверхность и взорвать вертолеты американцев. Это и было главной целью похода деда Талаша. На одном из складов партизаны обнаружили противорадиационные костюмы, что давало им возможность вернуться на родную станцию также по поверхности. Но их было недостаточно, и обратный путь большая часть войска повстанцев преодолеть не смогла. До уже освобожденной Пролетарской добрались немногие. Дед Талаш, вопреки всем законам природы, остался жив. Это чудо еще более подняло его авторитет в лице местных жителей. Он стал почти такой же легендарной фигурой, как отец Тихон.

Тем временем морпехи ворвались на восставшую станцию и обнаружили опустошенные склады боеприпасов. Без них положение оккупантов резко ухудшалось. Американцы начали отступать, сдавая станции одна за другой. А вот партизаны, напротив, осмелели. В считаные дни восстание охватило весь Юго-Запад. Практически все население восставших станций, вооружившись отнятым у американцев оружием, а также привычными арбалетами, копьями и арматурой, с лютой ненавистью убивало вчерашних хозяев. Неожиданный и дерзкий выход повстанческой армии деда Талаша на поверхность и уничтожение склада боеприпасов и вертолетов впервые повергли Славински в панику. Казалось, война проиграна. Но не в характере Рэя было так просто сдаваться.

Одним из последних рейсов с базы в Литве был привезен ядерный заряд. Стокилотонная бомба была предназначена для самоуничтожения базы при непредвиденных обстоятельствах. Сначала у Славински не было конкретного плана по применению ее здесь, в Минском метро. По его приказу бомба на велодрезине была отвезена на Октябрьскую незадолго до отступления американцев с этой станции и заложена в тайнике. Все минеры из числа бээнэсовцев были расстреляны как ненужные свидетели. Славински ласково поглаживал чемоданчик — радиоуправляемый привод бомбы. Если партизаны и центровики когда-нибудь дойдут до его кабинета, он, не задумываясь, нажмет красную кнопку. И этому гребаному метро — кранты!

Партизаны продолжали теснить американцев, пока наконец не дошли до осажденного Центра и не соединились с правительственными войсками. Центровики взяли Октябрьскую, партизаны — Купаловскую. Но логичного объединения с последующим нанесением решающего удара по войскам Славински не произошло. Между Ученым Советом и Советом Партизанских Командиров произошел конфликт. Вчерашние рабы наотрез отказались признавать юрисдикцию Центра, объявив весь Юго-Запад независимой Конфедерацией.

Не один месяц в районе Купаловской и Октябрьской продолжались трехсторонние столкновения. Большой Проход и сама Купаловская снова и снова переходили из рук в руки.

Наконец уставшие от войны стороны подписали Конвенцию, переименовав Купаловскую в Нейтральную и объявив ее буферной зоной. Станции были поделены между Америкой, за которой осталась Немига, Фрунзенская, Молодежная и Пушкинская, Центром, контролировавшим почти всю Московскую линию, и партизанами, обосновавшимися на станциях Автозаводской линии южнее Купаловской.

Установился зыбкий мир.

* * *

Президент Рэй Славински отнюдь не считал себя побежденным. Он часто посмеивался, вспоминая, какая чудная штука лежит на Октябрьской. Последнее слово все равно останется за ним! Хотя бы ценой собственной жизни он сделает этих тупых белорусов, покажет им, что такое настоящий американский парень!

В мирной жизни Рэй тоже нашел себя. Он установил жесткий рабовладельческий строй. У него было много наложниц. Любая женщина, девушка или даже девочка в Америке принадлежали ему. Двух или трех, которые не проявили достаточно страсти и любви к своему Президенту, он попросту отправил наверх. Ему докладывали потом, что девушки просились назад, заверяли, что исправят свою ошибку, что они любят своего Президента. Но было поздно — Рэй Славински не менял своих решений.

Он был всегда уверен в своей правоте. Ничто не могло поколебать его самолюбия. Ну разве что одно происшествие…

В расширении подземного коллектора, в который некогда была спущена река Немига, недалеко от одноименной станции метро, был расположен Свято-Ефросиньевский монастырь. Его основал отец Тихон — уцелевший священник одной из минских православных церквей. Храм был обустроен прямо в военной палатке. После войны многие жители метро искали спасения в Боге. Люди шли в монастырь, причем уже не было разделения на православных, католиков и протестантов.

При монастыре открыли церковную школу, больницу и даже гостиницу для паломников. Монастырь обеспечивал себя сам: имел небольшую ферму; кроме того послушники и послушницы должны были по очереди подниматься наверх и возделывать картофель. Со временем монастырь вырос в поселение численностью до двухсот человек. Не частые, но обязательные походы наверх заметно сокращали жизнь монахов, и они редко доживали до сорока лет. Отец Тихон, несмотря на возражения паствы, тоже время от времени трудился наверху. Но ему это, кажется, не вредило. Священник выглядел вполне здоровым, хотя ему уже перевалило за восемьдесят. С отцом Тихоном были связаны и другие чудеса: он исцелял больных (даже от лейкемии), во время сорокадневных постов вообще не ел и не пил и оставался жизнеспособным, по его молитвам урожай картофеля на монастырском поле был, как нигде, хорош. Но главным чудом был сам факт успешного выживания монастыря, со всех сторон окруженного врагами. Монастырь обходили стороной диггеры, змеи, а потом и ленточники. Даже рабовладельцы и рекруты БНС не трогали его. Сам президент Славински тоже долгое время не обращал внимания на отшельников.

Но вот однажды ему доложили, что командир БНС впал в религию, отпустил своих рабов и ушел в монастырь. Славински вскипел:

— Достать его оттуда и казнить! А монастырь этот ко всем чертям взорвать!

Когда на следующий день он вызвал своего адъютанта и спросил, где беглец, тот ответил, что отряд, посланный за ним, вернулся ни с чем. Отряд был обезоружен и приведен к Президенту. В ответ на его расспросы, ругань и даже зуботычины бойцы стояли молча, понурив головы, ни в чем не оправдываясь и ничего не объясняя. Через пару часов их отправили в верхние помещения, а рабов и жен провинившихся получили новые рекруты.

Славински послал в монастырь морпехов, но по дороге на них напал змей, и назад пришли лишь трое. Рэй решил лично прогуляться в коллектор Немиги, взяв с собой самых надежных бойцов. Однако они заблудились, вернулись только через три дня, так и не найдя монастырь, а один морпех, упав с лестницы, сломал себе позвоночник.

Взбешенный Славински под угрозой расстрела потребовал у местных проводников отвести его в монастырь. Но, как только он вышел из лагеря, поступило сообщение об очередном совместном наступлении центровиков и партизан. Президент был вынужден отказаться от своего плана и занять оборону. Это был очень тяжелый бой для американцев, в котором Рэя серьезно ранили — первый раз в его жизни. Проклиная все на свете, Славински принял решение на время оставить монастырь в покое, но под страхом смерти запретил всем жителям Америки любое паломничество туда.

Однажды Рэю доложили о поимке монахини из Свято-Ефросиньевского монастыря. Президент потребовал привести ее лично к нему. Он предвкушал, как удовлетворит наконец свое чувство мести и любыми способами заставит монахиню перед смертью проклясть этот самый монастырь.

Пленницу доставили к нему в спальню. Рэю не понравилось, как держали себя конвоиры — словно чувствовали себя виноватыми перед монашкой. Что она там им наговорила? Они даже не связали ее…

Лицо монахини было скрыто капюшоном. Рэй подошел и грубо откинул его. На него смотрела девушка, почти девочка — с вьющимися темными волосами и белым чистым лицом. Большие голубые глаза смотрели на него с кроткой жалостью. Девушка совсем его не боялась. Она не боялась его, Президента! Это разозлило Рэя. Еще больше разозлило его внезапное осознание того, что надругаться над этим малолетним ангелом он попросту не сможет. Но он, по крайней мере, заставит ее плакать, бояться и просить пощады!

Славински наотмашь хлестнул девушку по лицу. Та отлетела и ударилась головой о стол. Тихо поднялась. Большое красное пятно стало наливаться на щеке монахини. Рэй спросил:

— Ну что, ненавидишь? Боишься?

— Нет, что вы, господин…

Голубые глаза смотрели на него все с той же жалостью… Да как она смеет?! Рэй пнул монашку в живот. Девушка опять упала. На этот раз она с трудом села и начала что-то шептать… Президент, думая, что услышит мольбу о пощаде, подошел и чуть наклонился.

— Спаси, Господи, и помилуй раба твоего Рэя… Не вмени ему сие во грех, ибо не ведает, что творит… Наставь его на путь истинный, милости Твоея ради…

Славински впал в бешенство. Он схватил девушку за волосы и потащил к выходу, выкрикивая ругательства на английском:

— Сукина дочь! Дрянь! Пытать ее!!!

Он вытащил монахиню в коридор, где увидел перепуганные и сочувствующие лица адъютанта и конвоиров. Президент осознал, что, даже под угрозой расстрела, пытать пленницу они не станут. Тогда он сам потащил ее в камеру, смежную с его «резиденцией», схватил раздвоенный провод под напряжением с оголенными концами и ткнул им в грудь девушки. Маленькое тело содрогнулось.

— Проси прощения, сучка… Или скажи, что ненавидишь меня…

Девушка ничего не говорила, не кричала и даже не плакала.

Рэй посмотрел и понял, что юная мученица мертва. Ее необыкновенные голубые глаза все так же с жалостью смотрели на американца.

Этот взгляд мучил его всю оставшуюся жизнь. Рэй не мог забыть глаза монахини, они мешали ему спать. Даже когда он накачивался местным самогоном, этот взгляд, застрявший в нем, не позволял уйти в пьяное забытье.

Тело монахини куда-то исчезло. Рэй догадывался, что его унесли адъютант с конвоирами, хотя они не признавались. Вероятно, они тайно передали тело другим монахам для погребения.

Вскоре после этого случая личный адъютант Президента ушел, нарушив приказ, в Свято-Ефросиньевский монастырь. Именно он, уже будучи монахом, составил Житие Святой Великомученицы Ангелины — первой провозглашенной святой Муоса.

* * *

Обоз возвращался в Партизанские Лагеря. Отряд центровиков пополнил поредевшие ряды ходоков. Митяй мрачно смотрел на спины своих сотоварищей — еще несколько таких переходов, и ходоков не останется вовсе. На его памяти не было похода, за который им бы пришлось понести столько жертв. Видимо, все силы зла в Муосе противостоят этим пришлым уновцам. А что это значит? А это значит, что уновцы — воины добра; они пришли помочь. А что это значит для Митяя? Командир ходоков принял решение.

Они без особых проблем дошли до Октябрьской, а оттуда по Большому Проходу вернулись на Нейтральную. Здесь было решено переночевать, перед тем как отряд разделится.

Утром уновцы обнаружили отсутствие своего командира. Дехтера нигде не было. Бойцы уже начали волноваться, однако от дозорных с южного кордона они узнали, что капитан в одиночку ушел в сторону Первомайской. Вскоре Дехтер появился: бодрой походкой он шел по шпалам и насвистывал какой-то марш. Лицо его, как всегда, было скрыто под маской, но чувствовалось, что самоволкой спецназовец доволен. Увидев своих, он коротко сказал:

— Мне надо было попрощаться. Кто вздумает такое повторить — убью! Все готовы? Через десять минут отправляемся.

По туннелю в сторону Америки шла интернациональная бригада. Шли молча, разговаривать не хотелось, да и за время безделья на Площади Независимости все было переговорено. Они двигались налегке, только с заплечными мешками.

Первыми в строю шагали уновцы во главе с командиром. Рядом с Дехтером шел его новый друг Митяй. Глава ходоков твердо решил, что миссия москвичей важнее, чем сохранность груза. Он назначил своим людям нового командира, а сам пошел с уновцами. Неизвестно, правда, как отреагирует на его решение администрация Партизанских Лагерей, но с этим он разберется, когда вернется… если вернется. Чуть подальше от основной группы шагал Комиссар, привычно держа руки в глубоких карманах плаща. Затем шла Светлана с Майкой, рядом с ними — Радист. Все как-то привыкли к девочке, которая не капризничала и не создавала никаких проблем, поэтому никто особо не настаивал, чтобы Майку вернули с обозом в лагеря партизан. Рядом двигались трое молодых парней, выделенных центром в качестве подкрепления отряду: два солдата и один офицер по имени Валерий Глина. Хотя «Глина» было его фамилией, спецназовцы предпочли считать это кличкой — так она хорошо подходила большому и неуклюжему парню. Замыкали строй двое нейтралов, посланных Атаманом. «Лучших отдаю! — комментировал свою щедрость Голова. — Взамен ваших хлопчиков, которые раненые у нас остались. Мясник их вылечит, мы до толку доведем — вот пусть и повоюют пока тут».

Метрах в двухстах от станции Немига, переименованной новыми хозяевами в Немига-Холл, они наткнулись на первый американский блокпост. Перед ним была вырыта глубокая яма, заполненная мутной водой. Кое-где из воды торчали острые металлические штыри — на тот случай, если кто-то вздумает перебраться вплавь. Над ямой возвышался перекидной мост с рельсами. Сейчас он находился в поднятом положении и служил защитной стеной для стрелков. В конструкции моста были сделаны амбразуры, через которые выглядывали взведенные арбалеты. На нижней части моста белой краской было написано на русском и английском языках: «Штаты Муоса», и дальше, более мелкими буквами: «Штат Немига-Холл».

— Кто такие?

— Дружественная миссия с Партизанской и Центра.

— Шо надо?

— Да с начальством вашим поговорить.

— Сейчас, хозяев позовем… Хозяин Джексон! Тут какие-то пришли, хотят поговорить…

Через некоторое время в одну из амбразур выглянуло прыщавое лицо молодого парня. Тот с диким акцентом произнес:

— Уот ви хочете?

— Мы парламентеры из Центра и с Партизанской. Нам надо поговорить по очень важному делу с Президентом Америки.

— Што, опъять про объединенье говорит бъюдете?

Вперед выступила Светлана:

— Дело очень важное, имеющее отношение ко всему Муосу, в том числе к Америке.

— А-а! Ю, Светлана, опъять к нам? — увидев Светлану, американец похабно заулыбался. — О’кей. Тры парламьентера я путчу. Опрэделяйте, кто из вас пойдет. Предъюпреждаю — оружий не брать.

Начали совещаться. На этот раз решили вместо Расанова отправить Дехтера (его спецназовская выучка и недюжинная сила могли пригодиться) и Светлану, хорошо знавшую местные порядки. Глина очень настаивал на своей кандидатуре, мотивируя тем, что на переговорах обязательно должен кто-то быть и от центровиков. В конце концов с этим согласились. Отряд остался ждать в туннеле возле мутной ямы. Заботу о Майке взял на себя Радист.

Ворота-мост медленно опустились. Видимо, из предосторожности их край повис на высоте более метра от края ямы. Пришлось уцепиться за поручни, подтянуться и буквально вползти на мост.

Когда они перешли мост, Дехтер внимательно осмотрел защитников блокпоста. Разговаривавший с ними юнец был одет в грязную и явно военную форму непривычного фасона, с множеством карманов и выцветшей нашивкой звездно-полосатого флага. Остальные были местные — до болезненности худые, с клеймом «DJ» на бритых головах. Вооружены арбалетами (по два у каждого), колчанами со стрелами и небольшими копьями. Светлана объяснила позднее, что все они — рабы прыщавого американца. Сам «господин» сидел в металлической будке с небольшой бойницей метрах в десяти от своих рабов. Рядом с ним, прямо на полу, лежали заряженные арбалеты. В случае военных действий рабы должны были принять удар на себя.

Хозяин будки громко постучал прикладом арбалета в висевшую рядом жестянку. Через пару минут со стороны станции прибежал посыльный с таким же клеймом.

— Отведи этих к гурбьернатору штата… Свьетлана, может зайдешь на обратнем пути?.. Поговорим… Нет?.. Ну я ж магу и не прапустит тьебя… ха-ха-ха… Шютка…

Светлана сделала вид, что не слышит его. Вместе с командиром и Глиной она шла за рабом в сторону станции. Дехтер, еще раз оглянувшись на молодого рабовладельца, спросил у Светланы:

— Этот по возрасту не может быть коренным американцем.

— Да, думаю, чей-то сын. Они наследуют все права и собственность своих отцов. Но только старший сын и только после смерти родителя. Большинство из них в своих семьях разговаривают исключительно на английском, поэтому такой акцент. Хотели совсем запретить в Америке белорусский язык, но не получилось.

— А что означает клеймо?

— Это начальные буквы фамилии и имени хозяина. Клеймо выжигают всем рабам в тринадцатилетнем возрасте, когда определится, что мальчику не дано стать специалистом, а девочке — женой американца или бээнэсовца. Если раб переходит к другому хозяину, то его клеймят заново, а старое клеймо вырезают.

— Ну и скоты! — процедил Дехтер.

Шедший впереди посыльный, слыша этот непочтительный разговор, испуганно оглянулся и ускорил шаг.

Они вошли в Немига-Холл. Скученность, беднота и неубранность партизанских станций, неприветливость нейтралов и кастовая разделенность Центра не шли ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое произвела на москвича передовая станция Штатов Муоса.

Посреди платформы стояло большое кирпичное строение до самого потолка, в котором и жили американцы. Рядом лепились хижины наемников БНС, остальное пространство было занято голыми помостами. У рабов не было права иметь отдельные жилища. Они ютились прямо на помостах. Причем помосты им нужны были только для сна — остальное время невольники должны были работать. В углу станции, за отдельной загородкой, похожей на хлев для скота, содержались беременные и кормящие женщины с грудничками. Они тоже должны были работать (главным образом ткать, шить и готовить пищу). Но работать им разрешалось меньше и питание у них было чуть получше — хозяева заботились об увеличении числа рабов.

В центре платформы под самый потолок уходили вышки. На них, вяло переминаясь с ноги на ногу, стояли дежурные с арбалетами. Они следили за снующими туда-сюда клеймеными рабами. Входы и выходы охранялись не только от внешних врагов, но и от возможного бегства рабов со станции.

В боковой стене станции зияла дыра полутораметрового диаметра. Внутрь и вниз уходила нора. Туда цепочкой быстро шли, почти бежали работники с пустыми носилками. Обратно они возвращались груженные породой, которую через гермодверь отправляли наверх.

— Что они делают? — спросил Дехтер у Светланы.

— Устраивают себе новое жилье. Администрация намерена переселить туда всех или большинство рабов, чтобы освободить пространство в основном помещении. Рабы им «портят воздух».

Была на станции и школа, в которой учились только мальчики и только один год. Здесь давались азы чтения и арифметики. Таким образом решалась программа «всеобщего образования». За год выяснялся уровень способностей детей, и наиболее обучаемых отбирали для получения специального образования в Университете Центра. Штатам тоже нужны были специалисты — медики, электрики, техники для артезианских скважин, инженеры на фабрику электрооборудования, которым Америка торговала с Муосом, зоотехники и агрономы.


Губернатор Немига-Холл на общем фоне истощенных муосовцев был чудовищно толстым. Когда они поднялись в его резиденцию, Дехтер сначала и не понял, что за гора лежит перед ними на диване. Навскидку губернатор весил не менее двухсот килограммов. Он не любил отказывать себе в еде и поглощал в день рацион примерно двадцати человек. При этом он заботился не только о количестве, но и о разнообразии пищи. Специально для него была сделана оранжерея, потреблявшая треть электроэнергии станции, где выращивались сахарная свекла и пшеница, из которой выпекались его любимые булочки. Вот и сейчас на жирных губах и волосатых грудях губернатора, размерам которых позавидовала бы кормящая мать, покоились крошки от недавно съеденного.

Были у правителя Немиги и другие слабости. В промежутках между потреблением пищи и решением государственных дел он развлекался с двумя юными рабынями. Сейчас обнаженные наложницы сидели за диваном, спинами к вошедшим, и о чем-то перешептывались. Губернатор тоже был совершенно гол и лишь слегка прикрылся от глаз вошедших парламентеров простыней.

Губернатор был сыном американского морпеха и одной из его наложниц. Так случилось, что три его старших брата один за другим погибли или умерли при странных обстоятельствах. Потом покончил с собой и его отец, за которым ранее не наблюдалось признаков депрессии и недовольства жизнью. Злые языки поговаривали, что к смерти своей родни причастен сам губернатор, хотя на все случаи у него имелось стопроцентное алиби. Что характерно, отец губернатора не сильно ратовал за насаждение американской культуры, да и с детьми своими он не то чтобы не общался. Он их почти и не знал. Так что английскому языку правитель Немига-Холла обучен не был.

— Ну что ты, партизанка, все ходишь тут, ходишь? Что ты вынюхиваешь у нас? А? — не поздоровавшись и не выслушав приветствий, раздраженно спросил он у Светланы. — И что ты за пугало с собой притащила? — это уже относилось к Дехтеру и его маске. — А может, я ей нравлюсь? Может, она остаться хочет? — с самодовольной улыбкой спросил губернатор, оборачиваясь к своим рабыням. Те, как бы оценив шутку хозяина, делано захихикали.

— А что, партизанка, оставайся у меня? С виду ты ничего. Будешь всегда сыта, и работать почти не надо — это ж не работа (кивнул на наложниц). Да я вот возьму и не выпущу тебя. Этих твоих в расход или в кандалы, а ты у меня останешься. Я давно уже новую девочку ищу, а то Нинка мне надоела… Да что ты хмуришься, партизанка? Нинка вот тоже хмурилась, царапалась, убежать порывалась. Помнишь, Нинка?

Одна из наложниц обернулась и испуганно закивала.

— Так ее тут пристегнули (он указал на дыбу, установленную у одной из стен), без воды, без еды два дня. Так она закричала: «Губернатор! Я вас люблю! Губернатор, хочу к вам в постель!» Помнишь, Нинка?

Нинка снова стала кивать и льстиво улыбаться.

— Ну я для большего желания ее еще денек так подержал, а потом разрешил доказать свою любовь. До сих пор доказывает. А я ее разлюбил… ха-ха-ха…

Губернатор явно восхищался собой. Он, хоть и преподносил это как шутку, но втайне надеялся, что Светлана согласится. Девушка незаметно взяла за руку Дехтера. Она чувствовала, как тот напряжен. Еще пару секунд — и капитан голыми руками оторвет эту жирную голову, невзирая на стражников, уперших парламентерам в спины заряженные арбалеты. Строгим и одновременно почтительным тоном она прервала запугивания толстяка:

— Я очень ценю ваше предложение, господин губернатор, но у меня, как и у вас, много дел государственной важности и совсем не остается времени на личную жизнь. Конфедерация партизан, руководство Нейтральной, а также Совет ученых Центра находят безукоризненным соблюдение Штатами Конвенции в части свободного пропуска по их территории послов и торговцев. Мы помним, что Штаты ни разу не нарушили пункт Конвенции об оказании содействия послам. Надеемся на вашу принципиальность в этом вопросе и впредь. Цель нашего прихода на ваши территории сегодня — посещение Фрунзе-Кэпитал для разговора с господином Президентом по очень важному вопросу, касающемуся всего Муоса.

Губернатор хотел было что-то возразить, но Светлана его опередила:

— Вспомните, господин губернатор, я всегда посвящала вас в суть вопроса, который мне было поручено обсудить с президентом, но сейчас, при всем желании, этого сделать не могу. Это секретная информация, и находится в компетенции первых лиц государства. Ваш президент тоже должен знать об этой проблеме. Только он может затем определить круг людей, которых захочет в нее посвятить. Как опытный человек, вы понимаете, сколь велико может быть недовольство президента, если он не получит эту информацию или получит ее слишком поздно. А он ее обязательно получит, даже если по каким-то причинам мы не попадем во Фрунзе-Кэпитал. В туннеле осталась часть нашей группы, которая, по истечении определенного времени, пойдет во Фрунзе-Кэпитал секретным маршрутом и все равно выполнит задание. Думаю, вы не захотите вызвать у президента сомнения в своей верности интересам Америки.

Самоуверенности у губернатора поубавилось, он почувствовал себя не в своей тарелке. Это можно было заметить по суетливым движениям, которыми он попытался поправить простыню и прикрыть ею пах. Уже без былой развязности жирдяй процедил:

— Да ладно тебе, партизанка. Шуток вы не понимаете. Мы пропустим вас, но сперва пошлем гонца узнать, захочет ли вас принять господин президент. Сами знаете, время неспокойное… Ваши люди не будут волноваться, если вы отдохнете у нас, пока гонец сходит туда и обратно?

— Ну, если это будет недолго…

— Пару часов. А пока пообщайся с моим советником по внешним связям. Ты ж, кажется, с ним знакома.

«Может, хоть он что-нибудь выудит из них», — подумал про себя губернатор, а вслух добавил:

— Надо бы проблему ленточников обсудить.

Как только Светлана со спутниками вышла из жилища губернатора, тот нервно схватил булку и, жуя, злобно повторял:

— Стерва! Сука! Партизанская падаль!..


Губернатор был более чем прав: его советнику по внешним связям Геннадию Глинскому Светлана рассказала все. Только вот советник не спешил делиться информацией со своим шефом.

Жилище Глинского было одновременно и его кабинетом. В комнате три на четыре метра стоял стол, заваленный какими-то бумагами, рядом этажерка с папками и книгами, стул. За тряпичной занавеской располагалась спальня советника и его семьи.

Когда Светлана вошла в комнатенку, ей навстречу поспешно поднялся худощавый человек с необыкновенно светлыми глазами. Он явно был рад гостье. Поздоровавшись, девушка огляделась:

— А где Настя?

Геннадий открыл дверь, ведущую на платформу станции, проверил, не подслушивает ли кто, затем, отведя Светлану подальше от двери, шепотом сказал:

— А я Настю с Сашкой и Сережкой в монастырь отправил… Вот мучаюсь теперь, не знаю, дошли ли они… Уже месяца три, как отправил… А версия такая, будто ленточники их захватили. Шеф поверил… Последнее время это не редкость.

— Что, плохо с ленточниками?

— Да совсем погано. Пока на станцию не нападали, но дальние поселения Штатов еле держатся. Бункер Театра Оперы захватили, Машеровские переходы тоже. Никто не спасся оттуда. Всех или убили, или обратили, твари. На группы, которые в неметрошных переходах появляются, нападают: кого убивают, а кого захватывают и с собой уводят. Мы не знаем, сколько их, но уж точно — немало. Может, пол-Муоса уже за ними.

— Что делать думаете?

— Ты про кого спрашиваешь? Нашему губернатору не до этого. Он занят более важными делами. Ему чуть ли не каждый день докладывают о стычках с ленточниками, а он кричит, что мы его по мелочам беспокоим. Только после того, как его личного раба убили, до этого борова стало доходить, что все очень серьезно. Американцы с бээнэсовцами боятся ленточников, но каждый о себе только заботится, об организованном сопротивлении речи не идет. Я думаю, что все дальние поселения скоро обратят. Вот тогда и за нас всерьез возьмутся.

А вообще, Света, у меня все чаще возникает желание свалить отсюда. Настолько все надоело — блевать хочется. Ты же видела, что у нас творится. А ведь я тоже в БНС числюсь. У меня четырнадцать рабов. Приходится иногда при посторонних на них прикрикнуть, а то и ударить — чтобы америкосы ничего не заподозрили. А после этого на душе так гадко…

— Может быть, скоро все это закончится.

— Что-то слабо верится. Все только хуже и хуже становится.

— У меня есть хорошие новости.

Светлана рассказала Геннадию о приходе москвичей и об их миссии, а также про свои планы, связанные с появлением уновцев. Глинский слушал с большим интересом и, повеселев, потрепал ее по плечу:

— Ай да Светка, ай да молодец! Недаром ты у нас самая умная в универе была. Я своей Настюхе про тебя часто рассказывал, так она ж даже ревновать стала, дуреха… А ты как, замуж во второй раз не вышла?

— Нет. Но я встретила свою судьбу. Он там, в туннеле, возле форпоста остался. Он необыкновенный. Я его люблю.

Светлана проговорила с Геннадием допоздна. Когда она вернулась к своим, Глина спал, а Дехтер сидел рядом с ним «в дозоре»: они решили не доверять американским станциям и быть начеку.

Станция погрузилась в сон. Уставшие за день рабы после сигнала отбоя падали на помосты и сразу забывались тяжелым сном. На вышках топтались караульные. Кто-то негромко похрапывал, во сне всхлипывали дети. И только где-то вдалеке — не то на другом конце станции, не то в туннеле, — пела девочка. Голос был удивительно нежный, чистый и красивый. Ее песня раздвигала пределы убежищ и ускользала к просторам поверхности, к звездам. Совершенно непонятно, почему это юное создание не спало, почему оно пело и кто его научил этой взрослой песне. Слова доносились как бы из другой страны и другой эпохи, которой, как теперь казалось, никогда не существовало:

Если б знали вы, как мне дороги
Подмосковные вечера…

У Дехтера защемило сердце. Ему захотелось в Москву — в свое метро, такое большое и понятное.

Что ты, милая, смотришь искоса,
Низко голову наклоня…

Он вспомнил крепкие и нежные руки своей Анки, вспомнил ее глаза. В конце его недавней самоволки Анка не плакала, не говорила о любви, не удерживала его. Это не пристало женщине-солдату. Она могла попросить его вернуться, но не сделала даже этого. Все сказали ее глаза, такие преданные и полные необъяснимой веры в его силу. Когда он уходил, она прошептана: «Ты спасешь Муос, я знаю. Я буду молиться за тебя. Прощай!». Он уходил, а Анка крестила его спину, шепча слова молитвы.

Затем капитан вспомнил лицо деда Талаша, просившего за свой несчастный народ. Дехтер глянул в туннель, ведущий в сторону Фрунзе-Кэпитал, и уже в который раз у него возникло чувство скорого конца его пути. Он невольно нащупал на груди под тканью камуфляжа деревянный крестик, подаренный ему Анкой, и, тихонько погладив его, прошептал: «Помоги мне, Боже, выполнить то, что мне предстоит». Солдат был уверен, что Тот, к Кому он обратился, его услышал. Стало легко и спокойно. Дехтер сам себе улыбнулся и понял: он готов.

* * *

На станции прокричали «подъем». Рабы нехотя подымались. Хозяева подгоняли их пинками. Глинский сообщил через курьера, что их просьба о встрече с президентом будет удовлетворена, но сам не вышел провожать уходивших парламентеров — это могло бы показаться подозрительным. Светлана, Дехтер и Глина шли туннелем в сторону Фрунзе-Кэпитал. Дехтер шагал бодро и уверенно, Светлане же идти туда совершенно не хотелось. Со слов Глинского, на Фрунзе-Кэпитал ввиду наступающих ленточников было упадническое настроение. Рабы близки к бунту, рабовладельцы звереют…

Близость агонии они ощутили, едва войдя на станцию. К стене у входа был прикручен деревянный крест. К нему пригвоздили раба. Мужчина истекал кровью, по широко открытым глазам было заметно, что дикая боль, физическая и душевная, не дает ему возможности забыться. У подножия креста лежали жена и ребенок, пол которого из-за страшных гематом и крови на лице определить было невозможно. Ребенок был уже мертв, мать еще шевелилась. Рядом стояли два раба, которые по команде бээнэсовца наносили женщине удары плетями. Смотреть на это «поучительное зрелище» были согнаны почти все рабы станции. Руководивший экзекуцией бээнэсовец время от времени истерично кричал:

— Ну? Кто еще в монастырь хочет? А?!

Проводник, не желая смотреть на казнь, быстро повел их в резиденцию президента.

Резиденция представляла собой три последовательно расположенных помещения — адъютантская, кабинет и спальня. В отличие от губернатора Немига-Холл, Рэй Славински не любил излишеств. Его кабинет был обставлен довольно просто. Сам хозяин, несмотря на свои семь десятков, выглядел еще довольно крепким и подтянутым. Отглаженная форма морпеха ладно сидела на нем, седые волосы были подстрижены под «полубокс». Удивительно, но акцент у него был не сильный — Славински имел способности к языкам.

Он внимательно, вежливо переспрашивая, выслушал пришедших, хотя так и не предложил им присесть. Сообщение его явно заинтересовало. Он пристально всматривался в лица парламентеров, но любые их вопросы попросту игнорировал.

В ходе беседы он вызвал адъютанта и сказал ему:

— Приготовь этим людям место для почетных гостей, — сделав акцент на слове «почетных».

Адъютант, немного помедлив, ушел, а когда через несколько минут вернулся, сообщил:

— Жилье для почетных гостей готово.

— Проводи их.

Когда Светлана, Глина и Дехтер открыли дверь в адъютантскую, там почему-то не было света. На ощупь они направились к выходу на платформу. Свет внезапно зажегся, и на них со всех сторон навалились солдаты, нещадно нанося удары дубинками. Это было неожиданно. Дехтер и Глина успели вырубить двух или трех нападавших, но вскоре были сбиты с ног.


Очнувшись, Дехтер обнаружил, что они находятся в зловонной яме. Эта яма явно когда-то была выгребной. Сверху лежал решетчатый люк, через который едва проникал свет от далекой лампочки. Камуфляж на спине капитана пропитался зловонной жижей. Мерзко!

— Дехтер, ты очнулся? — послышался Светланин голос. Глине и девушке досталось меньше, так как они слабее сопротивлялись.

Губы не слушались — они были разбиты. Ощущалось отсутствие двух или трех зубов. Дехтер, не отвечая, пополз туда, где, судя по звуку, находилась Светлана. Поняв, что товарищу тяжело говорить, она продолжила:

— Президент нарушил Конвенцию. Это происходило и раньше, но захвата послов не было еще ни разу. Значит, он что-то задумал…

Их прервал скрежет открываемого люка:

— Кто из вас не местный, не из Муоса?

Дехтер хрипло ответил:

— Я.

— Выползай!

Спустилась лестница. Дехтер еле-еле, с помощью своих друзей поднялся.

— Ну и вонища от тебя! — прокомментировал один из трех конвоиров, вооруженных арбалетами и секирами. — Как тебя к президенту вести, такого обосранного?

Капитан молчал. Голова гудела, болело в груди — наверное, сломано ребро. Мокрый камуфляж противно лип к телу, в сапогах хлюпало. «Плевать! Теперь уже все равно. — Маски на Дехтере не было. Видно, ее сорвали во время свалки. — Снова плевать. Конечно, жаль так бестолково подыхать. Как же я повелся на это? Светлану жалко и Радиста, который ее не дождется. А на себя плевать — сам виноват. Прости, Анка, прости, Талаш. Не удалось…»

Пока он шел, в мутном течении своих мыслей капитан силился вспомнить что-то важное и никак не мог. Наконец его остановили и больно связали за спиной проволокой руки.

Президент уже поджидал его возле своей резиденции. Он с деланым участием заговорил:

— Ай-яй-яй! Ну и мясники… Ну разве ж можно так… А что это за запах от тебя, капитан? — Потом, как бы со злобой, он обратился к конвоирам. — А ну, помыть и переодеть капитана!

Дехтера отвели в душевую. Сначала он хотел гордо проигнорировать предложение помыться, но потом, подумав, согласился. Капитан рассудил, что, неизвестно еще, как оно обернется, но помирать лучше чистым. Пока он мылся, его вонючую мокрую одежду и обувь кто-то унес и заменил на американскую военную форму. Форма была совершенно новая, не ношенная. Душ вернул Дехтеру силы. Это почувствовали и конвоиры, которые снова крепко перетянули ему проволокой руки за спиной и повели в резиденцию. Президент сидел за столом и смотрел на Дехтера. На столе лежал пистолет, обращенный стволом к уновцу.

— Знаешь, — начал Славински, — я еще в юности хотел посмотреть на русского. Вот наконец и увидел. Примерно такими я вас и представлял себе. Хотел бы с тобой в дружеском спарринге сойтись, да годы уже не те. Завидую тебе: здоровый, молодой, столько силы и энергии… А ведь я не просто тебя позвал. У меня к тебе предложение. Эти разговоры про налаживание контактов между Москвой и Минском, про поднятие морального духа населения — бабские басни. Но мы-то с тобой солдаты. А главная цель и смысл жизни солдата в чем? Воевать и завоевывать! Вот это я тебе и предлагаю. Поступай ко мне на службу! Или даже так, — поправился он, взглянув на угрюмо молчавшего Дехтера, — я предлагаю тебе стать партнером. Мне нужен энергичный, молодой военачальник. Все мои друзья, с которыми я пришел сюда, или погибли, или стали дряхлыми стариками — это уже не солдаты. Местные Национальные Силы — тупые болваны, которые не могут совладать даже со своими рабами. С тобой мы смогли бы сделать многое. Ты да пяток твоих друзей создадите костяк будущего легиона. Соберете вокруг себя, обучите. И мы двинемся освобождать Муос. Мы осуществим мечту многих — Единый Муос! А?! Как тебе?! И ты — Главнокомандующий Муоса!

А потом… Я ведь не вечен. Ты займешь мое место. А там, кто знает, пойдешь на Москву! Долететь-то туда есть на чем. Кстати, насчет твоего вертолета. Он бы сейчас пригодился. В Муос нужно доставить оружие. Я знаю одно местечко с реальными вещичками, включая гранатометы, огнеметы, газ… Ты представляешь это себе! Мы будем непобедимы! — Глаза президента светились хищным огнем. Он представлял себе картины будущих побед. Он видел расправы над ненавистными партизанами, некогда утершими ему нос. — Ты что, думаешь, я о себе забочусь? Дурак! Как будто не знаешь, что Муосу скоро конец? Ленточники уже контролируют треть пространства. Они осаждают Штаты и нападают на партизан. Если сидеть сложа руки и умильно нести гуманистическую ересь, скоро Муос будет принадлежать им. Нам места здесь не останется. Наш с тобой долг — защитить население Муоса. А для этого наши государства надо объединить. Объединить при помощи сильной и жесткой руки. Ну и при помощи оружия, которое у нас с тобой будет.

Дехтер враждебно глянул на него:

— Я видел, как ты защищаешь свое население. За время экскурсии по Штатам насмотрелся на твои порядки.

— Ба, какие мы нежные! Это твоя подружка-партизанка тебя настроила? А что ты думал? Настоящая власть предполагает разделение на сильных и слабых. Это закон жизни… Ладно, если не смог тебя, дурака, убедить, попробую другие методы… Да ты не волнуйся, пытать я тебя не стану. Уверен, что пытки ты выдержишь. Я тебе такого удовольствия не доставлю. Пойдем-ка со мной. Ты во время своей экскурсии по Штатам еще не все видел…

Президент взял со стола пистолет и махнул им в сторону выхода. Дехтер, со связанными руками, вяло пошел в указанном направлении. На выходе его взяли на прицел три конвоира-арбалетчика. Так, под конвоем, капитана подвели к слепой ветви туннеля. Прошли мимо ямы, где сидели Светлана и Глина. Включился свет, и Дехтер увидел то, что заставило его, видавшего виды офицера, вздрогнуть. Тупик туннеля был отгорожен клеткой. В ней находилось какое-то неведомое существо: черное, слизкое, с кошмарной морщинистой трехглазой мордой. Из щели, которая являлась ртом, текла слизь. Существо имело четыре конечности, одновременно похожие и на руки, и на ноги, и было раза в полтора больше человека. Когда зажегся свет, тварь кинулась на решетку, издавая булькающий вой.

— Знаешь, кто это? Это морлок. Его создали твои друзья-центровики. Мои люди нашли его во время вылазки на поверхность. Его бросили подыхать, посчитав, что он не прошел какого-то там испытания. А у меня он ожил, подрос. Мы ему скармливаем трупы… Ну, иногда, и полутрупы… Очень экономно и гигиенично.

Теперь Дехтер заметил несколько черепов, валявшихся в клетке, и невольно отвернулся. Славински, который внимательно наблюдал за его реакцией, наслаждался произведенным эффектом и продолжал:

— Ему у нас хорошо. Мы ему даже жену нашли. Она провинилась. Про каких-то «землян» басни рассказывать начала, моих рабов от работы отвлекать. Вот я ее в жены нашему морлоку и определил. Думал — убьет ее. Так нет же, он к ней хорошо относится, едой делится, не обижает. Я бы даже больше сказал… Может, скоро дети пойдут.

Всмотревшись, Дехтер увидел в углу клетки еще какое-то существо. Это была женщина или девушка: грязная, со слипшимися волосами, одетая в какие-то лохмотья. Она сидела на полу клетки и раскачивалась из стороны в сторону. Девушка явно была не в себе. Не поворачиваясь, Дехтер процедил сквозь зубы:

— Ах ты сволочь!

— Согласен с тобой… Но, как я уже говорил, выживает сильнейший. Закон эволюции, так сказать. А в наше время и в нашем мире гуманизм — это слабость… Но я тебя не на экзотику посмотреть привел. Я у тебя совета спросить хочу, вернее узнать твое мнение: как ты думаешь, если морлоку привести еще одну подружку, он не будет возражать?

От приступа ярости у Дехтера помутнело в глазах. Три взведенных арбалета смотрели ему в спину, а президент явно ждал взрывной реакции.

— Если ты что-нибудь сделаешь со Светланой, тебе и твоим Штатам — хана! Это грубейшее нарушение Конвенции. Центр, Партизаны и Нейтральная объединятся и сметут вас.

— Да срал я на их Конвенцию. Подумай сам. Во-первых, Конвенцию я и так уже нарушил, отступать мне некуда. Во-вторых, у меня есть ты, а значит, вертолет, оружие, хорошие солдаты. Я, видишь ли, все-таки думаю, что ты будешь благоразумным. В-третьих… Вот тут-то самое интересное… — президент дружелюбно-заговорщицки моргнул Дехтеру, после чего поманил его за собой.

Они возвращались в резиденцию. Проходя мимо арестантской ямы, Славински небрежно сказал одному из конвоиров:

— Эту партизанскую шлюху к клетке подтяните, пусть понемногу знакомится с женихом.

Конвоир подбежал к яме и стал открывать ее, вопросительно оглядываясь на президента — правильно ли он понял его слова?

Славински приказал сопровождающим остаться в адъютантской, а сам вошел в кабинет и поманил Дехтера за собой. Затем он вынес из смежной комнаты темно-серый пластиковый чемоданчик.

— Никто из живых, кроме меня конечно, об этой маленькой тайне не знает. Вот, смотри!

Президент поднял крышку чемоданчика — это оказался ноутбук. Засветился монитор, на нем появилось стилизованное изображение взрывного устройства.

— На Октябрьской, в одном тайничке, заложен ядерный заряд. Нажатие комбинации клавиш — и он сдетонирует. Тогда всему этому Большому Червячнику, как ты выразился, — хана. Приятно уйти из жизни, зная, что с тобой вместе закончит существование весь этот гнилой мирок. Это уравнивает тебя с божеством. Разве не так? Стоит этим дурням подойти к Фрунзе-Кэпитал, как я осуществлю эту нехитрую манипуляцию. Кстати, если я буду умирать от старости или болезни, я сделаю то же самое. Не вижу смысла в существовании этого мира, если в нем не будет меня. Но, если кто-нибудь достойный заслужит быть моим преемником, я, скорее всего, передумаю…

— Ты сумасшедший…

— Разве? А по-моему, нет… Разве ты не считаешь мои аргументы весомыми… Разве тебе уже не хочется согласиться?

Дехтер знал, что такое ядерный взрыв. Он представил, как заряд, заложенный на Октябрьской, в доли секунды превратит в плазму все на расстоянии сотен метров. Раскаленная плазма вместе со взрывной волной распространится по туннелям, ломая и плавя гермодвери и прочие препятствия. Вся Московская линия со станциями и туннелями моментально превратится в кишку, наполненную раскаленным газом. По Большому Проходу взрывная волна двинется на Автозаводскую линию, сметет Немигу и все, что за ней, Первомайскую («Анка!») и все остальное. Потом туннели обрушатся. Неметрошные коммуникации будут частично обожжены прорвавшимися раскаленными газами, частично разрушены взрывной волной и землетрясением. Если отдаленные поселения и выживут, они скоро вымрут от радиации. Муосу, безусловно, придет конец!

Последние слова президент говорил уже из спальни — там он прятал свой чемоданчик. Потом вышел и сел на стол, дружелюбно глядя на Дехтера, но при этом сжимая в руке пистолет, впрочем, со спущенным бойком.

— А если я соглашусь, а потом обману тебя?

— Все продумано. Перед тем как мы с тобой заключим союз, ты предоставишь мне маленькую страховочку. Для начала ты публично казнишь своего дружка-центровика. Подружку-партизанку, так и быть, можешь оставить себе, но только клеймишь ее в свои рабыни. Заметь, я не такой уж и жестокий… У меня есть еще с десяток пленных: партизаны, центровики, один нейтрал… Видишь ли, должен признаться, что я и раньше немножко нарушал Конвенцию, хотя их сородичи думали, что это все работа ленточников… Так вот, нескольких пленных ты казнишь, а остальных мы отпустим домой, чтобы они рассказали своим, что ты стал патриотом Америки, и все такое. И еще — я отдал кое-какие распоряжения насчет твоих друзей, которые остались в туннеле перед Немига-Холл. Тех, кого возьмут живыми, ты уговоришь идти с нами. Если не уговоришь — лично казнишь за неподчинение приказу командира. Пойми, войны все равно не миновать! А если ее не миновать — ее надо выиграть. Когда ты таким образом подтвердишь свою верность мне, мы с тобой пару раз скатаемся за оружием и начнем победоносную войну. Два верных и надежных, как у вас говорят, напарника! Разве не гениальный план?

Рэй Славински был увлечен своим красноречием и не заметил, что его пленник как-то изменился. Дехтер вспомнил: Анка говорила, что в трудную минуту надо молиться, как умеешь. В голове его звучало: «Боже, милостивый, дай мне исполнить мой долг! Защити Муос от этого чудовища! Помоги мне!» Он заставил себя не чувствовать боль в перетянутых проволокой, немеющих руках и в груди. Он собрал все силы.

Резкий шаг левой ногой вперед. Правая нога молниеносно взметнулась к потолку, выйдя почти в шпагат. На долю секунды она застыла в верхней точке и, набирая скорость, стала опускаться к голове сидящего на столе президента.

Рэй Славински не успел сообразить, в чем дело, и даже рассеянно договаривал какое-то слово. Только когда каблук тяжелого морпеховского ботинка почти коснулся его головы, в самое последнее мгновение, президент увидел глаза замученной им когда-то монашки, и последней его мыслью было: «Это все из-за нее…». От мощного удара, которым Дехтер когда-то на тренировках, как молотом, ломал бетонные плиты, у Рэя в нескольких местах сломался позвоночник и был проломлен череп. Смерть наступила мгновенно. Тело начало заваливаться. Дехтер, развернувшись, подставил плечо, чтобы не было стука, и плавно положил труп на стол. Но в этот момент из руки покойника выскользнул пистолет и загремел на полу.

Быстрее! Дехтер кинулся в спальню. Куда он дел чемоданчик? В спальне стоял шкаф. Хватая зубами ручки шкафа, капитан открывал ящик за ящиком. На стук упавшего пистолета отреагировала охрана. Кто-то постучался в дверь.

— Ничего! Сейчас найдем… Да-да, Анка, сейчас найдем… Я ж и Талашу обещал… Вы еще Дехтера не знаете!.. — твердил сам себе командир уновцев.

В дверь постучали сильнее. Конвоиры и адъютант маялись между страхом попасть в немилость, войдя без разрешения, и чувством, что в президентском кабинете происходит что-то неладное. Кто-то, осмелев, крикнул из-за двери:

— Господин президент!

Дехтер судорожно искал. В шкафу нет. Он схватил зубами одеяло на кровати. Потянул.

Распахнулась дверь. Вошедшие увидели неподвижно лежащего на столе президента и бросились к нему.

Вместе со стянутым одеялом на пол упала подушка и лежавший под ней ноутбук. Раздался топот приближавшихся к спальне конвоиров. Дехтер подпрыгнул и двумя ногами приземлился на чемоданчик. Пластик с приятным хрустом разлетелся на десятки кусков. Капитан заулыбался, как ребенок:

— Ну вот…

Дверной проем загородили трое. Дехтер начал танцевать свое последнее ката. Он никогда не делал этого со связанными руками. Когда один конвоир со сломанной челюстью отлетел в кабинет, два других спустили тетивы своих арбалетов. Одна стрела вошла капитану в грудь, а вторая — в плечо. Не чувствуя боли в боевом трансе, Дехтер сделал двойную «вертушку», проломив грудную клетку второму и сломав ключицу третьему американцу. А вот первый, лежа на полу, выстрелил из своего арбалета. Стрела вошла капитану точно в сердце.

Перед смертью Дехтер вспомнил Анкины слова, которые она шептала в их последнюю ночь, наверное готовя его к скорой смерти: «Ты мой, воин. Если ты не вернешься, мы встретимся с тобой в другом мире»…

* * *

Оставшиеся уновцы, центровики и нейтралы ночевали прямо в туннеле. Уходя, Дехтер назначил старшим отряда Митяя. Он необычно тепло обнялся со всеми, а Митяю сказал: «Береги их!» На всякий случай отряд отошел метров на сто от блокпоста Америки. Из плащей и заплечного мешка, набитого противорадиационными костюмами, сделали Майке кроватку. Сами спали прямо на холодном бетоне туннеля.

Следующий день тоже провели в туннеле. Время тянулось медленно. За весь день мимо прошло лишь три пеших каравана. Караванщики с тяжелыми заплечными мешками и одноколесными тележками испуганно смотрели на странный лагерь.

К исходу дня их позвали со стороны блокпоста. Новый командир дозора — бээнэсовец лет тридцати сообщил, что гостям надо идти во Фрунзе-Кэпитал. Их зовут друзья, и президент Америки лично приглашает их к себе.

Им был выделен провожатый — клейменый раб. Сводный отряд прошел мимо мрачной Немига-Холл. Вошли в следующий туннель, ведущий к Фрунзе-Кэпитал. Блокпост здесь был не такой основательный — просто двустворчатые раскрывающиеся ворота на засове. Но солдат — американцев, местных наемников и прикованных рабов здесь почему-то было больше — около тридцати человек. Причем многих рабов приковывали у них на глазах. На проходивших путников они смотрели угрюмо.

Ворота за пришедшими закрылись. Они прошли еще метров пятьдесят, и свет Немига-Холл скрылся за поворотом туннеля. В тишине туннеля был слышен только шелест приближающейся велодрезины. Ментал что-то почувствовал и прошептал:

— Назад! Опасность!

— К бою! — заорал Митяй.

Уновцы, центровики и нейтралы взвели оружие. И тут они увидели, что приближающаяся велодрезина вспыхнула — ее кто-то поджег. Пылая, она двигалась с большой скоростью, как раскаленный таран, готовый заживо сжечь или раздавить всех, кто попадется у него на пути. Со стороны Немига-Холл послышалась команда:

— Целься…

В напряженной тишине скрипнули пружинные механизмы взводимых арбалетов. Западня! Если они даже успеют добежать до ворот и не будут расстреляны американцами, через ворота им не пройти. Радист крепко прижал к себе Майку.

Внезапно Бульбаш бросился навстречу дрезине. На фоне приближающегося пламени было видно, как огромными шагами-прыжками он достиг ее и кинулся на рельсы, сунув свой АК-74 под колесо. Очевидно, колесо соскочило с рельса. Подпрыгнув на теле, дрезина бросилась в сторону, ударилась в стену, проползла несколько метров по шпалам и остановилась. Огненный груз — пакля, пропитанная соляркой или маслом, рассыпался на десятки маленьких костров. В туннеле стало жарко, удушливо, но пробраться мимо этих кострищ было можно. Не медля, Митяй скомандовал:

— Вперед!

Со стороны Фрунзе-Кэпитал послышалось несколько арбалетных щелчков и даже пистолетных выстрелов. Но стрельба велась беспорядочно — там, видимо, не ожидали такого развития событий.

Преодолев линию кострищ, Митяй со своим отрядом выстроился в боевой порядок. В свете фонарей впереди появились силуэты. Отряд противника был больше, но они выглядели растерянными и суетились, что-то выкрикивая.

— Огонь! — скомандовал Митяй и сам выстрелил из своего арбалета-культи. Почти одновременно щелкнули спусковые механизмы арбалетов центровиков и нейтралов, громыхнули автоматные выстрелы уновцев. Впереди началась паника.

— Вперед! Бегом! — Митяй, а за ним и его люди, обнажая мечи и пристегивая штык-ножи, быстро приближались к врагу. Теперь было ясно, что это — американцы и их рабы. Большинство из них уже бежало в сторону Фрунзе-Кэпитал. Раненые, а также десяток самых смелых остались в туннеле, готовясь к ближнему бою.

Митяй первым врубился в неровный строй американцев, нанося удары своим мечом и отражая ответные удары культей-арбалетом. Он пробивался к командиру засады — пожилому американцу. Последний успел несколько раз выстрелить из своего пистолета и даже попал в голову уновцу, но потом меч Митяя углубился в его череп.


В туннеле лежало тринадцать трупов: Бульбаш, молодой уновец с простреленной головой и одиннадцать американцев и рабов. Четверо раненых рабов, кто лежа, кто стоя на коленях, молили о пощаде. По просьбе Митяя Лекарь оказывал им помощь.

Посовещавшись, с товарищами, Расанов подытожил:

— Ясно, что это спланированная операция, в которой участвовали обе американские станции. Следовательно, с согласия или по приказу их президента нас должны были уничтожить. А это значит, что Светлана, Дехтер и Глина либо захвачены в плен, либо убиты, — при этих словах Радист вздрогнул. — Сзади — отряд с Немига-Холл. Они видели, что происходит, и уже готовятся выступить против нас, можете не сомневаться. Те, кто убежал из фрунзенского отряда, сообщили о проваленной засаде. На Фрунзе-Кэпитал тоже срочно формируют отряд реагирования. Штурмовать Немига-Холл и Фрунзе-Кэпитал такими силами мы не в состоянии. Выйти из туннеля не сможем. Нужно признать — мы в западне.

Митяй спокойным ровным голосом выразил свое мнение:

— Предлагаю оставить девочку здесь с ранеными рабами — думаю, ее не тронут. А сами двинемся к середине туннеля и примем бой.

— Дядя, я вас выведу, — тоненьким, но уверенным голосом сказала Майка.

— Что? — Расанов удивленно посмотрел на девочку.

— Я знаю, куда нам надо идти.

Ментал покосился на Майку и хотел что-то сказать, но промолчал. Митяй скомандовал:

— Пошли!


Сначала Майка шла сама впереди отряда, потом Радист подхватил девочку на руки, и она показывала путь. Сзади послышались звуки погони. Несколько раз девочка задумывалась, просила вернуться, а потом указывала новый проход. Когда они зашли за плавный изгиб туннеля, Майка показала пальчиком и сказала:

— Тут.

Сначала никто ничего не рассмотрел, но потом они увидели небольшую дыру, присыпанную щебнем, на стыке стены и пола туннеля. Бросились разгребать щебень. Дыра явно вела в какой-то лаз. Погоня приближалась. Неожиданно Комиссар сказал:

— Прощайте, товарищи! — и быстрым шагом направился к Немига-Холл, готовя свои пистолеты. Расанов проводил коммуниста глазами и подумал, что часть секретного задания (не допустить возвращения представителя Красных в Москву) выполнилась сама собой. Однако сейчас это его совсем не радовало.

— Да, блин, может, успеете уйти… Москве передайте привет, — нервно произнес еще один уновец и также направился к изгибу туннеля, взведя затвор автомата.

Комиссар и его неожиданный напарник скрылись за поворотом. Послышались выстрелы, кто-то вскрикнул. Погоня остановилась. Защелкали арбалеты. Американцы отдавали команды, видимо ругая рабов, которые залегли, спасаясь от прицельного огня.

Наконец дыра была отрыта. Она оказалась началом трубы полутораметрового диаметра. Один за другим все пролезли в нее. Уже находясь внутри, Митяй высунул голову в туннель, чтобы позвать уновцев. Выстрелов слышно не было, а вот топот погони приближался. Прошептав: «Боже, прими героев!», Митяй прикрыл вход и замер. Преследователи, ничего не подозревая, пробежали мимо и уверенно направились в сторону Фрунзе-Кэпитал.

* * *

Сидя в ратуше Территории Вест-Гейт, Игнат Заенчковский уже в десятый раз перечитывал принесенное ему рабом-посыльным сообщение с Фрунзе-Кэпитал и не мог поверить прочитанному.

Игнат стал губернатором Территории в семнадцать лет. Теперь ему уже двадцать три года, и у него есть опыт правления. Отца своего он не любил и вспоминал о нем с отвращением. Да, собственно, и отцом его Александр Заенчковский никогда не был, о чем недавно губернатору сообщила его мать.

После высадки американского десанта в Минске Заенчковский-старший возглавил им же созданную организацию Белорусские Народные Силы, набранную из самых продажных представителей Минского метро. Боевики БНС плечом к плечу сражались с американскими морпехами и захватили бы весь Муос, если бы не партизанское восстание.

Когда была подписана Конвенция, Рэй Славински долго думал, что же ему делать с Заенчковским и его детищем. Такого «помощника» близко к себе держать было опасно, но и устранять казалось неразумным: поредевшие ряды морпехов не могли контролировать ситуацию в Америке только своими силами. А вот бээнэсовцы с этим справлялись более чем успешно. Да, БНС был нужен Рэю.

Славински принял решение отдать Заенчковскому Пушкинскую, крайнюю обитаемую станцию этой ветви метро. Ее даже переименовали в Вест-Гейт, однако статус штата она не получила и была названа Территорией. Формально ее губернатором являлся Заенчковский, но в Вест-Гейт был назначен полномочный представитель президента Штатов Муоса, с которым тот обязан был согласовывать все важные решения и который имел возможность налагать на любое из них свое вето.

Славински, подписывая указ о назначении Заенчковского губернатором, улыбаясь, напомнил, что за честную и самоотверженную службу он отдает во владение советника половину Америки. Президент говорил правду: за Пушкинской располагались станции Спортивная, Кунцевщина и Каменная горка. Кроме того, разветвленная сеть подземных ходов вела в десятки неметрошных бункеров и укрытий, расположенных в спальных районах западной и северо-западной частей бывшего Минска. Вот только эти домены были скорее обузой для новопровозглашенной территории Вест-Гейт. Маленькие дальние поселения не могли прокормить себя, а тем более — платить дань. Заенчковский был вынужден посылать туда карательные отряды. Иногда им удавалось забрать все припасы непокорной общины, после чего такая община, как правило, вымирала от голода. Но чаще всего поселение либо снималось с места до прихода продразверстки, либо баррикадировало подступы, либо совершало внезапное нападение на приближающийся отряд.

Такой вот подарок сделал Славински своему «боевому товарищу». Игнат Заенчковский, оценивая ту ситуацию, презирал отчима за его нерешительность и трусость. Бойцов БНС к концу войны было в четыре-пять раз больше, чем американцев. Отчиму ничего не стоило поднять мятеж и взять власть в свои руки. Но Александр покорно согласился с предложенными условиями и возглавил территорию Вест-Гейт.

Формально все бойцы БНС остались в подчинении Заенчковского, однако фактически они подчинялись Президенту и губернаторам тех штатов, где проживали. Со временем у главы БНС остался один личный взвод, которого едва хватало на то, чтобы решать внутренние проблемы.

Александр Заенчковский женился четыре раза. Его жены не беременели. Медик, которого вызывали, каждый раз ставил очередной женщине диагноз «бесплодие», после чего Заенчковский отправлял несчастную в верхние помещения и брал себе новую.

Четвертой была мать Игната. Шестнадцатилетней девушкой ее приволокли в жилище Заенчковского. У жен губернатора возможности общаться с внешним миром не было. Они могли видеть только своего ненаглядного супруга и грубую надсмотрщицу. Иногда еще медика. Новая жена губернатора на одном из медосмотров сама предложила медику стать биологическим отцом будущего ребенка. Тот не долго колебался: это было выгодно им обоим. Дальше скрывать от губернатора его бесплодие он не сможет, а если Заенчковский узнает, что врач его обманывал, последнему грозит выселение наверх. Таким образом, за несколько «медосмотров» молодая жена Заенчковского благополучно забеременела и на следующий год родила супругу сына Игната. Медик вскоре умер от оспы, и тайну отсутствия родства между губернатором и его сыном знала только мать.


Население Америки ненавидело своих господ. Рабы не любили американцев, но еще больше они ненавидели предателей. Особенно главного из них, который привел врага в Муос. Шесть лет назад Александр Заенчковский был отравлен. Убийцу так и не нашли. Игнат стал губернатором Вест-Гейт, хотя, в отличие от отчима, он предпочитал называть свой дом Пушкинской.

Игнат решил не повторять ошибок Александра. Он провозгласил автономность всех дальних поселений, и отношения с ними свелись к взаимовыгодной торговле. Он не отменил рабство, однако запретил убийство господами своих рабов, а также членовредительство, мотивируя тем, что «подобные действия негативно сказываются на численности народонаселения, а следовательно, и на безопасности Территории Вест-Гейт и всей Америки». Полномочный представитель не увидел в этих решениях ничего крамольного и не наложил на них вето. Лояльность полпреда стоила Территории Вест-Гейт три мешка сушеного картофеля и два огромных копченых свиных окорка.

Не то чтобы подданные сильно любили Игната. Просто зная о порядках в штатах и помня прежнего губернатора, они согласны были терпеть его молодого наследника.

В письме, которое читал Игнат, было написано, что президент убит. Полагают, что это сделали «земляне» (опять эти «земляне»!). Губернатор ходил взад-вперед по кабинету. Его жена Алла за ширмой кормила грудью пятимесячного малыша. Заглянув за ширму, Игнат в двух словах передал ей суть чрезвычайного сообщения. Алла посмотрела на мужа, потом мягко сказала:

— Игнат, у тебя есть выбор. Сейчас или никогда! Если во что-то вмешались «земляне», значит, надо или идти вместе с ними, или ждать гибели.

— Да, что вы эти бабские россказни слушаете и пересказываете! — нервно воскликнул губернатор. — «Земляне», «земляне»… «Земляне» сказали… «Земляне» сделали…

От крика ребенок заплакал, и Игнат поспешно вышел из комнаты.


Губернатор вел за собой отряд с Вест-Гейт: сто двадцать бойцов БНС и рабов. Он шел по туннелю первым. На нем была короткая кожаная куртка и кожаные брюки, под курткой — бронежилет, который всегда носил его отчим. Бронежилет Игнат надел впервые и впервые взял в руки «Калашников», тоже унаследованный от Александра. Идти за собой он никого не принуждал, просто каждому рабу, участвующему в походе, в случае успеха операции он пообещал освобождение.

С бойцами БНС было немного по-другому. Игнат открыл им свои амбициозные планы и провел голосование относительно необходимости похода на Фрунзе-Кэпитал. «Против» проголосовало шесть человек. Все они теперь находились под стражей, и подумать, что делать с ними дальше, Заенчковский решил потом.

Подошли к кордону Молод-Парадиз. Рабы-пограничники, видя небывалое войско, побросали оружие, не обращая внимания на крики юнца-командира, махавшего арбалетом, но так и не решившегося выстрелить. Игнат подошел к защитнику, который нервно наставлял на него взведенный арбалет, и спокойно спросил:

— Идешь с нами?

Тот растерянно закивал.

Молод-Парадиз был взят без единого выстрела. Все произошло быстро и неожиданно. Американцев и бойцов БНС штата собрали в туннеле на митинг. Игнат Заенчковский выступил перед ними, сообщив о смерти президента, о праве на самоопределение, и предложил проголосовать по вопросу присоединения Молод-Парадиз к Республике (названия своему будущему государству он еще не придумал и поэтому назвал его просто «Республикой»). По результатам голосования все несогласные и воздержавшиеся были арестованы. Лояльным разрешалось принять участие в «освободительном походе». К Фрунзе-Кэпитал выдвинулся полк, выросший до двухсот человек.

В столичном штате было неспокойно. Смерть президента явилась для всех неожиданностью. Кто теперь возглавит Америку? Остро встал вопрос о том, будет ли это «нативный» американец или местный. На всякий случай и те, и другие не выпускали из рук оружие, готовясь к столкновениям. Нервозность передалась и рабам.

И без того напряженную атмосферу штата буквально взорвали выстрелы в туннеле, ведущем к станции Молод-Парадиз. Это стрелял автомат губернатора Вест-Гейт. Нападения оттуда никто не ожидал. В связи с приходом «парламентеров» со стороны Немига-Холл и последующим убийством Президента опасность подразумевалась именно с той стороны. Все запасы огнестрельного оружия были переданы усиленному кордону в туннеле на Немига-Холл. В штате началась паника. Наспех сформировали подкрепление, но в это время Игнат Заенчковский со своим автоматом, не прекращая огонь, вошел на станцию. Вместе с ним из туннеля посыпались штурмовики, опьяненные быстрой победой над кордоном фрунзенцев.

Со станции началось бегство в туннель к Немига-Холл, а также в боковые ходы к дальним поселениям. Столичные американцы и бээнэсовцы отчаянно сопротивлялись, отстреливаясь из хижин и засев за брустверами наспех сооруженных баррикад. Кто-то дал команду стрелять по лампам освещения. Но надежды, что это остановит нападавших, не оправдались — рукопашный бой продолжался в темноте, разбавленной немногочисленными фонарями. К утру последние очаги сопротивления были сломлены.

Бежавшие с Фрунзе-Кэпитал принесли в Немига-Холл новость о крахе режима. Узнав об этом, жирный губернатор пришел в полную растерянность. «Что же делать?! Нам всем конец!» — истерично причитал он. Воспользовавшись паникой, наложницы его разбежались. Впрочем, судя по всему, не все: через некоторое время губернатора нашли мертвым. Во лбу у него торчала арбалетная стрела. Говорили, что это была месть Нинки.

Боевики БНС с Немига-Холл приняли решение, которое показалось им единственно правильным в данной ситуации: они вырезали всех американцев под корень. После этого во Фрунзе-Кэпитал была направлена делегация с просьбой о добровольном вхождении поселения Немига (американскую часть названия станции они благоразумно опустили) во вновь создаваемую Республику.

* * *

Светлана сидела в комнатке на Фрунзе-Кэпитал, где временно квартировался Глинский. Перед ней стояла миска с тушеным картофелем и мясом. Теперь девушка могла есть вдоволь. До этого ей давали понемножку, чтобы после долгой голодовки не случилось несварения.

В вонючей яме она и Глина провели четыре дня. Странным оказался этот офицер Центра. Он обращался со Светланой грубо, кричал на нее. Но когда стражники попытались вывести девушку наверх, чтобы подтащить поближе к клетке, Валерий кинулся к ним и выхватил у одного из рук арбалет, а затем, воспользовавшись замешательством, сдернул с плеча и колчан со стрелами. Угрожая арбалетом, он сильным ударом ноги сбил лестницу, по которой пытались за связанные руки вытянуть Светлану, и сообщил, что из ямы никто живым не выйдет, пока не вернется его командир. Стражники могли запросто их перестрелять сверху, но на это у них не было приказа, и поэтому они выжидали. А обратиться к президенту боялись, так как пришлось бы доложить, что безоружный пленный разоружил конвоира.

А потом наверху началась какая-то суета. По выкрикам и разговорам пленные поняли, что президент убит. Кто это сделал, Светлане сразу стало ясно. И все равно они просидели в яме почти три дня, пока наконец их не освободили. Три дня почти без еды!

И вот теперь руки девушки тряслись от голода. Хотелось быстрее утолить его, наполнить прилипший к позвоночнику желудок, но она старалась есть медленно, хотя удавалось ей это с трудом. Глинский, видя ее смущение, отошел к стене и начал рассматривать какие-то выцветшие газетные вырезки.

— Спасибо, ты настоящий друг! — невнятно пробормотала Светлана. — Скажи, есть какие-нибудь новости о нашем отряде?

— Никаких. Известно, что они вошли в туннель, разбили засаду с Фрунзенской, а потом как сквозь землю провалились. На Фрунзенскую они не пришли, на Немигу не вернулись. Не знаю, что и думать…

— Я уверена, что они живы.

— «Уверена», — хмыкнул Глинский. — Что сама-то дальше делать собираешься?

— Пойдем с Глиной к партизанам. Вернее, я — к партизанам, а он — к себе, в Центр. Я думаю, что Радист и Митяй тоже вернутся к партизанам. По неметрошному Муосу они ходить не будут. Тем более с Майкой… Какая же я была дура, что не отправила ее на Партизанскую еще с Нейтральной! — согнувшись и обхватив голову руками, Светлана дальше разговаривала сама с собой. — Нет, пока Митяй жив, — а убить его непросто! — Майка тоже будет жива. И Радист тоже… Он хоть драться и не умеет, но за Майку глотку кому угодно перегрызет. И другие уновцы тоже…

Глинский перебил девушку:

— Да, ребята они крепкие… А этот, вожак их, — просто герой.

— Дехтер? — Светлана поежилась и грустно уставилась в одну точку, что-то представляя себе. Глаза ее повлажнели и стали темно-синими.

— Да-да, Дехтер… Про него тут уже легенды ходят. Говорят, что он послан «землянами». До сих пор не могут понять, как он со связанными руками, раненный, нашего любимого президента в ад отправил, да еще его стражу перекалечил. Кстати, ты еще всего не знаешь. Этих самых стражников сейчас допрашивают. Так вот они говорят, что Дехтер уничтожил какой-то чемоданчик, принадлежавший покойному президенту. Следователи с Вест-Гейт нашли обломки этого чемоданчика. Оказалось, что это остатки компьютера. Есть версия, что он приводил в действие какой-то механизм или оружие, представлявшее собой угрозу для всего Муоса. Вспомнили, что президент хвастался своим приближенным, когда был пьяным, что он все метро может в мгновение ока стереть в порошок. Уверен, что Дехтер знал, за что отдает жизнь.

— Я уже сама начинаю верить в диггерские легенды о Присланных.

— А во всесильных «землян» ты не веришь? — с усмешкой спросил Глинский.

— Да нет пока… А ты чего такой невеселый? Американцев свергли, вот-вот рабство отменят.

— Не знаю… Что-то не верю я в хорошие перемены. Молодой президент Республики входит во вкус. Рабство он отменять, кажется, раздумал. Освободил только тех, кто участвовал в революции, и взял их в свою армию. В туннелях американцев и бээнэсовцев десятками расстреливают, даже тех, кто ничего плохого не сделал. А семьи расстрелянных отдают в рабство вчерашним рабам — нынешним рекрутам новой армии. Президент, похоже, готовится идти дальше. Он и меня-то вызвал, потому что ему уже донесли о нашем с тобой знакомстве, и этот Игнат надеется получить информацию о положении дел в вашем регионе: численности армии, вооружении и прочее. Он назвал это «необходимостью наладить тесные контакты с партизанами и Центром». Боюсь, что наш президент — это новый диктатор, который со временем попытается захватить Муос. И опять кровь, разруха, голод… Я ему про ленточников пытался доложить — он же их на Вест-Гейт не встречал, слишком далеко от их территорий. Так он мне сказал, что я «сцыкло» и не улавливаю приоритетных направлений — со всеми вытекающими последствиями. Эх, гори все… Я вот по Настюхе с детками соскучился, хотелось бы их повидать…


Игнат Заенчковский сидел в кресле покойного Президента Штатов. Это было шикарное вращающееся кожаное кресло, в котором он буквально утопал. Теперь это его кресло — кресло президента Республики. Игнат был возбужден. Сердце его билось сильнее обычного, кровь бойко бежала по жилам, он остро ощущал свою победу. Свое могущество. Улыбаясь, смотрел он на карту Муоса, висевшую на стене президентского кабинета. Вот они: две большие линии давно уже нефункционирующего метро. От этих двух артерий, как капиллярные сосуды, во все стороны расходятся паутинки переходов, ходов и коллекторов. Эта подземная страна под названием Муос лежит у его ног.

Он молод, силен. У него много энергии и большие планы. У него есть друзья и соратники. Впереди много побед. Его любимая жена Алла будет гордиться и восхищаться им. Когда он, устав от трудов, решит уйти на отдых, он подарит эту страну своему сыну. Игнат улыбнулся, вспомнив маленького забавного Аркашу. Дверь открылась.

— Господин президент! — Адъютант, растерянно моргая, смотрел куда-то мимо. — Господин президент, ленточники напали на кортеж в туннеле. Ваша же… жена и сын…

— Что с ними?!

— Мы нашли только одного солдата. Ленточники решили, что тот мертв, и не забрали с собой… Игнат Александрович, никто не думал, что ленточники могут напасть в этом туннеле — их там никогда раньше не было…

— Нет!!! Нет!!! — президент выбежал из кабинета и бросился к туннелю, ведущему на Фрунзенскую…


Глава 7
ЛЕНТОЧНИКИ

Ленточные черви — класс паразитических плоских червей. Представители этого таксона полностью утратили пищеварительную систему, и всасывание пищи происходит всей поверхностью тела. Жизненный цикл их представляет собой онтогенез одной особи, сменяющей нескольких хозяев.

Энциклопедия

Корень уже двадцать лет жил в городской канализации. Когда-то, очень давно — в прошлой жизни — Корень был Алексеем Ковенко, молодым преуспевающим инженером на Минском заводе, производящем оптические прицелы. Но, как это часто бывает, Алексей начал пить и потерял работу, из-за чего с ним развелась жена. Квартиру он благородно оставил бывшей супруге с двумя детьми, понимая, что вряд ли сможет платить алименты. Сам ушел жить к дружку, перебивался случайными заработками. За мелкую кражу получил срок. Когда вышел, жить было негде: дружок, у которого он квартировал до отсидки, сам находился в колонии, и на двери висел замок. Ища спасения от нешуточного зимнего холода, Корень открыл люк городской канализации в микрорайоне Уручье и спустился в него. Там воняло и было сыро, но зато — тепло. Алексей нашел ответвление в канале канализации и кое-как обустроился в нем. По ночам выползал наверх и обходил свои владения: в нескольких близлежащих дворах тщательно перебирал содержимое мусорных баков, выискивая бутылки, тряпки, картон, металл, а также остатки еды. Днем сдавал вторсырье и стеклотару в приемные пункты, на вырученные деньги покупал дешевое вино и снедь; после чего отправлялся к себе «домой», где напивался и спал. Из-за того, что Ковенко жил под землей, соседние бомжи и прозвали его «Корнем».

Однажды он увидел копошащегося в баке на своей территории незнакомого пацана. Алексей пришел в ярость, схватил кусок кирпича, незаметно подкрался и ударил «вора» по голове. Присмотревшись внимательнее, Корень понял, что это женщина лет тридцати. Волосы на голове у нее были частично «выстрижены» лишаем, и на их месте краснела гноящаяся рана. Но в положении Корня такие нюансы большого значения не имели. Женщина, или, как он для себя ее определил, девушка, ему понравилась. Он затащил ее в свою нору, где привел в чувства и отпоил вином. Она назвалась Куклой — так ее величали прежние друзья-бомжи, которые бессердечно изгнали беднягу из своего общества, увидев лишайное пятно на голове.

А вот Корень приютил свою новую знакомую, которая и скрасила его многолетнее одиночество. Можно сказать, что он нашел свое бомжатское счастье, и все бы его устраивало, если бы не какое-то постоянное недомогание в последнее время: Ковенко чувствовал слабость, а иногда его трясло и бросало в жар.

Однажды размеренную жизнь Корня и Куклы прервали страшный грохот и землетрясение. С потолка их убежища посыпалась пыль и мелкие кусочки бетона. Корень поковылял на выход из канализации. Осторожно приоткрыв крышку люка, он всмотрелся и не узнал микрорайон: дома были разрушены, кругом полыхали пожары, туда-сюда носились обожженные люди. Он собирался спуститься обратно, чтобы обдумать происходящее, и уже прикрывал крышку люка, когда что-то горячее полоснуло его по затылку. Через секунду началось новое землетрясение, сопровождающееся немыслимым грохотом.

Шея болела. Кукла, осмотрев затылок, сообщила, что у дружка как будто выжжена полоса кожи. Поразмыслив, Корень понял, что началась ядерная война. С прежних времен у него осталась привычка иногда почитывать прессу, попадавшуюся в мусорных баках. Он вспомнил статью из газеты, в которую была завернута обнаруженная им в мусорном баке почти свежая селедка. Там писали, что скоро может начаться война, и не исключено — ядерная.

Со временем боль в шее утихла. Ранение не могло омрачить ту удачу, которая неожиданно выпала на долю Корня и его подруги: ударной волной развалило один из домов, на первом этаже которого находился гастроном. Обломки дома полностью перекрыли первый этаж, и попасть снаружи в развалины магазина было невозможно. Зато сместилась перегородка одной из ветвей канализации, вплотную подходившей к магазинному туалету, и открыла лаз. Корень протиснуться туда не мог, а вот Кукла — свободно. Она каждый день приносила из магазина выпивку, курево и еду. Наступило самое счастливое время их жизни. Вот только недомогание Корня становилось все более явным.

За несколько лет до взрыва с куском найденного подтухшего мяса Корень проглотил десятки микроскопических личинок ленточных червей. Попав в организм, большинство зародышей были растворены желудочными и кишечными соками либо вышли из организма, но некоторые все же попали в кровь. Личинки, свободно плавая по сосудам, росли и размножались. Некоторые, размерами побольше, прилипали к внутренним органам: печени, почкам, головному и спинному мозгу.

Когда Корень высунулся на поверхность и его осветила вспышка ядерного взрыва, в поле жесткого излучения попала одна из личинок, жившая между шейными позвонками бомжа. Личинка была поражена, но не умерла. Она мутировала. С измененными радиацией хромосомами она продолжала жить, но когда полностью восстановилась и развилась в червя — это уже было другое существо. Каким-то образом личинка и спинной мозг стали одним целым. Паразит не обрел сознание и не осознал себя, но последовательность реакций его примитивного организма можно было бы описать как контроль над спинным мозгом человека. Личинка продолжала расти, став мутировавшим червем-паразитом. Внутренние био- и электрохимические реакции червя распространялись на спинной, а затем и на головной мозг носителя. Вырабатываемые им ферменты были сродни наркотику. Со временем в сознании Корня сформировался нечеткий, но неотступный образ того, что в нем кто-то поселился, и об этом ком-то непременно надо заботиться. Червь не мог управлять человеком, так как не был разумен. Но он навязал симбионту непреодолимый доминирующий инстинкт сохранения себя как хозяина всего организма.

Со временем червь стал размножаться, но не яйцами, как его предки, а делением. Вот уже два маленьких червя покоились рядом с материнским телом. И им нужны были новые носители.

Поначалу Корень не чувствовал ничего необычного, кроме боли в затылке. Потом у него появлялось ощущение, что кто-то сзади смотрит на него. Кукла думала, что у дружка «поехала крыша»: он постоянно испуганно оглядывался. Потом Корень догадался, что кто-то живет в его шее, в затылке. И это существо повелевает ему любить себя. Про себя Ковенко назвал его Хозяином. Производимые червем ферменты погружали Корня в состояние, подобное наркотическому опьянению. Он то плакал навзрыд, то до колик смеялся. А большую часть времени, глупо улыбаясь, пребывал в умиленном состоянии восхищения своим Хозяином, которого он никогда не видел.

Кукла начала бояться Корня — у него было явно что-то не в порядке с головой. Особенно женщина боялась его в те минуты, когда Ковенко хватал ее за шею и, захлебываясь, рассказывал о величии какого-то Хозяина, якобы живущего в нем.

Однажды, когда Корень спал, как обычно придурковато улыбаясь, Кукла решила уйти от него. Уж лучше смерть от голода или радиации, чем от руки этого полоумного! Увы, Корень проснулся, разбуженный удаляющимися шаркающими шагами. Он сразу понял, что Кукла хочет сбежать. Когда женщина открывала люк, Корень догнал подругу, повалил на землю и стал нещадно бить ногами. Как она посмела бросить его и предать?!

Кукла без сознания лежала на полу, а Корень вдруг почувствовал острую резь в затылке. От боли его стало трясти, лицо исказилось; в конвульсии бомж отступил на несколько шагов, Но потом он понял, что Хозяин не один, что на свет пробиваются детеныши Хозяина, разрывая его плоть. И эта радостная мысль, а также усиленные порции вырабатываемого червем фермента помогали перенести боль. Наконец Корень почувствовал, что по его шее течет теплая струйка. Это была кровь. Он осторожно провел рукой по зудящему месту и бережно сжал пальцами что-то мелкое, липкое и шевелящееся. Рассмотрев в свете приоткрытого канализационного люка это создание, он увидел маленького плоского червячка — почти прозрачного и лишь немного вымазанного человеческой кровью. Корня охватил восторг. Тело червя пульсировало, и в ритм этой пульсации громко стучало восхищенное сердце человека.

Он подумал, что новому хозяину нужен новый носитель, и спешно шагнул к валявшейся на полу Кукле. Но произошло непредвиденное — он споткнулся и упал, разжав пальцы. Детеныш выпал. Истерично крича, Корень стал ползать по полу в поисках дитя Хозяина. Прошло несколько долгих минут. Когда он наконец нашел его, червь был мертв. Вопль невосполнимой утраты прокатился по канализационным ходам, отдаваясь многократным эхом. Корень был близок к обмороку от осознания сотворенного им. Для него это стало страшным уроком — Хозяева не могут долго находиться на открытом воздухе!

Очередной приступ боли сотряс Корня: на свет пробивался второй детеныш. В конвульсиях Корень пополз к Кукле. Он не повторит ошибки и сделает все, чтобы Хозяин на него не сердился. Кукла приходила в себя, она открыла глаза и с ужасом смотрела на подползавшего сожителя. Тот, бормоча и роняя пену изо рта, перевернул свою подругу лицом вниз и, как подсказывало ему шестое чувство, впился зубами в ее шею, отрывая плоть. Кукла содрогнулась и снова потеряла сознание от очередного приступа боли. Корень взял второго детеныша и бережно положил в ямку кровоточащей раны на шее Куклы. Почувствовав родную среду, червь оживился и стал сокращаться. Сильным ротовым отверстием он раздвигал ткани и, сужаясь, полз к желанной цели, пока не достиг места между шейными позвонками и не присосался к спинному мозгу носителя.

На всякий случай Корень связал Куклу. Еще двое суток она дергалась, кричала, в приступах горячки порывалась куда-то уйти. Потом открыла глаза и улыбнулась. Ей было больно, но необъяснимая радость заглушала эту боль. Корень чувствовал, что она полюбила Хозяина. Они считали себя счастливыми, вместе умиленно плакали или смеялись. Для них началась новая жизнь.


Прошло какое-то время. Корень почувствовал, что его Хозяин снова хочет делиться. Нужен был новый носитель. Обитатели коллектора впервые вышли на «охоту». Корень знал, что наверху радиация и это опасно для него, а главное, для Хозяина, поэтому носителя решено было искать там же, в подземелье.

Канализационный отсек, в котором жили Корень и Кукла, был невелик. Пара какое-то время бродила по ответвлениям, пока не наткнулась на перепуганного тощего мужика, представившегося Мишей. Они привели его к себе, Кукла слазила за едой и выпивкой. Мужика накормили и напоили, а когда он заснул — связали, и Корень пересадил ему нового детеныша своего Хозяина. Когда Миша очнулся, они ликовали уже втроем.


Входы в другие подземелья найти не удавалось. Было решено искать новых носителей на поверхности. Это было смертельно опасно. Как они ни «любили» каждого из Хозяев, было решено, что рисковать можно только младшим. Послали Мишу. Через некоторое время он привел старушку, которую нашел в подвале соседнего дома. Потом уже старушка пошла искать новых носителей, но так и не вернулась — видимо умерла или была убита. Снова пришлось идти Мише. Он привел мальчика Сашку, заманив его шоколадкой и пообещав много еды.

Обращенный Сашка, в свою очередь, взяв приманку, ушел на поверхность и отсутствовал три дня. Бродя по улицам, он схватил смертельную дозу и упал без сознания прямо возле люка. Но вместе с ним к убежищу пришли четыре пацана и две девчонки, которых Сашка нашел в подвале в трех кварталах от жилища Корня. Ковенко, используя свой инстинкт бомжа с большим стажем, понял, что сорванцы хотят убить взрослых и завладеть магазином. Пошептавшись с Мишей и Куклой, они не стали искушать судьбу и, вооружившись арматурой, избили кандидатов в носители. Одна девочка от побоев сразу скончалась, поэтому ее тело выбросили за ненадобностью. Еще живому Сашке сделали операцию, буквально вырезав Хозяина из его шеи, и пересадили более здоровому кандидату. Оставшихся четырех подростков снабжали Хозяевами по мере их размножения.

Их гнездо росло, принимая все новых и новых носителей и иногда выбрасывая отработанные тела. Помимо привода новых членов было решено заняться и естественным увеличением числа носителей. Корень с Куклой никогда раньше не жили как муж с женой: алкоголь заменял им основной инстинкт. Но с появлением Хозяев они считали своим долгом предоставить им новых носителей. Кукла забеременела. Забеременела и девочка-подросток, которую привел Сашка. Как только младенцы появлялись на свет, им пересаживали Хозяев.

Однажды жители гнезда поняли, что запасы в магазине кончаются — часть из них окончательно испортилась, часть была съедена. Если они умрут от голода, что само по себе не страшно, — умрут Хозяева, а этого допустить нельзя! Обитатели коллектора стали искать выходы из канализации. Они пробивали перегородку за перегородкой, пока однажды не вошли в недостроенный подземный ход, который соединялся с перегоном между станциями метро Бронная Гора и Уручье.

* * *

После кровопролитной Американской войны станции, расположенные восточнее Октябрьской, получили полную независимость. Их так и назвали — Независимые Станции Востока. Однако этот статус не принес голодным жителям Востока улучшения жизни, сытости и спокойствия. Людей там ютилось все еще очень много, только на Борисовском Тракте — почти семьсот человек. А меж тем гнездо «ленточников», как окрестила их позднее народная молва, насчитывало уже тридцать членов и находилось в активных поисках новых носителей для своих размножающихся Хозяев. О захвате станции они пока не помышляли, понимая, что еще слабы и малочисленны.

Присутствие паразита погружало носителя в состояние эйфории, несколько замедлявшее мыслительные процессы. Навязанный инстинкт сохранения и размножения внедренных паразитов всецело подчинял разум человека этим целям. Но интеллект носители в той или иной степени сохраняли, а их интуиция и основанные на ней хитрость и изворотливость даже обострились.

И в этот раз, после недолгих рассуждений, члены общины решили, что захватывать станцию Борисовский Тракт будут постепенно, по задуманному плану. Они послали туда несколько девушек, одна из которых была с грудничком на руках. Девушки быстро освоились на станции, завели знакомства с молодыми парнями — наиболее удобными носителями для будущих Хозяев. Под различными предлогами, в основном романтического характера, зараженные уводили «кандидатов» в туннель. Там их дожидались в засаде ленточники, вязали и тащили в канализацию, а затем имплантировали им новых Хозяев. Через день-два девушка с парнем возвращались назад как счастливая влюбленная пара. Потом парень уводил в туннель свою сестру, брата или друга. Так продолжалось в течение года. «Необращенные» жители станции Борисовский Тракт хоть и замечали какие-то определенные странности в поведении своих родных, друзей и знакомых, однако относили это скорее к проявлению постъядерного стресса, голода и болезней. Но время шло, и в конце концов необращенные оказались в меньшинстве.

Носители считали себя «осчастливленными», «благородными», а тех, кто еще не имел в себе Хозяина, называли «ущербными». Осчастливить всех жителей Муоса — в этом они видели свою главную миссию.

Ленточникам, так же как и всем остальным, надо было добывать себе пропитание. А для этого им приходилось работать на картофельных полях, сражаться с хищниками и мутантами, и значит, потери среди Хозяев были неизбежны. Обычно это совпадало со смертью носителя. Гибель Хозяина вызывала приступы истерии у всех наблюдавших это членов общины. Носитель тоже не мог жить без Хозяина: очень скоро мозг человека становился зависимым и при хирургическом отделении червя погибал.

Со временем возник вопрос: кого из Хозяев считать важнее? Решили строить иерархию по старшинству: чем старше был паразит, внедренный в тело носителя, тем этот червь больше чтился и оберегался, и тем более высокое положение занимал его носитель.

Хозяина, который жил в Корне, называли Прародителем. Он был самым главным, хотя, по большому счету, от своего потомства ничем не отличался. Корня переполняла невыразимая гордость за свою счастливую судьбу быть носителем Прародителя. Вот только со здоровьем у него было все хуже и хуже. Немутировавшие черви-паразиты, прежние сородичи Хозяина, продолжали жить в теле бывшего бомжа, пожирая его изнутри. Лучевой ожог внезапно начал гноиться, ткани в шее отмирали. Корень принял благородное решение пересадить Прародителя, дабы не подвергать его опасности, и торжественно объявил это сообществу.

Чтобы подобрать достойного кандидата, ленточники напали на вооруженный кордон станции Восток. Потеряв нескольких человек убитыми, они все же утащили с собой крепко сложенного бойца. Все члены сообщества собрались на платформе наблюдать торжественный и волнующий момент пересадки Прародителя. Корня привязали к креслу, Кукла стояла рядом, держа сожителя за руку. В прошлом талантливый хирург, а теперь «осчастливленный», на виду у ликующей толпы сделал надрез на шее Корня. Чтобы не повредить Прародителя, хирург вырезал порядочный кусок плоти, осторожно взял в руку пятисантиметрового пульсирующего червя, головная часть которого скрывалась между позвонками, и с некоторым усилием извлек его из кровоточащей шеи Алексея.

Корень был в полном сознании. Освободившись от паразита, он неожиданно начал понимать чудовищность и омерзительность всего с ним происшедшего. Ему хотелось раздавить эту гадкую пиявку, которая так долго издевалась над ним и которую с таким трепетом сейчас держал в своих руках хирург, поднося ее к надрезу на шее нового носителя. Но сделать он уже ничего не мог. Через несколько минут Корень лежал на топчане, мертвый и никому не интересный.


После нападения на кордон станции Восток охрану там усилили и никого со стороны Борисовского Тракта не пропускали. Несколько нападений ленточников были успешно отбиты. Но однажды в туннеле возле поста появились дети. Впереди шли совсем маленькие, сзади — дети постарше. Они, приближаясь к заслону, плакали и жалобно просили: «Пустите нас!». Дозорные растерялись. Они стояли с поднятыми автоматами и арбалетами, не решаясь стрелять, а лишь предупреждая детей, чтобы те остановились. Когда малыши подошли к брустверу из мешков с песком, старшие из них подняли на руки младших и стали перебрасывать их через мешки. Крохи окружили растерянных пограничников, отвлекая их внимание. Этим воспользовались взрослые ленточники, скрывавшиеся в туннеле, и бросились на пост, калеча и убивая защитников. Пограничники открыли огонь, расстреливая их в упор, но силы были неравны: почти все население Борисовского Тракта, от мала до велика, вываливалось из туннеля на станцию Восток.

Услышав стрельбу, несколько местных прибежало на помощь, но ничего изменить они уже не могли. За считаные минуты сопротивление было сломлено. Восток сдался. Все «несчастные» были взяты в плен, и по мере размножения червей их «обращали» в благородных.

Спустя два года ленточники предприняли аналогичную попытку захвата Московской. Но, зная от беженцев обстоятельства падения станции Восток, дозорные хладнокровно расстреляли детскую процессию еще на подходе к их укреплениям. Тогда «благородные» изменили тактику. Они распустили слух о перевороте и смене власти на их станциях и прислали делегацию с извинениями и предложениями о сотрудничестве с «новым правительством». Между станциями наладились связи. С Московской на Восток шли обозы. Они возвращались в полном составе. Московские жители не замечали, что вернувшиеся люди уже не совсем такие, какими они уходили. Они рассказывали о невероятном гостеприимстве и дружелюбии недавних врагов и советовали знакомым посетить их. На Московской медленно, но неуклонно росла популяция «благородных».

На этот раз ленточники решили не рисковать и не пытаться захватывать Московскую открыто. Они расширяли торговлю и общение с другими станциями, обращая «в свою веру» все новых и новых членов. Носители уже были на всех станциях восточной части Муоса и кое-где дальше. Все чаще «благородным» на этих станциях удавалось незаметно захватить несчастного, сделать ему пересадку и удерживать его в течение некоторого времени, пока червь приживется и начнет контролировать своего носителя.

Случались и казусы. Иногда маниакальные действия «благородных» замечались и пресекались «несчастными». Иногда операция по пересадке червя проходила неудачно, и новый реципиент умирал, так и не став носителем. Иногда кандидату в носители удавалось оказать сопротивление и позже рассказать о подозрительном поведении своих захватчиков.

Наконец большое количество необъяснимых случаев помешательства среди жителей метро было замечено властями станций. Администрация обратилась в Центр с просьбой прислать следователя для установления причин.

* * *

До Последней Мировой Дмитрий Остромецкий работал следователем в одном из Минских управлений милиции. Удар застал его в поезде метро, когда он ехал по служебным делам.

Остромецкий был талантливым человеком, его редкие аналитические способности были замечены и востребованы, как в мирной довоенной жизни, так и в Муосе. Запутанных преступлений в метро было предостаточно. Дмитрий возглавлял следственный отдел Центра, но ему приходилось расследовать сложные дела практически на всех станциях и во многих неметрошных поселениях. Во время Американской войны было не до правосудия, и Остромецкий пошел добровольцем в диверсионный батальон. Был ранен. После подписания Конвенции оказалось, что ни в Америке, ни у партизан, ни на Востоке следователи не нужны — инквизиция быстро разбиралась с делами граждан, а рабов приговаривал суд Линча. Следственный отдел был упразднен, но Остромецкого оставили в должности, и он продолжал заниматься своим любимым делом. Слава о его уникальных способностях докатилась до станций Востока, где уже назревала паника по поводу серии необъяснимых исчезновений.

Напуганные администрации несчастных восточных станций обратились к властям Центра с просьбой провести квалифицированное расследование. К просьбе прилагалось письмо, дававшее следователю неограниченные полномочия на территориях станций Востока с обещанием оказывать ему любую помощь и по первому слову выполнять все его требования.

Центр отреагировал на удивление быстро, и уже через неделю после запроса Остромецкий приступил к работе. По мере движения на восток он допрашивал пострадавших, очевидцев и других людей, которые, казалось бы, не имели никакого отношения к делу. Следователю, действительно, оказывали всяческую помощь и давали полную свободу действий, но его присутствие тут явно кому-то не нравилось.

Первое покушение на Остромецкого было совершено на станции Академия Наук. Один из специально выделенных для него охранников уже целился своему подопечному в горло из арбалета. Но ветеран американской войны быстро вскинул трофейную М16, неизменно находившуюся при нем, и продырявил охраннику голову до того, как тот успел нажать на спуск. Обескураженное руководство станции, боясь гнева Центра, сбивчиво приносило Остромецкому извинения. Тот же, не обращая на них внимания, думал о чем-то своем и в конце сказал:

— Интересно! Очень интересно!!

Что было интересно следователю Центра, озадаченные руководители так и не узнали. Дмитрий не доложил об инциденте и вообще не принял никаких мер в связи с тем, что вместо охранника к нему приставили убийцу.

Остромецкий пошел на следующие станции. Теперь он вежливо просил охранников идти немного впереди него и при этом постоянно держал руку на прикладе висящего у него на шее автомата. На каждой станции следователь проводил по несколько дней. Он вел допросы и беседы, изучал документы, проводил осмотры местности и еще какие-то исследования, не ставя никого в курс дела. Проблем с охранниками больше не было. Зато на походе к Московской по его маленькому отряду открыл огонь из пулемета один из защитников кордона. Оба охранника были убиты, а сам Остромецкий легко ранен в плечо. Террориста расстреляли тут же, на посту, его товарищи.

Но и второе покушение не остановило следователя. Наоборот, он с еще большим азартом и упертостью стал вникать в сложившуюся на станциях Востока ситуацию. Используя свои скромные познания в судебной медицине, Дмитрий тщательно осмотрел тело убитого, и затем обратился за помощью к врачу Московской, что-то записывая в тетрадь и вслух произнося лишь:

— Так-так-так… Очень интересно… Прекрасно…

Неделя ушла на допросы жителей станции. Особенно интересовали следователя известные обстоятельства захвата Борисовским Трактом станции Восток, нападения Востока на Московскую и последующего перемирия.

По его требованию была проведена эксгумация трупов жителей Востока, погибших при нападении на кордон Московской. Когда Дмитрий спустился в братскую могилу в отдаленной канализации, служившей кладбищем для местных, один из рабочих, участвовавших в раскопках, попытался его ударить лопатой по голове. Вмиг эта лопата оказалась в руках следователя, и он снес ею полчерепа заговорщику. Новый труп также был тщательно осмотрен и описан.

Наконец, Остромецкий объявил, что намеревается идти на станцию Восток, где, как он уверен, узнает причину странных сумасшествий.

Следователь отказался от сопровождения и ушел в туннель один. Только через несколько дней на Московской узнали, что он так и не дошел до станции. Поисковая бригада трупа не обнаружила. Исчезновение Остромецкого совпало с появлением на станции немой монашки-паломницы, замотанной в лохмотья. Она молча крестилась и молитвенно складывала руки, проходя кордон. Видно, намеревалась идти в монастырь, к отцу Тихону. Кордон, не обыскивая, пропустил бедолагу и забыл, что такая вообще была.

А еще через неделю на стол Ученого Совета Центра лег рапорт, который потряс весь Муос.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО,

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО,

ЛИЧНО АДРЕСАТУ,

Их Значимости Председателю Ученого Совета Центра

Ежи Гроздинскому

следователь сил безопасности Центра

Дмитрий Остромецкий,

Уровень значимости — 3


РАПОРТ


по результатам расследования уголовного дела № 003/17, возбужденного по ходатайству Независимых Станций Востока и по заданию Вашей Значимости.


Мною предпринята служебная командировка на указанные станции. В ходе расследования проведены 1127 допросов на станциях Площадь Победы, Площадь Я. Коласа, Академия Наук, Парк Челюскинцев, Московская; осуществлены судебно-медицинские осмотры и экспертизы.

Первые события, которые можно считать имеющими отношение к расследуемому делу, начали происходить три года назад на станции Борисовский Тракт: серия странных случаев убийств, покушений, захватов граждан на этих территориях, неадекватности поведения их жителей. На станции стали исчезать люди. Через некоторое время они возвращались, но поведение их казалось родственникам и знакомым довольно странным. Полную картину происходившего восстановить не удалось по причине давности событий, отсутствия прямых очевидцев, показаниям которых можно верить, а также многократного пересказа и возможного искажения фактов.

В настоящее время жители станции одержимы навязчивым желанием сделать всех счастливыми (можно утверждать, что у населения Борисовского Тракта сменилась доминирующая идея). Вероятные причины данного изменения мною будут изложены ниже. Следует отметить, что люди с измененным сознанием очень агрессивно пытаются привлечь в свою общину (или секту) все новых и новых членов, не останавливаясь перед прямым насилием».

Далее Остромецкий описывал удачные и неудачные попытки захвата Борисовским Трактом соседних станций и делал вывод, что последовавшая смена руководства на Восточных станциях носила фиктивный характер и осуществлена лишь для того, чтобы реабилитироваться в глазах жителей Муоса. Доминирующая идея при этом не изменилась, а лишь были избраны другие методы экспансии.

«Установлено, что после „смены руководства“ на станциях Восток и Борисовский Тракт между этими и другими станциями начался активный взаимообмен делегациями и торговыми караванами. Несмотря на то, что проблема продовольствия там стоит еще более остро, жители Востока регулярно отправляют караваны в разные части Муоса. Кроме того, они постоянно приглашают и принимают „дружественные“ делегации — при отсутствии к тому значимых экономических и политических оправданий.

Из показаний свидетелей, а также путем непосредственного наблюдения мною установлено, что после посещения вышеуказанных сомнительных станций люди часто приходят со следами побоев и травмами. Во всех случаях они ссылаются на внешние причины данных травм: падения в результате собственной неосторожности, нападения диггеров, хищников и т. д. Однако замечено, что с телесными повреждениями приходят только те, кто в первый раз идет на сомнительные станции. В последующие походы подобное с ними происходит крайне редко. Можно сделать вывод, что в первый приход к ним применяется насилие, однако они это скрывают.

Еще один интересный факт: частота перекрестных браков с жителями других станций здесь значительно превышает аналогичную статистику в остальных частях Муоса. Инициатива подобных браков в подавляющем большинстве случаев исходит именно со станций Восток и Борисовский Тракт. Причем эти станции охотно отдают мужчин и берут к себе женщин, что противоречит интересам обороно- и трудоспособности населения. Это также свидетельствует о намеренной скрытой экспансии.

Мною допрошены 16 потерпевших от захватов при обстоятельствах, имеющих отношение к расследуемому делу. Установлено, что нападения всегда происходят в туннелях, подземных ходах, отдельных помещениях, куда потерпевшего заманивает кто-то из близких или знакомых. Двенадцати потерпевшим удалось вырваться или позвать на помощь. К четверым же применялось странного рода насилие: им делали надрезы или проколы в области затылка. Этим лицам удалось по разным причинам уйти от нападавших. Установлена еще одна потерпевшая — семнадцатая, которая за день до моего прихода была убита неизвестными. Однако из ее показаний, содержащихся в рапорте местного полицейского, следует, что преступники пытались „переставить ей кусок тела, взятый из области шеи одного из них“.

Допрошено пятеро подозреваемых, участвовавших в нападениях (остальные в соответствии с местными законами были казнены до моего прихода). Все они либо отрицают причастность к нападению, либо ссылаются на временное помешательство и потерю памяти, хотя методом скрытого тестирования установлено, что они лгут. Из рапортов местных властей усматривается, что к допрашиваемым применялись пытки, однако никаких результатов это не дало.

Исследуя путем допросов и изучения документов историю жизни лиц, участвовавших в нападениях, установлено, что все они либо когда-то посещали подозрительные станции, либо тесно контактировали с выходцами из этих станций. Таким образом, можно сделать вывод, что источником и центром насаждения „доминирующей идеи“ являются именно станции Восток и Борисовский Тракт.

При обследовании трупов убитых мною лиц, покушавшихся на мою жизнь, а также эксгумированных трупов установлено характерное повреждение в затылочной области. Аналогичные травмы различной давности свойственны и для всех осмотренных мною подозреваемых. На основании этого мною сделан вывод о том, что измененное поведение напрямую связано с манипуляциями в области шеи.

Для всех подозреваемых характерны некоторые неяркие черты, выделяющие их из числа других лиц, населяющих Независимые станции. Тон настроения у них приподнят, иногда эйфоричен, говорить они склонны короткими предложениями, не к месту употребляют пафосные высказывания, зрачки расширены, взгляд длительные промежутки времени фокусируется в одной точке.

При длительном наблюдении установлено, что лиц с такими характерными признаками на Независимых станциях много, и их число неуклонно растет: от 5 % от общего числа жителей на Площади Победы до 20 % на Московской, причем многие из них занимают на этих станциях руководящие посты. Можно предположить, что в дальних поселениях количество людей с подобными симптомами значительно выше. На станциях Восток и Борисовский Тракт измененные составляют практически все население станций.

Сопоставляя эти факты с ранее расследованными мною делами, например, уголовным делом по обвинению УЗ-6 станции Институт Культуры Дмитрия Горкуши (тяжкие телесные повреждения, нанесенные им своей дочери, прокус шеи, повлекший смерть, уголовное дело 016/12, обвиняемый переведен в УЗ-9), можно сделать вывод о том, что имеют место единичные случаи проникновения лиц с измененной доминирующей идеей и на территорию Центра, а также других государств — членов Конвенции.

Методом распространения доминирующей идеи являются некие хирургические и кустарно-хирургические манипуляции в области шеи (затылка) человека, очевидно связанные с пересадкой какого-то имплантата. Суть и диагностика данных манипуляций требует дополнительных исследований.

Заражение доминирующей идеей представляет чрезвычайную угрозу безопасности Центра, всего Муоса и, в первую очередь, Независимых Станций Востока. Необходимо немедленное обследование всех лиц, посещавших в последние несколько лет эти станции, а также прибывших оттуда».

Члены Ученого Совета собрали экстренное совещание с участием высших администраторов Центра, на котором была выработана дальнейшая тактика. Силам безопасности и специально для этого перепрофилированной лаборатории было поручено выявление и обследование измененных. Только в Центре их обнаружили десятки.

В результате было установлено, что причиной изменения сознания людей является мутировавший червь или глист. Были наработаны методы определения носителей паразита. Почти стопроцентный результат давал простой тест, когда носителю кололи затылок чем-нибудь острым. Человек воспринимал это как непосредственную опасность для своего Хозяина и немедленно бурно реагировал.

О существовании ленточников были предупреждены правительства Нейтральной, Партизан и Америки, информированы все известные поселения диггеров. Везде проводились обследования населения, и обнаруженных ленточников обезвреживали.

В целом приняв выводы следователя Остромецкого, Ученый Совет, тем не менее, отказался от предложенных им радикальных мер по отношению к Независимым Станциям Востока. Совет решил, что сейчас не время для открытых конфликтов с ленточниками и новая война будет крайне непопулярна среди населения Муоса. Тем более что между Восточными станциями и Центром находились Америка, Нейтралы и Партизаны. Центровики ограничились взрывом и затоплением туннеля, ведущего к неблагополучным станциям.

Компромиссной мерой Совета явился «Пакт о ненападении», заключенный с ленточниками в одном из пограничных переходов. Носитель Первого Прародителя пришел на встречу с Председателем Ежи Гроздинским. Прародитель был в новом молодом и здоровом теле. Ленточники знали, что о существовании их секты уже известно в метро, и не скрывали своей сути. Однако сектанты заверили Центр в дружелюбии по отношению к членам Конвенции и непосягательстве на их территории. В соответствии с Пактом в сферу влияния Ленточников попадали все станции восточнее зоны затопления.

К тому времени жители Независимых станций Востока уже стали забывать о настырном следователе, который то ли куда-то исчез, то ли был разжалован, то ли съеден. Но в один прекрасный момент обнаружилось, что Остромецкий жив, а его выводы о состоянии дел на Независимых станциях всех ошеломили. Люди, не зная точных симптомов присутствия червя, стали подозревать друг друга. Началась паника, беспорядки, убийства, неповиновения властям, приступы сумасшествия, отказы от дежурств в дозорах и выходов на работы. И без того трагичную ситуацию усугубило затопление туннеля между Октябрьской и Площадью Победы — население востока Муоса поняло, что на нем поставили крест.

Ленточники, обитавшие общинами и поодиночке на Независимых станциях, обратили создавшуюся ситуацию в свою пользу. Восток победным маршем пошел на Московскую. Собратья носителей уже успели подготовить там почву, убив тех, кто яростно сопротивлялся, и запугав остальных. Когда Московская стала еще одним гнездом ленточников и все ее население было принудительно заражено «идеей», сектанты двинулись на Парк Челюскинцев. Ситуация повторилась. Моральный дух жителей Академии Наук оказался настолько подорван, что ее обитатели сдались без боя. Они добровольно согласились стать ленточниками.

Только станции Площадь Якуба Коласа и Площадь Победы стойко сопротивлялись. Здесь жило много беженцев, скрывавшихся от нападения ленточников. Из них и местных сформировали отряды и двинули навстречу приближающимся полчищам. Две армии сошлись в туннелях между Площадью Якуба Коласа и Академией Наук. Отмороженно-бесстрашным ленточникам противостояла ярость отчаявшихся людей. Те и другие буквально закупорили собой туннели, схлестнувшись в жесточайшей рукопашной схватке, которая длилась почти сутки. Возможно, у защитников и были шансы выстоять, но находившиеся среди них ленточники всеми силами тайно и явно вредили обороне. Они незаметно наносили удары ножами в спину и сеяли панику, предлагая отступить или сдаться. Последние две станции пали. На Московской линии восточнее Октябрьской установилось безраздельная власть ленточников.

* * *

Дорогу по-прежнему указывала Майка: сидя на руках Радиста, она время от времени неуверенно тыкала пальчиком, показывая, куда идти. Здешних переходов не знал никто, и поэтому они вынуждены были довериться девочке, только что спасшей их таким чудесным образом. Боясь, что лаз в коллектор все же обнаружат американцы, бойцы старались побыстрее удалиться от него. Но чем дальше они продвигались, тем явственнее что-то беспокоило Ментала, и наконец он решил поговорить об этом с Митяем:

— Командир?

— Говори, чего мнешься!

— Я насчет девочки…

— Я заметил, что у нее способности посильней твоих будут.

— Я не про это…

— Сейчас не время.

Поблуждав по лабиринтам подземных переходов, они остановились возле расширения, дверь-люк из которого вела в некое сооружение. На двери имелась облупленная трафаретная надпись «МУОС, убежище 14/23, вместимость 120 человек» и более свежая, от руки, красной краской: «Штаты Муоса. Штат Фрунзе-Кэпитал. Поселение Новоселкино».

«Туда», — Майка указала на дверь. Митяй осторожно открыл дверь культей-арбалетом и посветил внутрь фонарем. Вниз вела лестница. Ходок первым спустился по ней и сразу наткнулся на труп мужчины с арбалетной стрелой в груди.

Убежище состояло из трех частей: буферное помещение, в котором ранее находились кухня и санузел; привод артезианской скважины и бытовки. Теперь оно было переоборудовано под оранжерею для выращивания сельхозпродукции — под самый потолок уходили этажерки с ящиками, в которых росли какие-то злаковые. Ростки были чахлыми — света от нескольких лампочек, висевших под потолком, им явно недоставало. Следующий зал когда-то, видимо, был столовой, а теперь здесь тоже находилась оранжерея. Даже третье помещение частично было заставлено ящиками с землей. Однако основное место в нем отводилось нарам в три этажа. Кроме того члены отряда обнаружили тут четыре велопривода для получения электроэнергии. Судя по всему, когда-то здесь было больше жильцов, чем кроватей, и, может быть, им даже приходилось спать по очереди. Сейчас убежище пустовало. Несколько ящиков с землей были перевернуты, на полу разбросаны какие-то нехитрые пожитки. В помещениях они нашли двенадцать трупов с ранениями от холодного оружия. Нападение произошло совсем недавно — трупы еще не начали разлагаться, и кровь на бетонном полу не засохла.

— Ленточники, — уверенно заявил Митяй.

— Почему ты так решил? — спросил Расанов.

— Оставили только убитых. Остальных увели делать пересадку. Их «обратят в свою веру», потом вернут сюда… У ленточников станет одним поселением больше. Совсем близко к Америке. Видно, планируют брать Америку. Если уже не начали.

— Значит, нам надо уходить?

— Нет, они вернутся только через несколько дней, а то и через неделю. Я думаю, пока нам в этом убежище ничто не угрожает. Предлагаю остаться здесь: всем надо передохнуть — тяжелый был день.

Они убрали трупы, найдя невдалеке разрытую нишу, которую местные использовали одновременно как туалет, кладбище, мусорную свалку и питомник для разведения слизней. Расанов внимательно осмотрел стальную дверь полуметровой толщины без единой царапины с мощным герметизирующим и запирающим механизмом. Он спросил у Митяя:

— Как они взломали дверь?

— Ее не взломали. Дверь открыли изнутри.

— Предательство?

— Называй, как хочешь, а без участия своих тут не обошлось: или снаружи или изнутри был кто-то из местных, ставший ленточником. Изнутри вряд ли — они бы определили его сразу. Может, кто-то из торговцев или охотников был захвачен и пришел сюда уже ленточником, приведя своих новых друзей. Ему по-свойски дверь и открыли. А может, здешние обитатели были в осаде долгое время — ленточники, они ж терпеливые. В итоге местные с голодухи или решили сами дверь открыть, чтобы погибнуть в бою, или попытать счастья и прорваться. Или кто-то решил сдаться и добровольно стать ленточником, испугавшись голодной смерти, — такое тоже бывает.

Они закрыли дверь, выставили дозор. Митяй спросил у Расанова:

— Что дальше делать будем?

— Дальнейшее выполнение нашей задачи считаю невозможным. Идти в Америку не имеет смысла, хотя последняя надежда найти создателей передатчика была связана с ней. Дехтер, Светлана и Глина, судя по всему, взяты в заложники, а может, погибли. Надо возвращаться в ваши лагеря и сообщить о предательстве Америки. С Тракторного мы вернемся к вертолету и заберем радиопередатчик. Переустановим его поближе к лагерям или где-нибудь в Центре. Радист его настроит как надо, обучит кого-нибудь из партизан с ним обращаться. А нам нужно возвращаться в Москву.

Митяй грустно посмотрел на Расанова, подумал о чем-то своем и тихо сказал:

— На том и порешим… Только путь к лагерям будет нелегким. Через Немигу возвращаться нельзя, там нас ждут. Возможно, и весь туннель между Немигой и Нейтральной патрулируют американцы, выжидая, где мы появимся. Поэтому до Нейтральной придется идти ходами. А я здесь чужой, дороги не знаю. Можем наткнуться на ленточников, или диггеров, или тварей каких-нибудь. Ну да на все воля Божья…


Радист осматривал поселение. Возле нар кое-где стояла посуда, на вбитых гвоздях висела одежда. Один угол в убежище местные отвели детям. На полу в картонной коробке лежали игрушки. Некоторые из них были старинными — наверное, принадлежали еще родителям. Другие выглядели как самоделки. Вот на самом верху лежит кукла, сшитая из тряпок, с нарисованной улыбкой на тряпичной мордашке. На животе куклы написано: «Маша».

В этом углу детям разрешалось рисовать на стенах. Все пространство, насколько хватало детского роста, было разрисовано. Дети очень старались. Какой-то малыш нарисовал поверхность земли. Вверху красовался ярко-оранжевый кружок солнца с расходившимися от него в сторону лучиками. У солнца были глаза, нос и рот. Солнце улыбалось. Небо было белого цвета: то ли синей краски не нашлось, то ли художник таким его себе представлял. Рядом с солнцем с неба свешивалась на проводе лампочка, такая же оранжевая, как солнце. Малыш явно не верил, что солнце может дать так много света, что и лампочки не нужны. Под небом — зеленое поле, на котором там и тут стоят ящики с растениями. На переднем плане нарисована семья автора и подписано: «Папа», «Мама», «Лизка», «Колька». У всех в руках что-то было — в каждой руке по большому куску. Радист догадался, что это — еда. Все четверо улыбались. Таким Лизка и Колька представляли себе счастье. Теперь они, наверное, сидят в клетке в каком-то из поселений ленточников, ожидая пересадки им в шею червя…

У Радиста заныло в груди. Он заставил себя отойти от детского уголка. Вот на стене полка с книгами. Игорь от нечего делать пересчитал книги — сорок одна. Это была библиотека поселения. Книги тут ценили и любили. Истрепавшиеся обложки заботливо обшили хорошо выделанными свиными кожами, и поэтому каждая книга, которую Кудрявцев брал в руки, была тяжела и приятна на ощупь. Из-за черно-коричневой ячеистой кожи казалось, что книга содержит какие-то таинственные древние знания. На самом деле здесь было несколько детских книжек, учебник средних классов по географии, несколько томиков стихов, романы. Некоторые книги были на белорусском — родном языке Светланы.

Радист открыл наугад. На пожелтевшей странице была нарисована девушка с венком на голове, с длинными светло-русыми волосами, в белом простом платье с орнаментом. Рядом — стихи на белорусском. Радист стал тихонько читать вслух, пробуя на вкус этот язык:

Як сама царыца
Ў залатой кароне,
Йдзе яна ў вяночку
Паміж спелых гоняў…
Вецер абнімае
Стан яе дзявочы,
Сонца ей цалуе
Шыю, твар i вочы…[10]

Язык был не совсем понятным, но мягким и ласковым. Сознание перенесло Игоря куда-то наверх, туда, где светило улыбающееся детское солнце, не было руин, радиации и мутантов. Он стоял на холме и смотрел на поле — безбрежный океан зеленой травы и цветов. Может быть, такой была когда-то эта страна, в которой ему суждено оказаться. Легкий теплый ветер, который не мог причинить человеку вреда, приятно обдувал лицо. По этому морю травы к нему шла Светлана. Волосы ее переливались на солнце. На голове девушки красовался венок из цветов и листьев. Ветер пытался приподнять белое платье, чтобы показать миру ее стройные ноги, а Светлана хватала оборку, тянула ее вниз и смеялась. Игорь смотрел на идущую к нему любимую, и ему было так хорошо и спокойно. Им не надо было ничего бояться, никуда идти и никого спасать. Когда Светлане будет двадцать три — ее не заберут в верхние помещения, потому что они уже отменены. У них будет долгая и счастливая жизнь…

Но что это? Любуясь своей девушкой, он не заметил, что к ней приближается какая-то черная масса. Игорь присмотрелся и увидел тысячи черных, абсолютно неуместных на этом зеленом пространстве силуэтов. Среди них было много смуглых девочек со вскрытыми черепами — детища его покойной матери. Они тянули руки к Светлане и быстро-быстро к ней приближались, но при этом не перебирали ногами, а как бы скользили по траве. В руках смуглянок сверкали медицинские скальпели. Они из мести хотят сделать Светлану такой же, как сами! В толпе Игорь заметил ленточников. Ему еще не приходилось их видеть, но он сразу узнал сектантов по придурковато-довольным лицам. Ленточники тоже протягивали вперед руки, бережно держа в ладонях своих ублюдочных Хозяев. Самыми страшными в толпе, догонявшей Светлану, были морлоки. Эти отвратительные чудовища хотят излить на девушку всю злобу, накопившуюся на своих природных собратьев, которые сделали их нелюдями.

Но ведь она ни в чем не виновата! Радист закричал: «Света! Беги!» Но его слова были едва слышны, как недавно в Большом Проходе. Светлана не замечала опасности, она по-прежнему смеялась и издали радостно махала Радисту рукой. А черная масса неуклонно приближалась. Радист хотел бежать Светлане навстречу, но ноги как будто были вкопаны в землю. Он беззвучно кричал и плакал. Наконец Светлана подошла совсем близко. Игорь уже видел ее серо-зеленые глаза и даже слышал ни с чем не сравнимый запах ее тела и волос. Сейчас он обнимет ее — и тогда этот кошмар закончится. Но в этот момент земля между Радистом и Светланой провалилась, и оттуда стало выползать Оно — то чудовище, которое захватило их вертолет на подлете к Минску. Оно вытянуло свои щупальца, стало похотливо обвивать ими Светланины ноги. Щупальца скользнули по ее телу, обхватили и стали плавно втягивать девушку в пропасть. Смуглянки, ленточники и морлоки столпились вокруг пропасти и радостно созерцали уход любимой в небытие. А она, скрываясь в пропасти, безмятежно смотрела на своего Радиста, который ничего не мог сделать. Светлана исчезла, пропасть сдвинулась, и Радист завыл. В ярости схватил он свой АКСУ и открыл огонь по всем ненавистным тварям. Они не убегали и спокойно принимали смерть. Когда патроны кончились, Кудрявцев схватил гранату и бросил ее в толпу — раздался оглушительный взрыв. Радист проснулся.

Взрыв не был сном: убежище заполнил дым. Ничего не понимающие, только что проснувшиеся бойцы рассматривали искореженное тело Ментала. Он выбрал себе спальное место внизу, но теперь почему-то лежал на полу, под нарами. Один уновец был ранен осколком в плечо, но больше никто не пострадал. Подбежал постовой-нейтрал. Он не понимал, как такое могло произойти — дверь в убежище никто не открывал. Ментал умирал; он вращал уже ничего не видящими глазами и что-то силился сказать. Было слышно только: «а… ка…». Никто не понял, что он хочет сказать. Через несколько секунд мутанта не стало.

Осмотрев все, пришли к выводу, что взорвалась граната Ментала (еще вчера у них оставалось две гранаты — у Ментала и Радиста, но сейчас в распахнутом вещмешке мутанта гранаты не было). При сопоставлении получалось так, что Ментал своим телом накрыл гранату. Как это могло произойти? Предположений было немного: не выдержали нервы, или встреча с загадочным существом, морочившим их в туннеле, стала роковой для психики Ментала, и без того не шибко стабильной.

Радист не стал участвовать в похоронах Ментала. Ему ничего не хотелось. Страшный сон и самоубийство Ментала наложились одно на другое. В сознание Игоря вкатилась новая волна безбрежной гнетущей тоски. Как тогда — в слизняковой норе на Нейтральной. Но теперь рядом не было Светланы, которая могла бы вернуть его к жизни. Радист силился вспомнить, что же любимая говорила ему, что надо делать в таких случаях… Молиться ее Богу?.. Как-то так: «Отче наш, сущий на небесах…». Нет, дальше он не помнит. И разве Богу не все равно, что происходит с Радистом, Муосом, Москвой и всем миром?

Игорь подошел к книжной полке. Он снова было взял книжку неведомого белорусского поэта, воспевавшего прекрасный мир с его безвозвратно утраченными радостями, подержал нерешительно и поставил обратно. Потом машинально взял другую книгу. Открыл ее и прочел:

5 Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем,

6 язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

7 Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится:

8 только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым.[11]

Он пролистал еще несколько страниц:

4 Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною;

Твой жезл и Твой посох — они успокоят меня.[12]

Радист быстро открыл название книги «Библия. Книги Ветхого и Нового Завета». Это ведь Книга про Того Бога, в Которого так верит Светлана.

«Бог! Если Ты есть! Если во всем этом мраке есть какой-то смысл! Помоги мне, слабому и трусливому радисту, дойти до цели и сделать все так, как надо…»

Кудрявцев закрыл книгу и положил в свой заплечный мешок. «Это не воровство, — убеждал он себя. — Хозяевам убежища, которые вернутся сюда уже ленточниками, — если вообще вернутся! — книги будут ни к чему».

* * *

После гибели Ментала оставаться в убежище уже никому не хотелось, хотя до взрыва они спали всего несколько часов. Куда идти дальше, никто не знал. Решили двигаться наугад, пока не встретят какие-либо ориентиры или проводника.

Они шли долго, петляя коридорами, ходами, норами. Два раза замечали, что идут по кругу. Решили оставлять метки: Митяй куском кирпича рисовал на углах знаки.

В целом отряду везло. Пока что страх перед неметрошными коммуникациями казался несколько преувеличенным. Здесь были слышны шорохи и вопли каких-то животных, но им пока никто не встречался.

Вышли к трубопроводу. Когда-то по этим трубам что-то куда-то перегонялось. Между трубами и бетонной стеной канала, в который они были уложены, имелось узкое пространство, через которое мог идти один человек. Люди цепочкой двинулись туда. Иногда щель сужалась, и приходилось протискиваться боком.

С труб метнулась какая-то тень; в ту же секунду закричал нейтрал, шедший в конце цепочки. Это случилось в узкой части прохода, когда все стояли лицом к трубам. Тенью оказался кот, обыкновенный черный кот. Теперь он, свирепо урча, вцепился когтями в одежду зажатого между трубой и стеной нейтрала и вгрызался ему в шею. Нейтрал держал в руке меч, которым пытался ударить кота, но в тесноте он не мог замахнуться. Тогда боец бросил меч и начал отрывать от себя зверя. Его товарищ полез назад, пытаясь ему помочь. В тот же миг по трубам метнулось еще несколько котов. Они не обращали внимания на остальных бойцов, а прямиком бросились на раненого. Тот, превозмогая боль, крикнул:

— Ухо… дите…

В этот момент кто-то из зверей перегрыз ему сонную артерию. Мощной струей хлынула кровь, и нейтрал обмяк, зажатый между стеной и трубами. А коты, хищно урча, уже пожирали его плоть. Расанов тянул за руку второго нейтрала, который все еще рвался помочь своему мертвому товарищу. Было уже поздно, а здесь они все могли стать легкой добычей для стаи бешеных хищников.


Гибель нейтрала рассеяла впечатление о безопасности неметрошного Муоса. Люди вышли из трубного канала и продолжили бесконечное хождение по лабиринту. Где они теперь находятся — возле Нейтральной, Немиги или в другом конце Муоса — определить было невозможно. По дороге они встретили еще одно разоренное поселение — похожее убежище, но раза в три меньше. И захвачено оно было значительно раньше — на полу валялись только черепа и обглоданные животными кости.

Неметрошные ходы постепенно захватывала мутировавшая растительность. Стены покрывал лишайник. Там, где на полу встречалась кучка грунта или песка, появлялись полупрозрачные, немного светящиеся в темноте трубчатые побеги без листьев, толщиной с карандаш и длиной с палец. Что у этих созданий лежало в основе жизни при отсутствии света — сказать трудно. Нейтралы называли их торчунами. Местами пол и низ стен были устланы торчунами на десятки метров. Когда на них наступали, побеги податливо сгибались под тяжестью человеческого тела. Поднимешь ногу — они быстро выпрямляются, и не остается никакого следа твоего присутствия. Торчуны безобидны, но в пищу человеку непригодны — желудку не переварить их жесткие ткани.

Зато их с удовольствием пожирают подземные представители фауны — жабки. Собственно жаб, как таковых, не видели с Последней Мировой. Возможно, жабки и есть мутировавшие потомки этих земноводных, хотя сходство у них очень отдаленное. В условиях темноты подземелий жабки стали полупрозрачными и утратили глаза. Да и голова у них представляла собой лишь небольшой бугорок на круглом туловище с четырьмя короткими перепончатыми лапками. Они выползали из щелей и ямок, съедали одного, а которая побольше, то и двух торчунов и уползали обратно в щель. В течение долгих часов торчуны, покрытые защитной оболочкой, переваривались в животах жабок, но тем спешить было некуда — торчуны росли намного быстрее, чем их съедали.

Явно в этой пищевой цепочке было следующее звено — кто-то, поедающий самих жабок, но Радист уже не решился расспрашивать об этом у замкнувшегося нейтрала, переживавшего гибель своего друга.

Хотелось есть, но никто не решался предложить Митяю сделать привал: командир сам решает, когда, где и для чего им останавливаться. Но вот, когда они проходили один из перекрестков, послышался манящий запах еды. Решили вернуться и разузнать, откуда так вкусно пахнет, тем более что им все равно было, куда идти. Люди свернули в боковой ход и пошли на запах. Аромат был намного приятнее того, что издает тушеный картофель с мясом — гастрономическая мечта муосовцев. Где-то готовили такую пищу, которую умели делать, наверное, только жившие некогда на поверхности повара. Желудки бойцов урчали, воображение разыгралось. Они уже почти бежали, предвкушая удовольствие, и готовы были обменять все самое ценное на еду, источавшую такой дивный запах. А если им не дадут — они возьмут эту пищу силой.

Они достигли следующего перекрестка. В центре его находилась полуметровая возвышенность, которая выглядела как большой гриб или торт. Рядом с этим «тортом» виднелось еще несколько разноразмерных бугров и бугорков. Все эти холмы, и пол возле них, и даже стены вокруг были покрыты нежной розовой пенистой массой, источавшей тот самый чудесный аромат. Митяй, пришедший первым, усилием воли остановился, раздвинул в стороны локти, заградив проход, и спокойно сказал:

— Назад.

Ходок стал отступать, оттесняя недовольно толпящихся за его спиной бойцов. Расанов, веря интуиции Митяя и переборов свой голод, тоже потребовал:

— Да назад вы! — И схватил двух наиболее настырных, потащив их за собой.

Один молодой солдат-центровик протянул руку и сгреб ею со стены кусок пены. Не удержавшись, он поднес этот нежный пудинг к своему рту и укусил.

Миллионы микроскопических стрекал мутировавшей плесени гриба-пеницилла вонзились в его губы, язык и небо, выплескивая смертельный парализующий яд. Солдат секунду постоял, а потом упал лицом вниз — прямо в нежно-розовую плесень. Пена вокруг бойца едва заметно зашевелилась и стала покрывать тело и одежду несчастного. Митяй и кто-то из уновцев схватили товарища и потащили его назад, подальше от розовой массы. Когда его перевернули на спину, то увидели на застывшем лице гримасу смерти.

Тем временем Митяй заметил, как второй боец из Центра вожделенно смотрит на пену, глотая слюну. Гибель товарища не отрезвила его, а магические испарения плесени побуждали тоже вкусить сладостного пудинга. Митяй здоровой рукой смазал ему по лицу, приводя в чувства, после чего скомандовал уходить. Несмотря на желание похоронить молодого солдатика, решили, что это только разнесет плесень. Погибшего так и оставили лежать, поглощаемого пеной. Расанов, уже полностью освободившийся от морока, подошел ближе, чтобы рассмотреть холмики вокруг торта. Это были поглощаемые плесенью животные, пришедшие на аромат. Теперь сладкий запах показался уновцу отвратительным. Хотелось быстрее уйти из этой западни.

* * *

Три смерти за день. Отряд редел. Они не знали, куда идут, — удаляются, приближаются к Нейтральной или ходят по кругу. Нервы были на пределе. Казалось, единственным человеком, который спокойно все это созерцал, была Майка. То ли за свою коротенькую жизнь она успела увидеть и не такое, то ли переживала все увиденное по-другому, или детское сознание просто не воспринимало ужас всего с ними происходящего. Вот и теперь она сидела на плечах уновца, обхватив его за шею и прижавшись щекой к его голове, и мирно спала. Как ни странно, никто не жалел, что девочка была с ними, — и не только потому, что она всех их спасла. Им было о ком заботиться, и это помогало бойцам держать себя в руках.

В канализационном туннеле, по которому они шли, ночевать было опасно, а подходящего убежища или помещения найти не удавалось. Потом кто-то услышал знакомый звук, шедший из метровой трубы, жерло которой выходило в канализационный люк. Митяй бесшумно пополз в эту трубу. Кто-то из уновцев — за ним. Наткнулись на люк. Это был не герметичный люк, а просто кусок жести, переделанный в некое подобие двери. Звук шел оттуда. Почему-то он казался родным и безопасным. Митяй постучал. Жужжание утихло, послышалась суета, что-то падало. Митяй настойчиво постучался еще раз.

— Ну что, суки, пришли и за нами? Входите! Мы готовы встретить вас. Только сдаваться, как Липские, я не намерен. Будем мочить вас, пока силушки есть. Узнаете, как хохлы драться умеют! Я вам тут сечь запорожскую устрою!

Жужжание возобновилось и стало еще интенсивнее. Лязгнул отодвигаемый засов. Митяй толкнул дверь. Прямо в глаза ему светил фонарь, укрепленный на строительном шлеме мужчины лет сорока. Двумя руками мужчина держал приподнятый меч, готовясь нанести удар. Луч фонаря Митяя осветил стоявших рядом с мужчиной женщину, мальчика лет двенадцати и девочку помладше. Они решительно держали копья, готовые к бою.

— Я пришел с миром, — сказал Митяй, бросая на пол меч и показывая разряженный арбалет на культе.

— А вы все приходите с миром, а заодно и с гнидами своими. Ну что ж, заходите по одному, познакомитесь с семьей Страпко. Мы не такие, как Липские, будем драться.

— Я не ленточник. Можете проверить меня. Видите — я без оружия.

— Тогда ползи сюда на коленях!

Поборов свою гордость, Митяй лег на пол, по-пластунски подполз к главе семьи и покорно лег на бетонный пол. Тот приставил к его шее острие меча — Митяй не отреагировал. Страпко-старший начал давить — Митяй лежал. Страпко стал давить сильнее.

— Э-э-э, зарежешь так, — не двигаясь, сказал Митяй.

— Да, блин, — задумался Страпко-старший, — ленточник бы уже прыгал как ошпаренный. Но, кто там вас знает, может, вы уже научились терпеть это.

— Па! А ты ему перережь шею. Если червячка не увидим — значит не ленточник, — добродушно посоветовала девочка.

— Да цыц ты, нехристь малолетняя! То ж человек живой! — прикрикнул мужик.

Он присел и стал рассматривать шею. Из ранки от острия меча сочилась кровь. В остальном состояние шеи Митяя Страпко-старшего удовлетворило.

— Не-а, видать, не ленточник. Ладно, брат, вставай. Ты уж извини — времена такие. Мы тут последние остались в округе. Всех наших ленточники того: кого повырезали, кого силой забрали, а кто и сам согласился с ними уйти. Меня Михайло звать, а это жена и дети мои, значит.

Митяй поднялся. Теперь он видел, что от шлема Михайло шел провод. Он заканчивался метрах в трех за его спиной — там был установлен велопривод к динамо-машине, который усиленно крутил еще один мальчишка, лет восьми. Страпко снял шлем с фонарем, положил его, что-то переключил, фонарь на шлеме погас, и вверху зажглось несколько лампочек.

Домом и фермой семье Страпко служил бывший канализационный колодец. Десятилетия назад во время дождя сюда с городских улиц сбегала дождевая вода. По трубе, через которую приполз Митяй, она стекала в главный канализационный туннель. Перед Последней Мировой канализационные колодцы также переделали под мини-убежища. При необходимости обычный решетчатый люк снизу подпирала герметичная металлическая плита с окном из тугоплавкого полимерного стекла, приводимая в движение электроприводом.

Выходцы с Украины, Страпко относились к территории Вест-Гейт и формально подчинялись Америке. Особых проблем с властями после утверждения губернатором Заенчковского-младшего они не знали. В колодце были установлены обычные для этой части Муоса ящики с землей, уходившие вверх — под самое окно-люк. Этому люку повезло — его не завалило сверху во время Удара. Днем через мутное стекло сюда проникал свет. Правда, для оранжереи его не хватало, поэтому в убежище круглосуточно горели лампы, питаемые от двух ветряков, установленных где-то наверху. Для того чтобы очистить стекло от скопившейся грязи и наладить ветряк, приходилось один-два раза в год выходить наверх в самодельном противорадиационном костюме. Худо-бедно Страпко снимали со своей оранжереи по два урожая в год. Этого хватало, чтобы прокормиться и использовать излишки для обмена с торговцами. Иногда подкармливались слизнями, которых собирали на дне канализационного туннеля.

Но последнее время участились набеги ленточников. Потом сломался генератор одного из ветряков, а мощности второго было мало, чтобы дать достаточно света всей оранжерее. Торговцы перестали заходить сюда, а сами они боялись идти в Вест-Гейт — дорогу туда знал только отец, а если он не вернется — погибнет вся семья. Да и не было излишков, которыми можно заплатить за починку динамика. Прошлый урожай они съели, до созревания нового при таком свете оставалось ждать не меньше месяца. Выходить в туннель за слизнями также было опасно — в любой момент могли напасть ленточники. Так случилось с семьей Сусловых, которые жили тремя колодцами дальше. Страпко терли молодые побеги пшеницы и ели их, почти не утоляя голод.

Но страшнее голода для них было «обращение» ленточниками. Защищаться им было почти нечем: арбалеты они давно поменяли у соседей на еду. Остались только меч и копья.

— Только на Бога и надеемся, — закончил, вздохнув и перекрестившись, Михайло, глядя на собравшихся в его тесном жилище бойцов. Его жена и дети, как по команде, также перекрестились.

Они переночевали прямо на полу между ящиками под тихое и уютное жужжание велопривода. Утром, когда уходили, Митяй молча раскинул на полу плащ-палатку Ментала, которую зачем-то таскал с собой. Затем он открыл свой вещмешок, достал оттуда добрый кусок окорока, штук десять печеных картофелин и положил их на плащ-палатку перед Страпко. Бойцы один за другим стали доставать из своих вещмешков печеную и сырую картошку, вяленое мясо, сушеные грибы, тушенку, сухари. На плащ-палатке уже лежала внушительная горка продуктов, которые должны были помочь этой семье дожить до нового урожая. Женщина плакала, шепча: «Спаси вас Господи…». Дети с жадностью смотрели на сокровища, не смея ничего взять без разрешения родителей. Потом Митяй положил рядом с продуктами два арбалета и штук двадцать стрел, оставшихся от убитых бойцов. Даже Расанов расчувствовался — подарил хозяину пистолет ПМ с двумя обоймами патронов, пояснив:

— Чтоб защищались. Или обменяете на что-нибудь… Только с дверью вам надо что-то сделать — слышно больно издалека.

У решительного и смелого украинца Михайлы затряслись губы:

— Спасибо… Боже, да зачем вам мое «спасибо»?! Я по гроб жизни не откуплюсь от вас… Я должник ваш, хлопчики вы мои… Митяй, ты прости меня, Бога ради, что встретил так тебя не по-христиански…

Они вышли в канализационный канал и уверенно направились на юго-запад. Михайло подробно объяснил бойцам дорогу на Нейтральную. Все семейство Страпко вышло их провожать.

* * *

За три часа они без происшествий добрались до бокового ответвления канализационного туннеля. Это было то ответвление, которое вело на Нейтральную. Перед тем как в него войти, сделали привал, как всегда, выставив с двух сторон дозорных. Остальным разрешалось отдохнуть, сидя или лежа на грязном бетонном полу туннеля.

Вдруг они услышали детский крик — это кричала Майка. Крик доносился из глубины канализационного туннеля, где они недавно шли. Пока бежали, дозорный-уновец испуганно объяснял:

— Она пописать попросилась. Я ее отпустил. Фонарем не светил — хоть и ребенок, но ведь девочка, неудобно как-то. Потом вдруг она закричала — уже где-то далеко.

Крик Майки то прерывался, то звучал вновь — сдавленно, как будто кто-то пытался зажать ей рот. Тот, кто тащил девочку, явно бежал, но не так быстро, как бойцы. Свернув в боковой проход, они внезапно оказались в довольно большой комнате. Это было подвальное помещение какого-то предприятия, раньше использовавшееся под склад или цех. Теперь здесь было пусто. Странно, что его до сих пор не заселили. Оказавшись в центре этого помещения, отряд остановился, думая, куда бежать дальше. Кроме маленькой двери, через которую они вбежали, в помещение вело двое больших производственных ворот — в торцевых частях подвала. Майки здесь не было, и она уже не кричала.

Вдруг и одни, и другие ворота скрипнули, резко распахнувшись. Через них, а также через дверь, в которую они только что вбежали, в помещение входили люди: мужчины, женщины, дети. Вскоре их набилось в подвал не менее сотни. Они подходили все ближе, плотно обступая отряд. Бойцы поняли, что оказались в западне, и стали кругом, спина к спине.

Разумеется, незнакомцы были ленточниками. Их выдавал рассеянный взгляд, несколько замедленные движения и отсутствие даже попыток выглядеть аккуратными, у многих на лице сияла совершенно неуместная в этот острый, напряженный момент улыбка… Радист содрогнулся.

Из толпы вышел мужчина — старый, хромой и явно нездоровый. Он заговорил:

— Ну что ж, несчастные, мы долго вас ждали. Вы знаете, кто мы, мы знаем, кто вы. Я — Миша, носитель Третьего Прародителя. Мне выпала честь удостоиться неземного счастья, которым я хочу поделиться с вами. Сложите свое оружие, покоритесь. Я обещаю безболезненные операции, после чего вы тоже познаете счастье быть носителем Хозяина. А одному из вас, возможно, выпадет всечудесное блаженство стать носителем Третьего Прародителя. Я познал в своей жизни неисчерпаемую любовь, и теперь мне пора уходить. Я уйду — но в этом мире останется моя любовь к моему Хозяину…

Его речь прервал Лекарь:

— Вот дебил! Все поняли? Он предлагает нам воспылать любовью к глистам, которых они вскармливают. Я вот сейчас твоего хозяина отстрелю вместе с твоей замороченной башкой!

По толпе ленточников прокатился ропот негодования. Их лица перекосили гримасы злобы. Некоторые ступили через условный круг, желая быстрее расправиться с оскорбителями. Миша, испугавшись угрозы Лекаря, отошел в толпу и кричал уже оттуда:

— Меня не удивляют твои слова, несчастный! Хотя ими ты очень оскорбил согревающего меня своей любовью Третьего Прародителя. Посмотри вокруг: все эти благородные, которых ты видишь здесь, когда-то тоже не хотели быть носителями. — Толпа почти синхронно закивала головами, кто-то выкрикивал: «Да-да!». — Но спроси у любого из них, какая жизнь им больше нравится: та, которая была до появления Хозяев, или та, которая у них сейчас. — Из толпы уверенно закричали: «Сейчас!!!» — Вы слышите? Не могут же все ошибаться, подумайте об этом! Я не прошу вас ни о чем. Через пару дней вы так или иначе все будете согреты любовью Хозяев. Я предлагаю вам сложить оружие, чтобы не причинять вреда Хозяевам, которые живут в телах этих благородных.

Радист, терзаясь смутными догадками, крикнул:

— Где Майка?

— А-а-а! Майка. Покажите будущему носителю его подругу… или лучше сказать, приемную дочку. Ха-ха!

Из толпы выступил здоровенный ленточник. На плечах у него сидела Майка. Она улыбалась. Боже, это же их Майка! Та самая, которая прошла с ними весь путь. Майка, которую решила удочерить Светлана! Майка, которую Игорь тоже успел полюбить! Она была ленточницей! У Радиста помутнело в глазах. А Миша спокойно продолжал:

— Да и вот еще. После обретения хозяина ты, Радист, сможешь забрать Майку. А потом, когда убедишь или заставишь Светлану принять Хозяина, вы будете жить вместе! Кстати, вы можете быть осчастливлены детенышами хозяина Майки — у него скоро период деления! Решайся, Радист!

Кудрявцева замутило от этого предложения. Митяй, боясь, что парень сейчас упадет, схватил его за плечо и втянул в круг. Бойцы вновь сомкнули ряды. Митяй крикнул:

— Пропустите нас или мы проложим дорогу из трупов!

Миша как бы с грустью произнес:

— Ну что же. Я не сильно надеялся… Внимание! Носители с Хозяевами годовалого возраста — взять их живыми!

Из толпы стали выступать ленточники. Они шли на бойцов с голыми руками. Митяй скомандовал:

— Огонь!

Прогремели одиночные выстрелы, щелкнули арбалетные механизмы. Несколько ленточников упало, но из их рядов выходили новые и опять двигались на бойцов — прямо под пули и стрелы. Так продолжалось минут десять. Поток идущих прекратился. Истекавшие кровью трупы образовали бруствер. Миша тихо произнес:

— Носители с Хозяевами двухгодовалого возраста, вперед!

Новый поток ленточников двинулся из толпы в центр.

Радист ушел в прострацию. Он стоял в центре круга, обхватив голову руками. Ему не было страшно. Просто черная тягучая пустота и безразличие наполнили Кудрявцева изнутри. В этом уголке ада под названием Муос все перевернуто. Даже ребенок, которого он полюбил, оказался предателем.

Радист не был солдатом, и у него не возникало желания «воевать до последнего», как у Митяя и других. Он считал бессмысленной эту стрельбу, потому что исход ее был и без того понятен. Кто-то схватил его вещмешок, достал оттуда их последнюю гранату и швырнул ее прямо в толпу ленточников. Прогремел взрыв, ошметки плоти облепили Радисту руки, которыми он все так же сжимал голову. А ленточники все шли.

У обороняющихся закончились патроны и стрелы. Муосовцы обнажили мечи, уновцы прикрепили штык-ножи. Миша, заметив это, скомандовал:

— Третий, четвертый и пятый год, выйдите вперед! — Круг ленточников сузился. — Взять их живыми!

Озверевшая толпа безоружных сектантов, карабкаясь по брустверу из трупов товарищей, быстро приближалась. Остальные, более старые ленточники напирали на них сзади. Ходоки и нейтралы, махая мечами, кромсали головы подходившим, у уновцев дела обстояли хуже — АК со штык-ножами не могли долго сдерживать все подступавший поток людей, каждый из которых тянул к ним руки. Одного за другим уновцев хватали и втягивали в толпу. Радиста, сидящего теперь на полу утащили за ноги. Остались только Митяй и нейтрал, которые спина к спине танцевали тяжелый кровавый танец с мечами. Видя неутомимость бойцов, с ног до головы залитых кровью его братьев, переживавший за десятки погибших Хозяев Миша наконец истерично крикнул:

— Все назад, назад! Расстрелять этих, они нам не нужны!!!

Взвод арбалетчиков поднялся на бруствер трупов, окружив Митяя и нейтрала. Арбалетчики прицелились. Ходок, зная, что его смертный час приближается, перекрестился, хлопнул по плечу нейтрала и в тот момент, когда командир взвода арбалетчиков крикнул: «Огонь!», они бросились вперед, на бруствер. Щелкнули механизмы арбалетов, но только несколько стрел попали в сместившиеся мишени. Впрочем, для нейтрала этого оказалось достаточно — одна стрела вошла ему в шею. Митяй тоже был ранен, но не смертельно. Он успел, подымаясь на бруствер, отсечь ноги двум ленточникам и бросился туда, где, по его предположению, находился Миша. Крутя мечом, ходок врубился в толпу, но тут десяток стрел вошел ему в спину. Умирая, Митяй сожалел только о том, что так и не достал Мишу.

* * *

Радист медленно выходил из прострации — его волокли сквозь толпу. Потом посадили в какую-то тележку и, сковав руки и ноги, потащили за собой. Он представил себя со стороны, сидящего в этой маленькой тележке, с волочащимися ногами, и горько усмехнулся. Наверное, это выглядело нелепо. Хорошо, что Светлана его не видит. Впереди на такой же тележке тащили закованного Расанова. Оставаясь верным себе, дипломат вступил в разговор с ленточниками, пытаясь получить максимум информации, и, судя по всему, уже строил какие-то планы.

Охрана плотной толпой шла рядом, впереди и сзади. По топоту ног можно было предположить, что их не меньше сотни. Был слышен скрип тележек — видно, остальных уновцев тоже перевозили вместе с ними.

К Радисту сквозь толпу пробился Миша. Идя рядом, он дружелюбно спросил:

— Ну как ты, Игорь? Как самочувствие?

Радист злобно, чтобы тот отцепился, ответил вопросом на вопрос:

— А чего ты, глист, о моем здоровье так беспокоишься?

Как бы и не заметив грубости ответа, Миша с прежней благожелательностью и умилением продолжал:

— Ну как же, Игорь. Ведь мой Хозяин будет пересажен именно тебе (Радиста кольнуло в сердце от этих слов). Я должен заботиться о том, какое тело достанется Третьему Прародителю. Это уже вторая пересадка моего хозяина. Прежний носитель даже просил у меня, чтобы я после пересадки назвал себя его именем — Миша… Я думаю, тебя интересуют некоторые вопросы — спрашивай. У нас с тобой не так много времени. Мне надо передать тебе важную информацию. Ведь когда тебя осчастливят, меня уже не будет.

— Сгинь, ублюдок!

Миша, не обратив никакого внимания на ответ Радиста, слащавым голосом продолжал:

— Так вот, о Майке. Эта девочка и ее мать — из одного американского бункера. Полгода назад мы взяли этот бункер. Мы бы, конечно, могли пересадить Хозяев всей семье, но решили пожертвовать сиюминутной выгодой в надежде получить новые возможности в перспективе. Нам нужны были разведчики. Как ты знаешь, несчастные научились распознавать нас с помощью нехитрых тестов. Мы, конечно, со временем решим эту проблему, и факт пересадки невозможно будет установить, но пока нам этого не удалось. Приходится импровизировать. Впрочем, я отвлекся…

Так вот, Майя и ее семья были взяты нами в плен. Пересадку мы сделали только девочке и ее отцу, а мать с двумя братьями оставили. Правда, они не знали о благородстве Майи и ее отца. Обращенный отец по нашему предложению сумел внушить жене и сыновьям, что он является «землянином» — может быть, ты слышал сказки о таких волшебниках, которые хотят спасти Муос?.. Они в это поверили. Отец велел своей семье идти беженцами в партизанские лагеря. На границе мать и братьев проверили, а Майю, которая спала на руках у матери, решили не беспокоить. Ну конечно — разве может быть у нормальной матери зараженный ребенок? — Миша довольно засмеялся. — Майя — очень смышленая девочка, мы это сразу заметили. На то и был расчет. Мать искренне верила, что выполняет ответственную миссию, и собирала интересующую «землян» информацию, а потом передавала с Майей. Девочка же проскакивала в туннели или боковые ходы и рассказывала своему отцу или другому связному из наших. Если девочку и встречали вне лагеря, ее просто приводили к матери. Та для виду отшлепает «непослушную», а потом снова отправит к связным. Особо ценной информации от них, правда, так и не поступило. Мы уже собирались их использовать для диверсии — поджечь Тракторный. Когда-то один из наших устроил большой костер на Первомайской, может, слышал? Но тут пришли вы.

Полученное от Майи сообщение о вашем приходе — это самая радостная новость за последнее десятилетие. Вы нам очень нужны, и нужны живыми. Пришлось из-за этого допустить столько жертв — я, разумеется, имею в виду не погибших носителей, а их Хозяев… — на лице Миши появилась неподдельная печаль. Немного поскорбев, он продолжил. — Через Майю мы передали приказ ее матери возвращаться в Америку. Отец встретил их в туннеле между Пролетарской и Первомайской. Пробраться туда по неметрошному Муосу ему было трудно, опять не обошлось без жертв. — Миша нахмурился. — По нашему заданию он оставил Майю в туннеле, научив ее, как надо себя вести с вами. Жену ему пришлось убить, потому что она начала что-то подозревать. Зато способная девочка, наставляемая своим Хозяином, оправдала все наши надежды. Она сделала даже больше, чем мы ожидали. Ведь вы ни в чем не заподозрили ее и оставили при себе, правда? А твоя подружка даже решила ее удочерить. Ха-ха-ха! Мы дадим ей такую возможность со временем… Вот только этот ваш мутант начал ей мешать. Стал о чем-то догадываться. Но девочка не сплоховала: вытащила ночью из его мешка гранату, выдернула колечко и всунула ему, спящему, в руку. Уж не знаю, как она додумалась… А может, Хозяин ей шепнул… Этот Ментал мог бы бросить гранату, но оказался благородным — накрыл ее своим телом. Да-а, иначе, кто знает, разговаривали бы мы с тобой или нет.

Радист вспомнил последний шепот Ментала — он пытался назвать имя Майки!

— Ну, а теперь ты, конечно, хочешь знать, за что тебе уготована такая честь — быть носителем Третьего Прародителя? Объясняю тебе, несчастный. В первые годы с момента Великого Зарождения мы были заняты тем, чтобы выжить и укрепиться на Независимых Станциях Востока. Планы о захвате всего Муоса нами тогда рассматривались как далекая мечта. Но когда центровики — слава их недальновидности! — отдали нам весь Восток и мы его, конечно, взяли, наши общины стали расти и развиваться. Теперь ленточники, как вы нас называете, господствуют чуть ли не на половине Муоса. Пробьет час, и мы захватим Америку. Старикашки из Центра в конце концов будут вынуждены подписать с нами новый Пакт, по которому Америка будет принадлежать нам.

Сейчас мы работаем над тем, чтобы осчастливить лесников. Знаешь таких дикарей, которые живут на Автозаводской линии, начиная с Партизанской? С ними тяжело — ум свой они потеряли, а новому носителю все-таки надо кое-что объяснить, чтобы он не наломал дров. Но пройдет год, даже меньше, и все лесники будут осчастливлены. Тогда мы двинем на партизан. Эти драться умеют, их так просто не возьмешь. А вот когда с нами будут лесники с их опытом войны с партизанами и знанием леса, три гордых лагеря станут нашими за пару месяцев.

Нейтральную придется брать штурмом. Впрочем, окруженная со всех сторон, она тоже долго не выстоит… — Миша задумался и вздохнул. — Я заранее скорблю о наших Хозяевах, которым суждено погибнуть в этой благородной войне, и жалею, что мне не удастся в ней поучаствовать.

Радист не удержался и быстро взглянул на него. Лицо Миши выражало искреннюю печаль.

— Ну вот, в один прекрасный момент ленточники, которых вы презираете, окружат Центр и за счет десятикратного превосходства в численности захватят его станции. Но предупреждаю тебя как будущего предводителя благородных — не следует обращать всех захваченных в носителей. Население Площади Независимости и бункеров-лабораторий надо оставить в прежнем состоянии. Почему? Видишь ли, Игорь, когда человеческий мозг контактирует с Хозяином, от созерцания этого совершенства, любви к Хозяину у него немножко замедляется мыслительная деятельность, а само мышление слегка… упрощается. За дар совершенной любви носитель платит некоторой долей своего интеллекта. Научный труд мало совместим с благостным состоянием любви, которую мы испытываем, поэтому ученых следует оставлять неосчастливленными. У нас, конечно, есть и свои ученые, но с открытиями дела у них обстоят не очень успешно. В основном мы прибегаем к принудительной помощи пленных ученых и специалистов.

Радист не удержался:

— Короче, вы все-таки признаете, что червь заставляет вас тупеть и деградировать?

— Ну, зачем так грубо… Хотя могу тебе признаться, — Миша понизил голос, — я, скажем, в прошлом физик-ядерщик, а теперь лишь смутно помню, в чем суть ядерной реакции… Но ведь есть исключения — вот хотя бы Майя. Это феномен, мы планируем отправить ее на исследование. Возможно, девочка — это основа будущей высокоинтеллектуальной расы носителей… Так вот, возвращаясь к Площади Независимости… Мы заключим с ними перемирие, подпишем еще один пакт и даже будем оказывать кое-какую помощь. Пусть ученые трудятся. Нам, например, очень интересны их разработки, связанные с созданием морлоков. Знаешь про таких? Это было бы просто замечательно! Морлоки, после того как они будут осчастливлены, станут равными всем другим носителям. Таким образом, кстати, разрешается моральный конфликт между гуманистами и учеными. Морлоки выйдут на поверхность и начнут отвоевывать ее у одичавшей природы. Это дает нам шанс господства на всей планете. От перспектив захватывает дух!

Со временем мы научимся осчастливливать не только людей и морлоков, но и змеев, хищников, других животных. Через тысячелетие этот мир станет просто неузнаваем. Все живое будет жить одной счастливой семьей, согретой любовью к своим Хозяевам. Не будет войн и распрей, злобы и зависти. Разве не об этом всегда мечтало человечество? И разве тебе самому не хочется стать причастным ко всему этому?!

Когда вы появились здесь, мы поняли, что можем сделать огромный рывок в осуществлении наших планов. Ты и твои друзья… после небольших операций вы вернетесь в Москву на своем вертолете. Может быть, захватите с собой нескольких представителей Муоса и начнете освоение огромного Московского метро.

Радист начал вырываться из кандалов, кусая губы и крича:

— Суки, сволочи! Гребаные пиявки! Не дождетесь!

— Да ты успокойся, Игорь. Лучше подумай, какое тебе выпало счастье! Ты будешь не только носителем Третьего Прародителя. Твой Хозяин станет Верховным Прародителем в Москве. Это большая честь и радость… Ну, да ты еще этого до конца не понимаешь… Так на чем я остановился? Ах, да! Этим планы наши не ограничиваются. Когда ты в Москве расширишь сеть своих общин в достаточной мере и получишь реальную власть, то сможешь создавать более мощные радиостанции, которые и помогут осуществить наш генеральный план завоевания мира. Ты или твой преемник будете посылать в походы новые и новые отряды. Ты почувствуешь себя великим! А теперь, собственно, о цели вашей экспедиции… — Миша раскрыл рваную папку, которую до этого держал под мышкой, достал оттуда несколько истрепанных листков.

— Вот, нашли в ваших вещмешках один документик. Помнишь его?

Радист рассеянно посмотрел на листки, мелко исписанные от руки. Это было письмо мертвой сталкерши. Он видел, как Дехтер перед самым уходом на Немига-Холл отдал какие-то бумаги на сохранение Расанову. Обернувшись, Миша крикнул:

— Коржаковские, подойдите!

Подбежали парень и девушка. Они угодливо смотрели на Мишу, который продолжал разговаривать с Радистом:

— Знакомься: Сергей и Валентина Коржаковские — дети автора письма, Галины, благодаря которой, собственно, вы и оказались здесь.

Галину я знал лично. Когда мы взяли Академию Наук, там было много бывших ученых. Здания самой Академии располагались недалеко от одноименной станции, поэтому многие ученые спаслись в метро во время Последней Мировой. Нам пришла мысль как-то использовать их на благо расширения популяции. Вот тогда-то, еще у моего предшественника, впервые и возникла мысль о создании радиопередатчика.

Галина была ревностной и довольно сообразительной ленточницей — ей и поручили быть начальником шабашки неосчастливленных ученых, перед которыми была поставлена задача собрать радиопередатчик. Больше года мы, губя наших Хозяев, подымались наверх: в руины Академии Наук, на предприятия и в другие места и собирали там радиодетали. Когда в шабашке создали передатчик, сначала он не работал. Чтобы запустить его, надо было установить антенну на максимальной высоте. Галина сама вызвалась идти с группой таких же преданных братьев и сестер к специально присмотренной для этих целей вышке и там установить передатчик. Ни Галина, ни члены ее группы не вернулись, поэтому мы думали, что они погибли по пути и проект провален. А оно видишь, как оказалось…

До Радиста медленно доходил смысл сказанного. Значит, тот сигнал, который он вечность тому назад услышал в тесной радиорубке Содружества, был послан ленточниками! Кудрявцев мог просто не проснуться или пропустить сигнал, но нет же… он проснулся и, надеясь на какую-то похвалу или благодарность властей, с глупой гордостью доложил о своем открытии… Тем самым он стал невольным виновником отправки этой экспедиции, погубившей почти всех его спутников. Более того, он — потенциальный участник планируемого чудовищного действа — захвата ленточниками Московского метро. Нет, он будущий предводитель победоносного марша!!! Игорю захотелось немедленно умереть. Лучше б его тогда, мальчишкой, расстреляли как сына фашистки!

Миша говорил Радисту что-то еще. Сидеть было очень неудобно: спина затекла, в руках саднило, зад немел. Радист ничего не слышал и не чувствовал. Он хотел заставить свое сердце перестать биться и свой мозг — умереть. Но он не мог сделать даже этого.

* * *

Они бесконечно шли коридорами, ходами, туннелями. В какой-то момент впереди возникла суета: послышались крики, щелчки арбалетов. У Радиста появилась надежда, что на них сейчас нападут змеи или другие твари, ему откусят голову и он погрузится в небытие, которое спасет его от чудовищной реальности. Но надежда не оправдалась — это был набег диких диггеров, которые явно не рассчитывали встретить на своей территории столь большой отряд чужаков. Когда тележка Радиста докатила до того места, где была стычка, он увидел несколько голых трупов диггеров и одного ленточника. Каждый из проходивших с жалостью всматривался в носителя, в теле которого покоился умирающий Хозяин. Некоторые женщины и дети при этом всхлипывали.

Наконец процессия достигла Площади Победы — первой станции ленточников. Она выглядела как одна большая свалка. Ленточники не заботились о порядке и чистоте, ведь это никак не влияло на расширение популяции Хозяев и только отвлекало от созерцания «чистой любви». Кругом валялось поношенное тряпье, картофельные очистки, грязные остатки каких-то вещей. «Квартиры», видимо, не ремонтировались и не убирались со времен «осчастливливания». Радисту показалось, что оправляются местные тоже не выходя со станции. Во всяком случае, на это указывал характерный запах. Вся станция была похожа на одну смердящую трущобу, по которой вяло слонялись грязные ленточники в каких-то обносках. Некоторые дети, подростки и молодые люди, родившиеся после захвата станции ленточниками, ходили голыми или в лохмотьях, едва прикрывавших их тело. «Согреваемые любовью», они не обращали внимания на холод, и им, очевидно, были неведомы такие чувства, как стыд и стеснение. Лица у всех были расслаблены и отражали неестественный покой. Иные сами себе улыбались.

Увидев входящих на станцию, ленточники всех возрастов оживились. Они подбегали к гостям и с надеждой спрашивали: «А для меня кого-нибудь привели? Ведь мне обещали!»

Миша выступил вперед и с абсолютно неуместным на этой свалке пафосом провозгласил:

— О, благородные! Ваши прекрасные Хозяева в скором времени обретут новых носителей! Мы двинемся с вами на запад, расширять наши территории. Каждый из вас будет иметь счастье наблюдать размножение своих Хозяев! Но имейте терпение! Этих взятых в плен несчастных мы должны доставить к Первому Прародителю, так как они очень ценны для наших гнезд. Там мы осчастливим их и двинемся завоевывать Муос, а затем — и весь мир. А сегодня мы только переночуем в вашем гнезде, чтобы идти дальше.

Обступившие их неуверенно закивали головами. Радиста, Расанова и других пленников отвели в клетку в конце станции. Кудрявцев отказался есть и пить, наивно рассчитывая умереть от голода или жажды. Тогда его уложили на пол и приковали руки и ноги к кольцам, вмонтированным в бетонный пол. Игорь был явно не первый, кого постигла такая участь. Сколько людей до него лежало здесь, так же ожидая пересадки червя?

То, что происходило с ним, было страшным кошмаром, с которым отказывался свыкнуться рассудок, и Радист старался забыться сном. Но что-то ему мешало. Он открыл глаза и повернул голову. Вокруг клетки в молчании стояли ленточники. Они жадно смотрели на пленных.

В это время подошел охранник и стал разгонять толпу:

— А ну, разойдитесь, во имя Хозяев, мать вашу! Че столпились тут? Не для вас их привели, не понятно, что ли, носитель Третьего Прародителя вам объяснял? Все вон отсюда!

Матерясь, он принялся нещадно колотить их прикладом своего арбалета. Толпа неохотно разошлась, то и дело оглядываясь на клетку. Мрак безысходности навалился на Радиста, сливаясь с забытьем.

Неожиданно клетка открылась, и внутрь шагнула Катя — та девочка-вдова с Тракторного. Она была совершенно голой. Что она тут делает? Катя нагнулась и посмотрела в лицо Радисту:

— Узнал меня, Игорь?

Речь девочки была тихой, на лице — умиленная улыбка.

— Ты ленточница? Когда они тебя успели?..

— А я, мой сладенький, после того как ты отказался от меня, решила, что среди дебилов-партизан мне больше делать нечего. Сама пошла к ленточникам и деток с собой взяла. Теперь мы согреты любовью наших Хозяев.

Говоря это, она стала откровенно ластиться к нему.

— Катя, не надо, прошу тебя…

— Ну, как «не надо»? Скоро ведь Светку приведут, сучку твою. Но ты не бойся, мы до ее прихода успеем.

Радист стал дергаться, вырываться, но он намертво был прикован к полу.

— Да ты, дурачок, расслабься, это же не больно…

Катя заглянула в глаза Радиста. Но это была уже не Катя, а та смуглянка с его родной Пушкинской. Рядом с ней стояла мать Радиста в эсэсовской форме. С блаженной улыбкой на лице она ласково сказала:

— Не бойся, Игорек, это совсем не больно. Скоро ты будешь осчастливлен.

Смуглянка наклонилась над ним, и тогда Игорь увидел ее голову. Черепная коробка была вскрыта, и вместо мозга в ней кишели черви-хозяева. Игорь дернулся и закричал: «Не-ет!».

Смуглянка хотела что-то сказать и стала приближать к нему свое лицо, открывая рот. Оттуда, прямо ему на лицо, выпадали черви и мерзко ползли по его щекам. Радист крутил головой, чтобы сбросить с себя паразитов. Смуглянка одной рукой с силой надавила на его лоб, фиксируя голову, а в другую взяла червя и стала запихивать ему в рот. Игорь в ужасе громко вскрикнул и проснулся.


Он не понял, что произошло. Казалось, один сон переходит в другой, не менее страшный. Над ним склонилось несколько человек. Один из них держал ему голову и зажимал рот, испуганно озираясь. У второго в руке была тряпка — видимо, кляп. Крик Радиста явно не входил в планы ленточников. Третий, суетливо подымаясь, приставил к губам свой палец и шепнул:

— Не кричи! Все, мы уже уходим…

Они заспешили к выходу из клетки, оставив Радиста и других пленников. Не поняв всего до конца, Игорь сообразил, что его крик помешал ленточникам, и стал еще громче орать:

— Помогите! Спасите!!!

Зажглись дополнительные лампы. Станция проснулась. Кто-то бросился к клетке и увидел выбегавших из нее охранников.

— Ах вы, гады! Сюда-сюда! Здесь нарушители!

Перепуганных охранников тут же схватили и, разоружив, куда-то потащили. Взволнованный Миша лично забежал в клетку и стал осматривать пленников. Сначала он бросился к Радисту, бесцеремонно схватил его за волосы и повращал головой, рассматривая с разных сторон шею:

— Этого не успели…

Потом перешел к Расанову, у которого во рту торчал кляп.

— Этого тоже не успели…

Потом к Лекарю:

— Сволочи! Подонки годовалые!

Он засунул свои пальцы в кровоточащую рану Лекаря, пытаясь поймать червя. Но не успел:

— Поздно… Этому сделали пересадку… Сволочи! Под трибунал их!

Радист с трудом повернулся, пытаясь понять, что же произошло. Миша, стоя рядом с Кудрявцевым, нервно разъяснил ему:

— Видишь ли, Игорь, тебе придется сталкиваться с этим и у нас в Муосе, и у себя в Москве. Мы все любим наших Хозяев. Я тоже испытываю радость, меня окрыляет восторг, когда мой Хозяин размножается и его детеныш получает нового носителя. И я со своим положением, вернее, с положением, которое занимает Третий Прародитель, мог бы неограниченно размножаться. Но интересы всей популяции Хозяев важнее интересов отдельного Хозяина. А некоторые носители не хотят этого понимать, они преследуют свои, эгоистичные цели. Ваши тела предназначены другим, более высоким Хозяевам, а они захотели преступным путем воспользоваться вами. Это при всем том, что охранников мы строго отбираем среди самых лучших и сознательных носителей. Хорошо, что ты закричал, а то эти недоноски лишили бы тебя чести быть носителем Третьего Прародителя.

Радист на секунду задумался о сложностях отношений между ленточниками, но не захотел дальше вникать в это. Волна отвращения ко всему происходящему вновь захлестнула его с головой.

Пока Миша ораторствовал, на специальном месте в центре платформы разожгли большой костер. Перед этим четверых охранников — участников самовольного осчастливливания привязали друг к другу и подвесили вниз головой к цепи, которая крепилась на крутящийся блок. Палачи натянули цепь, подняв казнимых на полутораметровую высоту, после чего развели под ними костер и дали цепь в руки подвешенным. Если они отпустят ее, то уткнутся головой в костер. Цепь могли держать только двое. Они изо всех сил старались, кричали, плакали, просили прощения у Миши и у своих Хозяев. В это же время солдаты сгоняли население станции, чтобы все видели казнь.

— Вот ведь изверги! — не выдержав, воскликнул Расанов.

Миша, по-прежнему стоя рядом с Радистом, назидательно вопил:

— Смотрите, как они подвели своих Хозяев! Они их загубили. Сейчас эти несчастные, да-да — несчастные, ибо благородство они свое утратили, — убьют своих бедных Хозяев, всунув свои мерзкие головы в костер. Помните: каждый, кто совершит самовольное размножение, убивает своего Хозяина!!!

Люди, особенно дети, плакали. Они оплакивали не людей, а червяков в их телах. Руки у казнимых тряслись от напряжения. Языки пламени уже лизали их головы. В какой-то момент цепь вырвалась из рук, и несчастные повисли, уткнувшись головами в костер. Истошный вопль и запах паленого мяса были невыносимы. Радиста вырвало.


Через полчаса внезапно зашевелился Лекарь. Он открыл глаза, покрутил головой, посмотрел на лежащих рядом Радиста и Расанова и тихо произнес:

— Ребята, я уже чувствую эту тварь и, кажется, начинаю по-другому к ней относиться. Она уже не кажется мне такой гадкой.

Он снова закрыл глаза. Радист подумал, что плохие события сегодняшней ночи еще не закончились. Через некоторое время Лекарь снова зашевелился. Лицо его изменилось. Неожиданно он закричал:

— Во имя Хозяев! Выведите меня отсюда, заберите меня от этих несчастных!

Новые охранники, назначенные вместо казненных, засуетились:

— Что, уже наш? Что-то рано…

— Всякое бывает. Ты что, Хозяина в нем не чувствуешь?

— Ну, чувствую, только не очень сильно. Так что с ним делать? И вправду нехорошо благородного с несчастными держать.

— Давай его отцепим и в другую клетку переведем? А как Миша появится — его и спросим.

Они отомкнули кандалы Лекаря. Тот поднялся, растирая онемевшие руки и ноги. Охранник торопил:

— Давай-давай, пошли!

Лекарь медлил. Внезапно он ударил локтем в солнечное сплетение охранника, находившегося ближе к нему. Спустя мгновение последовал удар ногой в пах второму, который стоял у входа в клетку. Оба согнулись. К клетке бросились двое патрульных, чтобы ее закрыть, но Лекарь с силой ударил плечом дверь, которая резко распахнулась, сбив одного из подбегавших. Спустя секунду уновец уже карабкался по клетке и залез на самый ее верх. В руке у него была стрела, которую он выхватил из колчана охранников. Он стоял на прутьях и смотрел вниз, на Расанова и Радиста. Охранники навели на него свои арбалеты, но стрелять они не могли: Лекарь уже был ленточником и ничего такого, что бы угрожало всей популяции, он не делал. Расанов спросил:

— Что ты задумал?

— Я задумал сделать свою последнюю операцию в жизни. Я много раз оперировал, но это будет самая уникальная операция, какой, наверное, не делал никто и никогда! Лекарь умирает счастливым… Ха-ха-ха! Эту операцию опишут в учебниках по медицине, ха-ха!

Потом он уже серьезно и устало сказал, обращаясь к своим друзьям:

— Еще немного, и я не смогу этого сделать. Вернее — не захочу…

Говоря это, Лекарь упал на колени и согнулся, уткнувшись лбом в прутья решетки. Сжав стрелу обеими руками, он занес ее над своей шеей и стал медленно вводить в надрез, сделанный ленточниками при его «осчастливливании», а затем в канал, по которому полз червь, приближаясь к его мозгу. Ленточники-охранники поняли, что задумал уновец, и теперь пытались влезть на клетку. Но сноровка у них была не та, что у спецназовца.

Терпеть боль тяжело. Но в десятки раз тяжелее терпеть боль, которую причиняешь себе сам. Скрипели стиснутые зубы, дрожали мышцы лица, на лбу выступил пот, стекавшая по шее кровь капала на одежду Радиста, лежащего как раз под Лекарем. А тот, дойдя до точки, в которой мог находиться червь, с усилием несколько раз провернул стрелу. Потом он прошептал: «Кажется все!» и упал на бок. Стрела по-прежнему торчала в его шее. Лекарь был мертв.

В это время подоспел Миша. Он тут же устроил новую казнь свежих охранников и продолжил свои наставления Радисту:

— Помни, Игорь! Хозяева — совершенны, носители — дерьмо. Но тебе надо будет научиться переступать через себя, через свою любовь к Хозяевам для пользы всей популяции. Тяжка моя ноша, но крепка решительность. Я не отступлю и готов перебить никчемных придурков, чтобы осуществить высокую цель. Не принеся в жертву некоторых Хозяев, мы не сможем победить.

Вскоре Радиста подняли и опять привязали к тележке. Тележку поместили в другую клетку, которую установили на велодрезине. Такие чрезвычайные меры, видимо, были вызваны недавними событиями. В этой же клетке оказался и Расанов. Четыре ленточника медленно крутили педали. Спереди и сзади шла многочисленная охрана. Миша занял специально оборудованное место на помосте дрезины рядом с клеткой. Теперь Миша не отходил от Радиста — он его уже никому не доверял. Всю дорогу, не обращая внимания на огрызания и оскорбления пленника, носитель Третьего Прародителя знакомил его с особенностями жизни ленточников, секретами выживания и размножения их популяции. Он делился опытом, готовя Радиста к осчастливливанию и предстоящему походу на Москву.

* * *

Все станции ленточников, или, как их называли сами «благородные», «гнезда», выглядели приблизительно одинаково: унылыми, убогими и грязными. Население было доходяжным, но многочисленным. Ленточникам не важно было состояние носителя, лишь бы он не протянул ноги. Главным считалось количество членов общины — в увеличении числа носителей, а значит, их хозяев, они видели смысл своего существования. Радист смотрел на все это с печалью и безнадежностью. Справиться с таким количеством одержимых не под силу ни партизанам, ни Центру, ни Америке.

В каждом гнезде были «питомники». Для них отбирались наиболее сильные и здоровые женщины, работой которых было рожать и растить новых носителей. Для оплодотворения тоже брали самых здоровых и крепких мужчин. Подрастающим младенцам тут же вживляли червей, а женщины, пережившие роды, в счастливом слабоумии беременели снова.

Были у ленточников и свои школы, однако в большинстве случаев паразитирующие черви значительно снижали возможность восприятия новых знаний у детей. Во время трехмесячного начального обучения отбирали наиболее толковых, каковых были единицы, и учили дальше — в «гнезде» Академии Наук. Остальные шли в войска, рабочими или в питомники.

Станция Академия Наук была своеобразным научным центром ленточников. Здесь находилась шарашка — тюрьма, лаборатория и университет по совместительству для нескольких десятков неосчастливленных ученых. В их число входили специалисты, оставшиеся со времен захвата Независимых Станций Востока и плененные во время набегов на Америку, территории партизан и диггеров. Они должны были обучать ленточников и делать из них будущих специалистов. Миша серьезно озаботился передачей своему преемнику знаний и решил посвятить его во все тонкости и хитрости созданной ленточниками системы.

По команде носителя Третьего Прародителя, тележку с Радистом покатили на своеобразную экскурсию в Академию Наук. Первым делом Миша показал ему учебный класс. Перед ними предстала довольно странная картина. В комнате стояла освещенная клетка. В ней находилась уже немолодая женщина в потрепанном, местами изорванном платье и рассказывала что-то о возделывании почв. Десять юных ленточников, видимо будущие агрономы, с обычными придурковатыми лицами, погруженные в себя, рассеянно смотрели на клетку. Учительница силилась протолкнуть в их затуманенные головы свои знания, но учеников, похоже, не интересовало ничто, кроме ее шеи. Судя по всему, клетка служила мерой предосторожности: с одной стороны, чтобы учительница не сбежала, с другой, чтобы ученики не поддались искушению ее осчастливить. Увидев Радиста и поняв по тележке, что он пока не посвящен, женщина машинально пригладила волосы и как-то выпрямилась.

Миша комментировал:

— Сейчас у нас мало учителей. Мы сделали ошибку: во времена захвата Независимых Станций были непредусмотрительны и осчастливили практически всех. А потом оказалось, что нам нужны ученые и учителя, мозг которых не погружен в блаженное созерцание и может отвлечься на земные проблемы. В ближайшем будущем мы пополним наш интеллектуальный капитал специалистами Америки и Партизанских Лагерей, а также учеными Центра. Там возможности для создания шарашек еще больше — не гнушайся ими. Пока они нам нужны.

Покидая «класс», Радист встретился глазами с учительницей. В ее взгляде читались сочувствие и тоска обреченности.

Затем они проследовали в лабораторию, где работал один неосчастливленный старик-биолог и две тетки-ленточницы, скорее выполнявшие роль лаборанток. В помещении стояли клетки с собаками, котами, поросятами и еще какими-то мутировавшими животными. Здесь проводились опыты по осчастливливанию зверей. Вот и сейчас биолог ковырялся в шее поросенка, лежащего со связанными ногами, визжавшего, дергавшегося и удерживаемого «ассистентками». Миша продолжал:

— Если мы научимся осчастливливать животных, это будет огромный скачок в расширении популяции. Пока мы еще в начале исследований. Бедные Хозяева в большинстве случаев погибают. Бездарные эксперименты обходятся нам слишком дорого! — он сердито взглянул на старичка. — Некоторые Хозяева приживаются, но нам не удается наладить контакт с животным-носителем, содержащим в себе Хозяина. И такое животное не способно самостоятельно осчастливить своих сородичей или людей… Верю, что в будущем мы решим этот вопрос, и связываю свои надежды с учеными из Центра, которых в конце концов все равно приведем в наши лаборатории. А может быть, через Москву это удастся сделать еще быстрее. — Глаза Миши мечтательно засветились. — Пока же приходится терпеть такие вот низкоквалифицированные кадры, — он кивнул в сторону пожилого биолога. Тот поднял голову, виновато посмотрел на Радиста и опустил глаза. Одна из ассистенток тут же ткнула его кулаком: мол, не отвлекайся. Ученый послушно наклонился над телом свиньи.


На следующих станциях не останавливались. Эти «гнезда» ничем не отличались от предыдущих — та же убогость, грязь, вонь. И ленточники, которые подбегают к краю платформы и хищно смотрят на проезжающую велодрезину с пленниками внутри клетки.

Наконец они достигли станции Восток — столичного «гнезда» владений ленточников. Здесь было больше народу а значит, больше грязи и вони. Как только дрезина вкатилась на станцию, ленточники побежали к платформе с криками «Смотрите, несчастных привезли!».

Радиста вытащили из клетки и, все так же на тележке, поволокли в центр гнезда. Когда-то здесь была резиденция Независимой Станции. Теперь тут обитал носитель Первого Прародителя.

Они вошли в помещение, такое же грязное, как и вся станция, но довольно-таки просторное. Носителем Первого Прародителя был здоровенный мужик лет сорока пяти — бородатый, со спускающимися ниже плеч грязными слипшимися волосами. Носитель Первого Прародителя, или, как его еще называли, Первый, в отличие от своих сородичей, питался очень хорошо. Логика была проста: глава ленточников должен быть сильным ради безопасности носимого им Хозяина. Кроме того, Первый занимался чем-то вроде спорта и тягал бетонные глыбы, которые лежали у него в жилище. В общем он был в отличной физической форме. Одежда Первого состояла из грязной бельевой веревки, завязанной на могучей пояснице, с которой спускались лоскутья, имитирующие набедренную повязку. Но одежда этому здоровяку не очень-то требовалась, так как он был чрезвычайно волосат.

Благодаря этой волосатости, а также тяжелой челюсти и маленьким тусклым глазкам вид у Первого был весьма свирепый. Увидев вошедшего Радиста, он бросил бетонную глыбу, отчего по жилищу разнесся глухой рокот и поднялась пыль. Сквозь облако пыли громила в три шага подошел к пленнику. Две мощные волосатые лапы схватили Игоря за куртку и оторвали от земли. Не очень напрягаясь, Первый приподнял Радиста вместе с тележкой и подтащил его к себе. К досаде и унижению, вызванным этим жестом, добавился омерзительный запах от потного тела и особенно — изо рта Первого. Главный ленточник медленно пророкотал:

— Я тебя ждал, сучонок!

Неожиданно Первый высунул здоровенный язык и стал лизать им оторопевшего Радиста, пытаясь прикоснуться к губам. Не зная, как можно это остановить, находящийся в подвешенном состоянии Игорь харкнул Первому прямо в лицо. В ту же секунду он отлетел вместе с тележкой в угол жилища, больно ударившись затылком о стену и плечом о пол. Первый, не вытирая стекающий по его бороде плевок, сказал, обращаясь к Мише:

— Он мне нравится, Третий! Мой Хозяин хочет к нему…

Миша жалобно запричитал:

— Ты же обещал! Ты обещал мне! Пожалуйста…

— Ха-ха-ха! Не сцы… А может, Вторая его хочет?

Тут Радист обратил внимание, что в дальнем углу квартиры Первого, на груде тряпья, служившей ему постелью, сидела совершенно голая женщина лет пятидесяти. Услышав Первого, она резво вскочила и с надеждой, заискивающе стала просить:

— Первый, дай мне его, пожалуйста! Второй Прародитель хочет делиться! Пожалуйста, дай…

Она подбежала к Радисту, села голым задом на пол рядом с ним, схватила его за волосы и стала больно щупать ему затылок, приговаривая:

— Какое тело, какое молодое здоровое тело!

Раздался жалобно-истеричный голос Миши:

— Ты же обещал!!!

В мгновение Первый оказался возле Второй, схватил ее за волосы и отшвырнул в угол с тряпьем:

— Пошла отсюда! Он принадлежит Третьему. А Второго Прародителя в его сучку пересадим, когда словим. Этот щенок сам после пересадки ее найдет и приведет тебе. Поняла?

— Да, Первый.

— Ты ее научишь всему, все объяснишь… И полетят Прародители в Москву. А я здесь останусь. Дел здесь много… Так, этого пока в клетку… И еще. Сегодня праздник надо устроить, давно ждали. Кто из носителей в очереди первый записан, пусть готовятся. Команду этого сучонка им отдадим для пересадок.

* * *

Вечером все ленточники от мала до велика собрались на свободной от хижин части платформы, на специальных помостах над рельсами и прямо на полотне туннельного прохода. В центре стояла клетка. Люди толпились, буквально заползая друг на друга, чтобы лучше видеть происходящее — любимое зрелище всех ленточников. Подойти к клетке им не позволяли солдаты, сомкнувшиеся в плотную цепь. Радиста и Расанова на их тележках выкатили на специально очищенную от ленточников площадку на краю платформы. Предварительно, во избежание недоразумений, им обоим надели на шеи жестяные воротники, замкнутые спереди на навесные замки.

Радисту было плохо. Он по-прежнему голодал, надеясь умертвить себя таким способом, и поэтому во рту была невыносимая сухость, желудок сводили спазмы, голова кружилась. От постоянного сидения на тележке в полусогнутом положении ломило спину, а ноги затекли. Металл кандалов натер лодыжки и запястья, и теперь они сильно саднили. Тяжелый металлический воротник натирал шею, клоня голову вниз. Радист не смотрел на окружавших его ленточников, но чувствовал на своем затылке их алчные взгляды и страстное желание всадить ему в шею своих червей. Постоянно усиливающийся гомон сектантов давил на виски.

В какой-то момент все закричали: «Везут! Везут!». Пара солдат, одетых в грубые латы, бесцеремонно нанося удары дубинками, разгоняла толпу, прокладывая в ней коридор. Они катили тележку с прикованным к ней уновцем. В отличие от Расанова, Радиста и Лекаря, которых ленточники считали наиболее ценными кандидатами, с остальными пленниками обращались жестоко. Лицо у москвича превратилось в один большой кровоподтек. Радист с трудом узнал в нем ганзейского спецназовца. Уновца ввезли в клетку и приковали кандалами к полу лицом вниз. Возбуждение толпы нарастало.

Несколько минут спустя через этот же коридор в толпе прошли Первый, Вторая и Третий. По приставленной лестнице они забрались на верх клетки, в которой лежал уновец. Самым развитым интеллектом до обращения обладал Миша, поэтому по части словопрений он являлся здесь корифеем. Миша, выглядывая из-за могучей спины Первого, но не смея встать впереди него, обратился к оторопевшей толпе:

— О, благородные! Да блаженствуют ваши Хозяева! Да свершится новое переселение в этого несчастного! Вглядитесь в него — это человек из другого мира, из подземной Москвы. Он пришел сюда с войной, чтобы обидеть наших Хозяев. Но он недооценил могущество нашей цивилизации. Ведь мы сильны не только числом, оружием, крепостью мышц и умением драться. Главная наша сила — это наше единство, которое скреплено великой целью. Эта цель благородна и прекрасна — обогреть нашей любовью не только Муос, но и всю планету, которая когда-то была загублена несчастными. Этот пришелец и его дружки хотели нас уничтожить. Но в результате он лежит здесь и смиренно ждет своей участи. Он достоин мучительной смерти. Но наша согреваемая Хозяевами любовь безбрежна, и мы умеем прощать обиды. Мы осчастливим этого бойца, переселив в него Хозяина от одного из наших братьев. Когда в числе других он вернется в свою Москву, то внесет благородное семя в их заблудший мир. Скоро у каждого из вас будут новые носители. Нет, у каждого — десятки, а может сотни новых носителей, в которых вы пересадите своих Хозяев и их детенышей! Во имя Хозяев! Да будет так!

Впавшая в экстаз толпа орала: «Да будет так!!!!»

Уновец очнулся и услышал последние слова Миши. Он приподнял голову и безумно оглядывался, ища защиты, но видел вокруг только алчные полусумасшедшие лица.

В клетку вошел ленточник-врач в халате, который десятилетия назад был белым. Теперь это были грязные окровавленные обноски. В руке врач держал коробку с инструментами, которую он поставил на пол рядом с пленником. Смочив какую-то тряпку мутной жидкостью, он протер уновцу шею. В это же время в клетку внесли старуху. Старуха была чем-то больна — ее тело покрывали язвы и красные пятна. Но она умудрялась улыбаться беззубым ртом, явно радуясь происходящему. Толпа ленточников в предвкушении их любимого зрелища ликовала.

Врач достал из коробки скальпель, присел рядом с уновцем, взял свободной рукой его за волосы и… Радист закрыл глаза и опустил голову. Стоявший сзади охранник тут же схватил его за волосы и сильно потянул. Острая боль ударила по шейным позвонкам. Радист открыл глаза и увидел, что уновец дергается, а из разреза на его шее течет кровь. Старуха, видя это, противно смеялась, а врач уже начинал ковыряться в ее шее. Толпа бесновалась. Охранники еле сдерживали ее напор. Врач бережно достал червя из шеи бабки, после чего умильную улыбку на ее лице неожиданно сменила гримаса ужаса. А потом старуха умерла. Врач, не обращая больше на нее внимания, перенес червя в надрез на шее уновца. Толпа рукоплескала и топала ногами. Радист потерял сознание.


Глава 8
ДИГГЕРЫ

До Последней Мировой диггерами называли искателей приключений, которым было скучно на сытой и безопасной поверхности. Они спускались вниз — в заброшенные подземные ходы, канализации, русла подземных рек и прочие загадочные места, рискуя жизнью и здоровьем, исследовали их.

Но пришло время, когда именно поверхность стала смертельно опасной, и люди массово сошли в подземелье, чтобы выжить.

Серега Тищук ходил в десятый класс. Будучи парнем далеко не глупым, учиться он, мягко говоря, не очень любил. Школу посещал нерегулярно, на уроках сидел без особого интереса, а на домашние задания тратил времени чуть больше, чем на утренний туалет. Но феноменальная память позволяла ему схватывать все, что монотонно бубнили учителя на уроках. За счет этого ему удавалось плавать в «середняках», а иногда даже получать оценки, которым завидовали зубрилы-отличники. Года четыре назад Серега, носясь на велике по пустырю, чуть не влетел в канализационный люк, почему-то оказавшийся здесь открытым. В последний момент он увидел зияющее темное жерло, резко повернул руль велосипеда и налетел на брошенную чугунную крышку люка. Проделав вынужденный кульбит через велосипедный руль, парень больно приложился спиной об землю, усыпанную битым кирпичом и прочей дребеденью. От досады и боли навернулись слезы. Он приподнял голову и хотел сказать какое-то матерное слово, но вместо этого замер от увиденного чуда. Из люка выглядывало удивительное создание. У него на голове был оранжевый строительный шлем, из-под которого выбивалась рыжая челка и в стороны торчали два рыжих хвоста. Создание сочувственно спросило:

— Ой, чё, ударился? — и быстро стало выбираться из люка для оказания первой помощи.

Девушка подбежала, ахая, стала хлопотать около Сереги, что-то спрашивала, почему-то низко наклоняясь и вглядываясь в его лицо. А Серега смотрел в эти огромные глаза, один из которых был зеленым, а второй карим, что-то невпопад отвечал и чувствовал, как у него потеют подмышки и бешено стучит сердце. Хотелось так лежать и лежать, чтобы этот рыжий подсолнух не отходил от него. Но тут он увидел, что из люка один за другим выползают пацаны в таких же шлемах. Они деловито подошли к Сереге, отодвинув девушку, и принялись расспрашивать, что да как. Тищук мужественно поднялся, отказавшись от всякой помощи, и стал с нарочитой смелостью «наезжать» на старших пацанов по поводу открытого люка.

Вечером Серега, потягивая купленную специально для него кока-колу в баночке, сидел в подвале пятиэтажки, являвшемся штаб-квартирой диггеров. Возглавлял группу брат Маргариты — рыжий семнадцатилетний качок. Маргарита была единственной девушкой и самой младшей в группе — ей было четырнадцать. Серега рассеянно слушал рассказы диггеров о прелестях подземного Минска, изредка подглядывая на Марго. Во время обследования обнаружилось, что при падении он напоролся на битую бутылку и сильно поранил спину. Марго заботливо обработала его рану и заклеила пластырем. От каждого прикосновения ее пальцев парня бросало в дрожь.

Серегу пригласили на следующую вылазку и даже снабдили его соответствующей экипировкой. Сначала его не сильно увлекала романтика диггеров, но отказаться от похода — значит никогда больше не увидеть Марго. И Тищук пошел.

Это было так давно… Через некоторое время брат Марго ушел в армию, его первый заместитель — в детскую колонию, второй заместитель стал наркоманом и забросил диггерство. Серега же возмужал, наловчился и стал командиром группы диггеров, разросшейся до двадцати человек. Да и звали его уже не Серега, а Драйв — кличку новый вожак выбрал для себя сам. Лидером его признали почти единогласно. Не последнюю роль в этом сыграла феноменальная, практически компьютерная память Драйва. Стоило ему пройти по незнакомому туннелю всего один раз, и он уже досконально знал в нем каждый поворот, люк, изгиб, трещину. С ним диггеры не могли заблудиться.

Но решающим в признании его лидерства был один случай в туннеле под Свислочью. Рыли его военные. Туннель был через каждые десять метров перегорожен герметичными люками. Ребята проходили тут дней десять назад, но ничего интересного, кроме землеройной машины, не увидели. Тем не менее им захотелось выяснить, куда вояки ведут туннель, и они зашли в него еще раз. Диггеры последовательно открывали-закрывали люки, пока не дошли до одного (как раз где-то под фарватером Свислочи), на ручке которого висела картонка с карандашной надписью: «Люк не открывать!». Такие таблички только прибавляли азарта, и Марго смело крутанула запорное колесо. Люк распахнулся сам, едва не ударив девушку, и диггеров сбил с ног поток вырвавшейся воды. В панике они побежали назад, но люк, через который они вошли в это колено туннеля, оказался заперт — очевидно, сработала какая-то автоматика. Ребята оказались в ловушке. Вода прибывала очень быстро, и только когда до верхней точки свода туннеля осталось не больше полуметра, она, преодолевая сопротивление воздушной пробки, стала подыматься медленнее. Дело было в пятницу вечером, и строители ушли на выходные. Ни на чье появление здесь диггеры рассчитывать не могли. Началась паника, истерики, все кричали, ругались, обвиняя Марго, открывшую злополучную дверь. И тогда Драйв, никому ничего не сказав, нырнул под воду. Спустя минуту он вынырнул. Одного за другим он вывел диггеров из ловушки: они ныряли, вплывали через открытый люк в следующее затопленное колено туннеля, затем — в большую промоину в потолочной части (строители что-то не рассчитали, и тут образовался прорыв) и выныривали уже в Свислочи. После этого двое диггеров ушли из команды, зато оставшиеся стали почитать Драйва безусловным вожаком.

Марго поступила на юрфак, но свое хобби не бросила. При этом она не стеснялась того, что ее парень — младше ее.

Наверху было скучно, а внизу их ждал огромный и загадочный мир. Этот мир принадлежал им. Они исходили и исползали сотни километров. Феноменальная память Драйва сохраняла все однажды увиденное. Весь исследованный подземный Минск был у него в голове, как на карте в компьютерной стратегии. А впереди было еще столько открытий!


В тот день он с Марго и еще тремя фанатами шли по теплосети где-то в районе Зеленого Луга. Прокатился гул, посыпалась пыль со стен и потолка, качнулся пол. «Видимо, вверху роет экскаватор или на стройке забивают сваи», — подумал Драйв. Через час они добрались до точки выхода. Когда Драйв открыл люк, в груди у него ёкнуло. Разрушенный город пылал, небо было черным от дыма и оседавшей пыли, всюду метались обожженные люди. Драйв все понял и, пораженный, потеряв речь, опустил люк. Конечно, в школе им говорили о возможности войны, но власти как всегда открывали лишь часть правды (диггеры в этом убеждались, как никто другой). На самом деле уже довольно давно под землей готовились убежища. Драйв несколько раз натыкался на такие стройки. Однажды их с Марго даже задержали, задали несколько тупых вопросов и отпустили, предупредив, чтобы они тут больше не появлялись. Так, значит, ЭТО случилось. Наверх им теперь нельзя.

Поговорив с товарищами, Драйв повел группу к ближайшему известному им убежищу. Однако туда им войти было не дано — входы забаррикадировали и никого близко к убежищу не подпускали. Второе убежище оказалось вблизи зоны попадания ядерной боеголовки — все ходы к нему завалило. Диггеры вышли к станции Парк Челюскинцев. Станция была битком набита изувеченными испуганными людьми. Паника, стоны, крики, плач. По рассказам выживших, только за пределами северо-восточной окраины города поднялось не менее пяти ядерных грибов. Правда, те, кто видел эти грибы, больше ничего уже увидеть не смогли. Всегда бойкая и веселая Марго рыдала, глядя на обожженных страдающих взрослых и умирающих детей. Каждый думал о своих родителях и близких.

Ребята вставали в очередь за пайком, но им не хватило: ход к ближайшему продовольственному складу оказался завален. Драйв просканировал свою карту в голове, нашел другую дорогу к складу и так на время решил проблемы этой станции. Способности и знания Драйва и его команды были востребованы — они служили путеводителями в подземном мире, который уже начинали называть Муос. Диггеры нашли несколько складов и незанятых убежищ, налаживали связи с другими неметрошными поселениями.

Драйв и Марго стали мужем и женой. В Муосе возраст не имел значения, а ритуал вступления в брак упразднился. У них был отгорожен брезентом свой уголок на уже сооруженной террасе станции Парк Челюскинцев. Но станция так и не стала их новым домом. Отчаяние, боль и смерть обитали здесь. Постоянно кто-то кричал, плакал, умирал. Ребятам нравилось уходить со станции — по заданию или просто так. В неметрошном подземелье почти ничего не изменилось, и казалось, что время переносило их назад — в счастливое детство, где подземелье было игрой, а наверху ждали родные, вкусный ужин и теплая постель.

Но со временем и ходы стали небезопасны. Сюда забредали пробившиеся с поверхности одичавшие животные, и некоторые из них уже мутировали. Встречались бандиты и даже каннибалы.

Однажды Драйв с Марго сидели в ответвлении городской ливневки, в одном из своих любимых мест, и тихонько разговаривали, держа друг друга за руки. Послышались приближающиеся шаги. Кто-то либо случайно, либо специально направлялся к ним. Драйв включил фонарь — чужих было четверо. Судя по форме — военные. У одного ожог оставил на лице чудовищные рубцы. У двоих — явные признаки лучевой болезни. У единственного на вид здорового военного с четырьмя капитанскими звездочками на погонах-лоскутках — в руках «Калашников».

— Ай да голубки! — воскликнул он. — Откуда ж вы такие?

— С Парка Челюскинцев.

— Это наша территория — здесь чужим делать нечего.

— Эта территория в юрисдикции Парка Челюскинцев, но если вы хотите, мы можем уйти, — пыталась сгладить назревающий конфликт Марго.

— Это территория полковника Северова. Вы нарушили границу, а значит, подлежите трибуналу по законам военного времени. Обыщите их.

Еще до команды капитана его подчиненные приступили к осмотру рюкзаков Марго и Драйва. Потом начали обыск. Покрытые язвами руки солдата похотливо ощупывали Марго. Она резко отстранилась и с размаху влепила солдату пощечину.

— Ах ты шлюха! — завопил тот и ударил девушку кулаком в лицо.

Драйв дернулся, но тут же получил удар автоматным прикладом в голову. Уже падая, теряя сознание, он услышал слова капитана:

— Она ваша…


Когда Драйв пришел в себя, его раскалывающуюся голову прижимал к бетонному полу тяжелый сапог капитана. У Марго на лице наливался синяк, взгляд был отрешенным. Она вяло застегивала пуговицы своего комбинезона, уставившись в никуда. Двое солдат посмеивались над третьим:

— Тебе ж говорили: водку от радиации пить надо. Не слушал — теперь и бабу трахнуть не можешь.

Капитан скомандовал:

— Ладно, побаловались и хватит. Идем к Северову. Он будет рад пополнению гарема.

Марго и Драйва не связывали, им просто сказали идти впереди. В спину им смотрел автоматный ствол. Было ясно: если капитан выстрелит, то не промажет. А тот, идя сзади, вполне дружелюбно их информировал:

— Видите ли, молодые люди. Вы, может быть, и будете обижаться на нас первое время. Но потом все поймете и примете как есть. Обижаться надо не вам на нас, а нам на вас. Это ж мы ваши хилые зады прикрывали, когда война началась! Мы! Я — капитан ПВО, эти бедолаги — солдаты-срочники и наш уважаемый полковник Северов. Нашим дивизионом только на подлете к Минску уничтожено восемь крылатых ракет. И где благодарность?

Шесть лет мы дохли с голодухи и от радиации в своем бункере, в то время как вы здесь жрали военные запасы тушенки. Полковник Северов, слава ему, повел нас в Минск. Что это была за дорога! На двенадцать МАЗов у нас был только один офицерский с герметической противорадиационной изоляцией. Остальные — пылесборники для бедолаг-солдат. Дошло до цели только пять машин. Мы пришли в ваш вонючий Муос как защитники. Ожидали достойных почестей и отдыха от войны. А нас, как последних колхозников, отправляют копать картошку и выращивать свиней. Нас — меня и этих героев!

Но полковник Северов сказал: «Нет, это не для нас! Мы защищали Минск, значит, Минск наш! Не хотят добром — возьмем силой!» Теперь под нашей рукой — шесть поселений. Тоже ведь сначала не хотели признавать власть полковника, но сраные крестьяне не умеют воевать, и мы за полгода малыми силами создали Милитарию Северова. Все справедливо: они нас кормят, мы их защищаем. А вообще, я думаю, единственный способ решения проблем Муоса — жесткая власть офицерства. Единая цель, единые задачи, порядок и справедливость…

Ты, парень, смотрю, крепенький, такие нам нужны. Если не нравится свиньям жопы мыть, тогда поступай в мой взвод, скоро сам офицером станешь. А за бабу твою не обижайся. Ведь баба воевать не может! Ее задача трахаться, рожать детей и работать. Наш полковник установил такой порядок: все женщины — это его гарем. Но каждый солдат имеет право пользоваться любой из них. Поэтому можешь сам, сколько хочешь, к ней похаживать, но голову себе этой дурью не забивай, незачем. Наша задача — война!

Драйв почти не слушал капитана: он сканировал в своей голове карту этой части Муоса. Согнувшись, они шли по трубе канализации. Фонарь, который держал один из солдат, едва выхватывал на несколько метров туннель, по которому были проложены трубы. Драйв незаметно сжал ладонь Марго, которая шла, опустив голову, и в нужный момент резко дернул девушку в сторону. Капитан явно не сообразил, что произошло, — ему показалось, что пленники ушли в стену. Но, подбежав, он увидел, что в стене туннеля зияет узкий, сворачивающий в сторону ход. Он выпустил в темноту очередь, но пули лишь цыкнули по изгибу стены.

— Мать твою, за ними давай!

Солдаты бросились в погоню, однако у них не было никаких шансов. Ни один человек в этой части Муоса не знал его так хорошо, как Драйв.


Назад Драйв и Марго добирались молча. Придя на станцию, Драйв рассказал о захвате главному администратору. Умолчал только об изнасиловании Марго. Он требовал немедленно напасть на Милитарию Северова с целью предупреждения их экспансии. Однако администратор охладил его, сообщив, что непосредственной угрозы нет и тратить людские ресурсы и боеприпасы он не станет.

И тогда Драйв самовольно собрал всех диггеров станции. Он считался безоговорочным лидером, и ослушаться его никто не посмел. Диггеры связали охрану, захватили склад с оружием и ночью ушли со станции. Марго отговаривала его, объясняла, что ей легче не станет, но Драйв жаждал мщения. И вот теперь девушка шла рядом, опустив голову и сжимая в руках охотничье ружье. После того, что произошло, Драйв очень изменился — он словно не замечал ее. Когда она пыталась с ним заговорить, это вызывало вспышки раздражения и злобы. Если она к нему прикасалась — он отстранялся, как будто брезговал ею. Марго очень надеялась, что, отомстив обидчикам, Драйв станет прежним.

Описания капитана было достаточно, чтобы догадаться, где находится Милитария — в районе улиц Якуба Коласа и Сурганова. С Драйвом шли шестнадцать человек. Чуткий слух диггера, выработанный за долгие месяцы под землей, позволил издали услышать тихий разговор дозорных. А еще Драйв знал ходы, о которых военные даже не догадывались. Заслон обошли с тыла. Драйв и еще двое спокойно приблизились к посту. Дозорные не думали, что с этой стороны могут появиться чужие, и решили, что это проверка караула. Двоих хладнокровно зарезали, у третьего узнали, как попасть в бункер, и задушили.

На условный стук дверь открыли, но, увидев чужих, сразу стали стрелять. Тогда зияющую дверь бункера забросали гранатами. После нескольких взрывов огонь прекратился, и диггеры вошли в первое помещение бункера. Все, кроме Драйва, ужаснулись. Это был гарем полковника Северова. Искореженные от разрывов гранат тела женщин валялись вперемешку с трупами внутренней охраны. Драйв хладнокровно прошел по залитому кровью полу и отыскал дверь в следующее помещение — там находились безоружные мужчины — видимо, рабочие и обслуга. Они испуганно жались друг к другу. Подошли к третьей двери, запертой изнутри.

Обследовав помещения, Драйв нашел вход в энергобудку. Раньше энергоустановка бункера питалась дизельным топливом, теперь ее перевели на велотягу, но одну бочку дизельного топлива все же оставили. Последние две гранаты привязали проволокой к ручке двери и, отойдя на расстояние, взорвали. Бочку выкатили и опрокинули, топливо потекло по уклону в третье помещение. Драйв, держа в руке факел, смело вышел и стал у самой бочки в темную лужу.

— Если я выроню факел из рук, вы все поджаритесь. Выходите и сдавайте оружие, я всем гарантирую жизнь и безопасность.

Раздался выстрел — это покончил с собой полковник Северов. Остальные военные вышли — в основном умирающие от лучевой болезни солдаты, два офицера, несколько новобранцев. Всем им велели встать спиной к стене. Драйв, проходя мимо пленных, свирепо всматривался в их лица. Остановившись возле одного из них, уже совсем больного и еле держащегося на ногах, тихо спросил:

— Узнаешь?

Тот испуганно кивнул. Драйв тут же всадил ему в пах нож. Марго закричала:

— Драйв! Не надо! Что ты делаешь?!

Но тот уже подошел ко второму насильнику и нанес такой же удар ножом. Солдаты корчились на полу, рыдая и зажимая руками раны. Марго подбежала к Драйву, схватила его и умоляюще крикнула:

— Сергей, Сереженька, миленький, я прошу тебя, не надо!

Он грубо оттолкнул ее и съязвил:

— Тебе что, понравилось?

Марго села на пол, обхватила руками голову и зарыдала.

Капитан, который их когда-то пленил, бросился к Драйву. Он рассчитывал, что диггеры застрелят его, но Драйв сильными руками схватил офицера, перебросил через себя, заломил руку и злорадно сообщил:

— А ты у меня будешь долго мучиться…

Он сдержал свое слово: капитан умер под пытками только через сутки.

* * *

После захвата оружейного склада диггеры уже не могли вернуться на станцию Парк Челюскинцев, но это и не входило в их планы. Они освободили остальные поселения Милитарии Северова. Драйв объявил их Территорией Диггеров и провозгласил анархию — неподчинение каким бы то ни было законам и властям. Всем была дана абсолютная свобода. Каждый мог делать все, что захочет, если это не причиняет вреда братьям-диггерам.

Территория диггеров разрасталась. Драйв со своей командой, используя доскональное знание подземелий Муоса и приобретенный в боях опыт, захватывал одно поселение за другим. Он отбирал самых сильных мужчин для пополнения своего войска, а поселению давал свободу. Большинству новобранцев это нравилось, но диггерский устав имел и другую, мрачную сторону. Анархия и отсутствие какого-либо порядка явились причиной развала и одичания поселений. Добровольно работать никто не хотел, продовольственные запасы быстро кончились, и наступил голод.

В ходе исследования новых территорий команда Драйва отыскала подземные склады завода шампанских вин и спиртзавода «Кристалл». К деструктивной анархии добавилось поголовное пьянство голодных диггерских племен. А оно, в свою очередь, стало причиной распутства. После случая с Марго Драйв какое-то время жил один, холодно отвергая бывшую возлюбленную, а потом принял «гаремные» обычаи полковника Северова. Женщины племени входили в гарем вождя, но каждый мужчина с его разрешения мог пользоваться этим гаремом.

К тому времени Марго родила мальчика и назвала его Денисом. Он был похож на Драйва, но тот этого не замечал. Марго он тоже как будто не замечал. Правда, к гарему она не относилась, и никто не решался на нее претендовать.

Марго не могла смотреть на распад и одичание общины и ушла. Пожалуй, она была вторым по опыту и знанию подземелий диггером Муоса после самого Драйва. Она начала работать проводником — водила караваны торговцев по запутанным подземельям Муоса. Сына брала с собой. Он молча сидел у нее за спиной в специально сшитом рюкзаке. Торговцы вначале недоверчиво смотрели на Марго с такой обузой за плечами, но уже через километр пути, еле поспевая за ней, меняли свое мнение. По слухам, Марго крестил и благословил на какое-то дело сам отец Тихон. Это лишь добавляло ей авторитета.

Когда на пути встречалась опасность, Марго молниеносно выхватывала свое смертельное оружие — секачи, сделанные специально по ее заказу, и в мгновение перерезала ими глотки врагам — будь то звери или люди. Слава о проводнице Марго разошлась по всему неметрошному Муосу. Когда она приходила в поселения, люди бежали посмотреть на сильную огненно-рыжую женщину с красивым добрым лицом. Она рассказывала новости, ободряла их, просила молиться Богу, не унывать и держаться вместе.

Тем временем дикость в племенах диггеров достигала предела. Продовольственную проблему там решали путем набегов на мирные поселения и торговые караваны. Кое-где от жестокого голода уже начался каннибализм.

Спиртное закончилось, и это вызвало новый прилив агрессии у вождей, особенно у Драйва. Он объявил большой поход племен диггеров на свободные поселения восточной части Муоса.

Марго узнала о намерениях своего бывшего мужа. Она обошла все известные восточные поселения. Авторитет ее был очень велик, и она собрала две бригады добровольцев для отражения нападения.

Диггеры Драйва шли на восток, разоряя свободные поселения. Они подошли к подземелью, расположенному под бывшим тракторным заводом. Выломав дверь, диггеры с дикими воплями и улюлюканьем ворвались внутрь. Но вместо растерянных слабых поселенцев они увидели вооруженный отряд, бригаду воинов, выстроенных в боевой порядок и спокойно ожидающих смертельного боя. Командовала защитниками женщина с двумя секачами в руках.

Защитников было почти вчетверо меньше, и дикари, не раздумывая, вступили в бой. Спустя минуту в задних рядах диггеров Драйва началось смятение — со стороны входа неожиданно появилась еще одна бригада защитников. Воины решительно ударили в тыл пришельцев. Вожди воюющих сторон сошлись и на секунду остановились, глядя друг другу в глаза. Она стала старше, но глаза были так же прекрасны — один зеленый, другой карий. Собранные в хвост волосы были такими же огненно-рыжими. Какая-то теплая искорка пыталась пробиться в затуманенную душу Драйва. Он вспомнил на секунду, как лежал на земле возле открытого люка и эти прекрасные глаза смотрели на него сверху вниз. И вроде ему тогда было очень хорошо… Он ее узнал, но ожесточенное сердце, впустившее в себя табун демонов, быстро затушило эту искорку. Теперь она — его враг, а врагов надо убивать! Драйв размахнулся своей булавой, но не смог ударить в это красивое лицо. Он нанес удар в грудь. Длинные шипы булавы достали сердце. А она так и держала опущенные руки с секачами, не проявив свое искусство. Пока булава приближалась к ее груди, пока шипы ломали ребра, она смотрела в глаза человека, которого, несмотря ни на что, очень любила. Драйву тяжело было отвести взгляд от этих глаз, он замешкался, и острый меч кого-то из подоспевших ополченцев тут же вошел ему в спину.

После гибели вожака диггеры запаниковали. Вопя, они стали пробиваться к выходу. Бой закончился бегством некогда грозной дружины.

Диггеры вернулись в свои племена. После Драйва не нашлось вожака, который смог бы их объединить. Они все больше дичали, скатываясь к полигамии и каннибализму. В остальной части Муоса их называли темными диггерами.

Объединенные Марго восставшие поселения тоже называли себя диггерами. Они поддерживали осторожные отношения с другими государствами Муоса, где их стали называть светлыми диггерами. У светлых диггеров сформировались своеобразные обычаи и культура. Многие легенды Муоса зародились именно здесь.

* * *

Светлана и Глина миновали восточный кордон Немига-Холл. Охранники, бывшие рабы, ходили свободно, без цепей. На мосту Светлана глянула в яму. В воде, вверх лицом, плавал тот самый прыщавый юнец-полукровка Джексон, который грозился не выпустить ее обратно без выкупа. Глазницы без глаз смотрели в потолок.

Светлана едва поспевала за широченными шагами Глины. Тот по-прежнему не разговаривал с нею, если не считать грубых замечаний вроде: «Тебя долго ждать?» или «Ты что, заснула?».

Они прошли мимо одного из боковых ответвлений туннеля. Светлане стало тревожно, но Глине она ничего не сказала, чтобы не нарываться на очередную грубость. Впереди включили фонарь:

— Гоу сюда, май фрэндс. Сюда идите, я сказал! Оружие бросать!

Глина схватил Светлану за руку, больно сдавив запястье, развернул ее и потащил за собой, убегая в сторону Немига-Холл. Сзади насмешливо орали с английским акцентом:

— Опа-опа-опа… ай да хорошо бегут… ха-ха-ха…

Глина смекнул, что впереди их ждут. Он шепнул Светлане: «Пригнись и прикрывай», — сунул ей свой арбалет, выхватил из ножен меч, выключил фонарь и побежал вперед, к предполагаемой засаде. Патрульные вышли из бокового туннеля. Они слышали, что к ним кто-то бежит, но в темноте не видели — кто. Щелкнули арбалеты. Стреляли наугад и поэтому не попали. Кто-то включил фонарь, и тут же выстрелил арбалет Светланы, направленный чуть выше источника света. Человек вскрикнул, фонарь выпал из его рук и покатился по полу туннеля. Теперь видно было, что, кроме корчившегося на земле, туннель загораживали еще трое солдат, двое из них — в американской форме. Светлана выстрелила еще раз, уже из арбалета Глины. Второй американец упал со стрелой в груди. В это время к растерянным арбалетчикам подскочил Глина и нанес два смертельных удара своим мечом. Путь назад был свободен.

Но Светлана не успела этим воспользоваться. Услышав заминку, их преследователи бросились на выручку своим и напали на оставшуюся без прикрытия девушку. Ей заломили руки, приставили к шее стрелу взведенного арбалета и направили в лицо фонарь. С тем же американским акцентом один из них крикнул:

— Эй ты, бульбаш! Кидай меч, иди сюда, говорить будем. Не придешь — твою герл убивать будем.

— А мне она — похрен! Оставьте ее себе или закопайте. Она не моя, и мне не нужна. Мой меч мне нужнее. По-ка-а-а!!!

Послышались шаги убегающего человека.

Американцы дернулись следом, но потом передумали — вспомнили, как только что этот тип прирезал их товарищей.

Светлана, скрипя зубами, прошептала: «Сволочь!». Один из американцев подтвердил:

— Точно, сволочь. Плохой френд у тебя. Велел тебя закапывать. Значит, будем закапывать — хорошо подсказал! Но сначала будешь нам говорить, кто такая, откуда такая.

— Я торговка из Центра.

— Врешь. Не из Центра ты. Если из Центра, были б у тебя нашивки с цифрами. Ты не американка — их всех знаю. Ты не раба — нет клейма. Ты не диггерка — диггеры по большим туннелям не ходят, и по двое не ходят, и не одеваются так. Остается одно — ты есть партизанка. И стрелять хорошо умеешь, как партизанка. Ты со своим другом наших людей убивала. Это есть плохо. Еще хуже, что ты идешь из Немига-Холл, а там американцев, наших белых братишек, убивают. И настало это после того, как туда отряд непонятных солдат с какой-то бабой пошел. И я думаю, что ты — та самая баба. А может, ты хочешь король наш любимый убить и наше Мавританское королевство захватить? Ну, смотри, мы будет тебя долго пытать. Ты нам расскажешь вся правда, а потом тебя закопаем, как твой плохой друг просил.

Светлана рассматривала смуглые лица говоривших. Так и есть — это мавры. Среди населения Америки, натурально, были афроамериканцы, а проще говоря, негры. Пока шла Американская война, цвет кожи не имел значения. Но в мирное время вековые предрассудки при ограниченности ресурсов опять дали о себе знать. Белокожие считали, что они заслуживают больше благ, чем «черномазые». Между черными и белыми начались столкновения. Покойный президент, дабы избежать никому не нужной гражданской войны, выделил неграм на правах автономии три дальних поселения.

Со временем афроамериканцы нашли себе жен-белорусок, и новое поколение «чернокожих» уже представляли сильные мулаты и красивые мулатки. Называть их «неграми» в Муосе считали неудобным, и поэтому остановились на слове «мавры». Неграм это понравилось, и они стали именовать свою территорию Мавритания. В качестве государственной системы они выбрали королевское правление, и таким образом, в минской подземке появилось Королевство Мавритания. Возглавлял Королевство выборный король. Формально между расами в Мавритании было равноправие, вот только наверх шли одни белые, чернокожим король это делать якобы запрещал.

Мавры не были агрессивны, не вели захватнических войн и даже поначалу активно торговали со всеми цивилизованными государствами Муоса. Но из-за смешанных браков, от которых рождались мулаты, сокращался удельный вес белокожих, а значит, и работников, выходящих на поверхность. Да и смертность среди белокожих из-за облучения была высокой. Поговаривали, что эту проблему мавры решают за счет похищения людей, а также захвата бродяг и диких диггеров. Но так ли это — точно не знал никто.

Мавры связали Светлане руки, больно стянув их за спиной, и повели к развилке туннелей. Послышался надрывный детский крик. Мавры бросились на голос, держа пленницу под руки. Они вбежали в боковой туннель и увидели свет фонаря. Фонарь лежал на полу и освещал что-то длинное. Попытались приблизиться, но тут знакомый голос (это был Глина) приказал им остановиться. Светлана рассмотрела, что на полу лежат два мальчика-мавра, привязанные друг к другу веревкой. Верхний парнишка с ужасом смотрел на офицера, стоящего рядом. Тот держал в руках поднятый меч, обращенный острием к лежащим внизу детям. Если тяжелый клинок Глины выпадет у него из рук, он пронзит детей насквозь.

Светлана поняла: на самом деле предательство Глины было хитрым маневром. Усыпив бдительность мавров, он пробрался в ответвление туннеля, надеясь устроить там засаду. В туннеле он наткнулся на двух темнокожих подростков. Отцы уже начали брать их «на охоту», но в опасные моменты оставляли отсиживаться в спокойном месте. Глина без труда обезоружил и связал детей, решив воспользоваться ими для освобождения Светланы. Он хладнокровно произнес из глубины туннеля:

— Стойте там. Я думаю, вы поняли, что случится, если я специально или по неосторожности выроню меч. Нам всем надо постараться, чтобы этого не произошло.

— Отойди от моего сына! — взволнованно сказал один из мавров. — Чего ты хочешь?

— Я передумал насчет девушки. Пожалуй, она мне все-таки нужна.

— Забирай ее и уходи!

— По голосу слышу, что ты надеешься обмануть меня. Если я отступлю на шаг от этих крысенышей, ты не задумываясь нас расстреляешь. Так не пойдет.

— Что ты предлагаешь?

— Во-первых, отпусти ее. Дальше: пусть твой малый громко считает до ста. Если все пойдет нормально, я отойду от пацанов. Захотите со мной драться после — валяйте. Детей я не трону. Согласен?

Мавр подумал, потом ответил:

— А что мне остается?.. Развяжите ей руки. А ты, сынок, громко считай, как просит этот господин…

Светлане развязали руки. Она что-то хотела сказать Глине, но тот ее перебил:

— Слушай сюда! Сейчас ты побежишь. Так быстро, как только можешь. Обязательно передай Ученому Совету и лично моему отчиму Буковскому, что я выполнил его приказ — охранять тебя, пока жив сам.

— Так ты…

— Я ношу фамилию своей матери, — перебил ее офицер. — Так, видишь ли, пожелал отчим, чтобы не давать мне преимущество перед прочими молодыми офицерами. К тебе я был приставлен против своей воли. Больше я для тебя ничего сделать не могу, да и не особенно хочу. Дальше выпутывайся сама, как знаешь.

Светлана стояла, пораженная. Смысл слов Глины медленно доходил до нее. Значит ее учитель, Член Ученого Совета Центра Владимир Буковский, послал своего приемного сына охранять ее в этом походе! Того самого сына, которого когда-то, при их разговоре в бункере, предлагал ей в женихи!

А Глина уже кричал:

— Я сказал, иди!!! Чего встала?! Сейчас брошу меч, и всем кранты! Беги, стерва!

Светлана развернулась и быстро побежала. Она убегала от крика этого непонятного человека, который ее так ненавидел и вместе с тем умирал за нее. Она слышала громкий счет мальчика.

Было страшно, ужасно страшно. В ушах стоял злой крик Глины: «Беги, стерва!» Но куда она бежит? Где Игорь? Где Майка? Кругом смерть, горе, страдания… Боже, почему ей нельзя побыть счастливой хоть один день?!

Впереди послышался или почудился топот. Страх сковал тело, ноги подкосились. Девушка села у округлой стены туннеля и обхватила руками колени, уткнув в них лицо. Нервы сдали, и Светлана зарыдала в голос. Надоело! Пусть делают с ней, что хотят! Но никто не подходил.

Светлана снова вспомнила Игоря — в последние недели она думала о нем постоянно, особенно в трудные минуты. Она представила его добрый, немного наивный взгляд. Вспомнила, с каким нежным трепетом он относился к ней — своей женщине. Так не умел ни один мужчина Муоса. Какой он стеснительный и одновременно смелый… У него есть цель, и он упрямо и честно идет к ней.

«И у меня есть цель! Ведь я обещала, я поклялась… Я должна идти! Мы спасем этот несчастный Муос!»

Страх не исчез, зато появились силы. Светлана поднялась и, перебарывая себя, зашептала, потом заговорила вполголоса, а потом — и в полный голос: «Господь — Пастырь мой. Я ни в чем не буду нуждаться… Если я пойду и долиною смертной тени — не убоюсь зла, потому что Ты со мною…».

Топот послышался снова. Но теперь это существо: человек, животное или призрак — удалялось. А Светлана шла прямо — навстречу своей судьбе.

Вскоре громкую молитву одинокой девушки услышали удивленные дозорные с Нейтральной.

* * *

Почти каждый вечер на станции проводилось прилюдное осчастливливание новых пленников и новорожденных. Это сопровождалось обязательным сбором большей части населения «гнезда», присутствием Трех Прародителей и неизменными речами Миши, проповедующего скорый и полный захват Муоса, Москвы и всей Земли. Ленточники, наблюдая процедуру пересадки бывших в употреблении или только что отделившихся червей, впадали в состояние экстаза. Они кричали, смеялись, плакали, хлопали в ладоши, топали ногами; некоторые визжали и от восторга теряли сознание. Трудно поверить, что у этих людей когда-то были другие жизненные интересы: они любили, мечтали, учили хорошему детей, старались сделать этот мир лучше. Теперь все для них утратило смысл — они пребывали под мороком любви к безмозглым низшим существам.

Кудрявцева и Расанова неизменно тащили созерцать эти оргии. На их глазах «осчастливили» всех их боевых товарищей; на операции приводились также и захваченные жители Америки, где уже в открытую шла война. Еще более ужасной была процедура пересадки червей годовалым малышам. Дети кричали, а толпа от их воплей впадала в экстаз. А двух москвичей, видимо, как самых важных персон приберегали для финальной сцены.

Радист по-прежнему отказывался есть и пить, отдавая свою воду и пайку товарищу. Тот сначала не хотел брать, но потом согласился. Несмотря на то, что оптимизм Александра поугас, в отличие от Радиста он не видел смысла в самоубийстве.

В свободное от «зрелищ» время они лежали в клетке, прикованные к полу. Радист потерял счет дням: сколько они были в плену — неделю или месяц — он определить не мог, да и не задавался этим вопросом. Расанов сначала пытался о чем-то говорить с Игорем, но тот отвечал неохотно и односложно, а чаще просто молчал, уставившись в одну точку. В конце концов Расанов решил, что у юноши от всего пережитого «поехала крыша», и бросил свои попытки.

Охранники доложили Мише о голодовке Радиста. Носитель Третьего Прародителя незамедлительно вызвал врача — того самого, который осуществлял пересадки. После осмотра тот сообщил, что у Радиста сильное истощение. Миша безуспешно уговаривал пленника отказаться от голодовки: Радист ничего ему не отвечал. Тогда опять пришел врач и несколько дюжих ленточников. Они разжали челюсти Радиста, засунули ему в пищевод тонкий шланг и через него принялись вливать какую-то мутную жидкость. Радист чувствовал себя изнасилованным, и ко всему прочему шлангом ему повредили горло. Однако Игорь решил не сдаваться и продолжал упрямо отказываться есть и пить, несмотря на уговоры Миши и Расанова. И унизительная, болезненная процедура повторялась.

Однажды Миша привел с собой бывших уновцев, а теперь — новоиспеченных ленточников. Они часами сидели с Радистом, якобы для поддержки, и рассказывали о необыкновенном блаженстве, которое им недавно открылось. Было трудно поверить, что это его недавние боевые товарищи. Но Радист молчал и теперь — он пребывал в постоянном ступоре, спасающем его от кошмарной действительности.

От голода, жажды, переживаемого кошмара явь начала сливаться со сном и бредом. То Игорь спорил со своей матерью, которая утверждала, что ленточники — это идеал нацизма. То к нему опять приходила смуглянка со спиленным черепом, которая просила заняться с ней любовью. То он сам, уже будучи ленточником, делал надрез на шее Кати и вставлял туда почему-то свой палец, да еще отрезанный от ноги. В других кошмарах он присутствовал на церемонии осчастливливания пленников в роли Миши и пытался отговаривать несчастных принимать к себе в шею червя. Иногда к нему в клетку приходила Светлана. Тогда он успокаивался, ему становилось хорошо. Но как только он пытался прикоснуться к любимой, ее образ рассеивался.

В редкие минуты возврата сознания Радист, чтобы заглушить тяжелые мысли, повторял про себя короткую молитву, которой его научила Светлана: «Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй и спаси…». Это отгоняло мысли и давало крошечную надежду: а вдруг Тот, Которому он так безответно молится, существует на самом деле?


Однажды, на пике бредового состояния, ему послышался вой. Это был ужасный, пронизывающий все существо звук, какого в реальности Кудрявцев никогда не слышал. На станцию ворвались чудовища. «Демоны», — отрешенно подумал Радист. Один демон остановился у клетки и горящими глазами посмотрел на пленника. Он отдаленно походил на собаку средних размеров, но на нем вообще не было шерсти; бледно-розовая дрожащая шкура, обтягивавшая мускулистые лапы и худое туловище, была покрыта коричневыми бородавками и ярко-красными пятнами. Вытянутая голова имела огромную челюсть с выступающими клыками. Вместо ушей — бугорки. И страшные, алчные, горящие глаза. Чудовище бросилось на клетку, встав на задние лапы, и секунду эти два красных глаза смотрели на Радиста, приводя его в оцепенение. Потом демон щелкнул челюстями и тут же загрыз охранника, попытавшегося ударить его мечом.

Этот бред был самым затяжным, и Радист воспринимал его почти безучастно. Демоны ревели и рычали. Они двухметровыми прыжками носились по платформе, нападая на людей. Ленточники метались по станции и вопили, почти так же громко и пронзительно, как нападавшие. Отдавал какие-то команды Миша. Ленточники выпрыгивали из своих жилищ, пытаясь отстреливаться из арбалетов и отбиваться мечами. Но омерзительные твари как будто повисали в воздухе после броска и перекусывали шеи растерявшимся людям. А еще они не останавливались. Ни на секунду.

Миша, собрав вокруг себя десятка два бойцов, которые ощетинились во все стороны арбалетами, копьями и мечами, шел по направлению к клетке, заградив весь коридор между хижинами. Он отдавал команды, подбадривал ленточников. Сразу два демона бросились на Мишин отряд, но один замертво упал, иссеченный мечами, а второй, с двумя арбалетными стрелами в спине и боку, отползал, жалобно скуля. В это время крупный демон по лестнице взобрался на второй, а затем третий этаж хижин. Разбежавшись, он неожиданно прыгнул в центр шеренги, прямо на Мишу, и перегрыз ему горло. Спустя секунду демон кромсал уже второго ленточника, разрывая его тело когтями и клыками. Строй без предводителя рассыпался.

В другой части станции спешно собирались и строились ленточники под руководством Первого. Двигаясь плотным строем и непрерывно стреляя из арбалетов, они оттесняли демонов, которые, рыча, пятились к клетке.

Со стороны туннелей выскочило еще с десяток кошмарных тварей, а за ними — толпа людей странного вида. В руках у них блестели зубчатые полудиски, которыми они рубили попадавшихся на пути ленточников. «Слуги демонов», — безучастно подумал Радист. Слуги дали арбалетный залп, метнули дротики, после чего бросились к клетке. Пока ленточники пребывали в замешательстве, демоны и слуги, обежав клетку, стали вокруг нее плотной стеной и отбивались от нападавших. Один из них тяжелым молотом сбил замок, после чего трое или четверо влетели внутрь и при помощи каких-то приспособлений сняли оковы с н